Красавчик

Борька не может точно сказать, когда это началось. Месяц назад, может, два? Просто в один из вечеров Марк возвращается позже обычного. Этому можно было и не придать значения — такое случалось раньше. Если бы не запах. Обычно от Марка пахнет горьковатой туалетной водой, от которой немного пощипывает нос и хочется чихнуть, что Борька обычно и делает под его смешки. Но в этот раз пахнет иначе. Чем-то сладким, почти приторным, незнакомым. Этому может быть тысяча объяснений. От самого банального до невероятного, и Борьке с его развитой фантазией не составляет труда продумать каждое. Но он, конечно же, представляет худшее — Марк ему изменяет. Представляет так ярко и четко, что этот новый запах становится его навязчивой идеей. Он мерещится ему везде — на футболке, брошенной посреди кровати, на рюкзаке, оставленном в коридоре, на коже Марка, когда тот вновь и вновь приходит позже обычного. — Прости, задержался, ты, наверное, голоден? — улыбается Марк, стоя в дверях, а Борька смотрит на его зарумянившиеся щеки и горящие глаза и чувствует, как к горлу подкатывает из-за этого чужого шлейфа сладости, вновь ворвавшегося в их дом. Он не может спросить прямо. Просто не может. Только прижимается к груди Марка, когда тот лезет обниматься, и старается не вдыхать слишком глубоко. Боится, что тот заметит странность в его поведении и испугается, опять потащит по врачам, которые не скажут ничего вразумительного — хронический стресс, плохая наследственность, весна, у всех сейчас обострение. Это точно ни к чему. Марк и так знает, что он проблемный, не стоит ему об этом лишний раз напоминать. И Борька собирается с силами, ластится, будто его не смущает, что и на нем остаются чужие сладкие отпечатки, чуть ли не мурчит от удовольствия, когда Марк прижимается губами к его лбу. Уговаривает себя не думать, не представлять, что есть кто-то третий, фантомно витающий в воздухе между ними. И это срабатывает. А потом он находит волос. Прямо на подушке Марка. Прямо там, где обычно лежит голова самого Борьки, пока его не отталкивают на свой край кровати. У Марка короткий светло-русый ежик, сам Борька рыжий. Найденный волос — черный, жесткий, свернутый полукруглым завитком. Чужой. Слишком заметный на белой наволочке — будто его нарочно там оставили. И Борька до самого вечера не сводит с него глаз. Ему страшно. Его так много раз предавали, что он не может отделаться от мысли, что это произойдет снова. Он так изводит себя за день, что у него не остается сил выйти в прихожую, когда щелкает замок. Марк находит его в спальне, неторопливо и молча стягивает приторно пахнущую футболку и джинсы, ложится рядом, притягивает к себе и долго молчит, уткнувшись носом в шею. Глубоко дышит, прикрыв глаза. Гладит по голове. — Ну чего ты загрустил? — спрашивает он ласково. — Пошли ужинать… И Борьку отпускает. Волос мог пристать где угодно. В общественном транспорте или на работе. Это просто волос, в нем нет никакой угрозы. У них все будет хорошо. Он почти верит в это, утыкаясь носом в плечо Марка, слушая ровное дыхание и позволяя себе на несколько минут расслабиться. Тепло чужого тела обволакивает, успокаивает, и сладкий запах будто бы отступает, растворяется в привычном, знакомом. А потом у Марка звонит телефон, и он уходит на кухню. Борька не может разобрать слов, но он слышит интонацию — плавную, мурлыкающую, нежную. И все возвращается. Возвращается это тянущее, гнетущее чувство, как перед чем-то плохим, что уже случилось, но еще не до конца стало реальным. Он замечает, что Марк почти не расстается с телефоном. Обычно он пялится в экран, смахивая вверх, чтобы перелистнуть очередное видео, теперь же все чаще его пальцы порхают по стеклу, а на лице появляется глупое, почти влюбленное выражение. Борька пытается привлечь его внимание, тянется ближе, ловит взгляд. Марк на секунду отвлекается, улыбается ему — так же, как всегда, проводит ладонью по голове. — Сейчас, — тихо говорит он, и в этом «сейчас» нет ничего тревожного. Только просьба немного подождать. Но телефон остается в его руке, а мысли явно где-то далеко. А потом он просто не приходит домой. Всю ночь Борька ждет у окна. Ждет, когда двор ослепит знакомый свет фар, когда машина Марка встанет на парковке у дома и сам он поспешит к подъезду, но этого не происходит. Он слоняется по квартире словно привидение. Зачем-то проверяет раз за разом комнаты, будто Марк может материализоваться там, миновав дверь. Будто все это обычный ночной кошмар. К полудню следующего дня, когда терпение уже на исходе, в подъезде слышатся шаги двух пар ног. Когда, скрипнув, открывается входная дверь, Борька уже стоит в прихожей, не зная, спрятаться ли ему в глубине квартиры или кинуться на встречу. Он обижен, зол и напуган. Он надеется, что всему происходящему есть простое и понятное объяснение. — Боренька, прости меня, мой хороший, — тянет Марк, как только замечает его. Вслед за ним в узкий коридор шагает незнакомец с темными вьющимися волосами и сладким запахом, который Борька узнает моментально. — Все в порядке, ты зря переживал. — Чужак улыбается, когда Марк наклоняется к Борьке и подхватывает его на руки, прижимая к себе. — Борис, красавчик… — Борька слышит восхищение в его голосе и в принципе согласен, но, заметив тянущуюся к нему ладонь, прижимает уши к голове и рычит так угрожающе, как только умеет. Внутри него все еще горят не потухшие ярость и страх. — Он очень ревнивый, — шепчет Марк, успокаивая его прикосновениями. — Тогда мне стоит извиниться, что украл его хозяина на целую ночь? — смеется чужак. Борька смотрит на Марка и замечает, как счастливо и смущенно тот улыбается, как блестят его глаза, как алеют опухшие губы. Он чувствует новый запах — животный, мускусный, смутно знакомый. Они с незнакомцем пахнут теперь одинаково. — Он принимает извинения, — говорит за него Марк. Борька ничего не принимает, но прижимается к нему крепче. Он любит Марка. Дольше и сильнее, чем этот новый человек. И Марк все еще принадлежит ему. А с этим кудрявым он как-нибудь разберется. Пусть только попробует оставить ботинки в прихожей.