Маленький принц

«Мы носим своё прошлое в себе — в шрамах, которые никогда не исчезнут, но будут напоминать о том, что детство осталось в детстве... По крайней мере, до тех пор, пока мы не столкнёмся с ним снова.

Лицом к лицу»

***

Дежавю. И воздух, горевший в лёгких, как подожжённый бензин. За спиной наливался шумом гул преследования: стук лап по сухому асфальту, захлёбывавшийся лай собаки, крики проклятых и неопознанные, странные звуки, что заставляли волосы на теле вставать дыбом. Дэмон бежал, держа на руках ребёнка, который замедлял движения больше, чем Дэмон мог себе представить. Ему казалось, что он и вовсе не бежал — шёл быстрым шагом, и его — их — вот-вот догонят, и конец, всему конец, абсолютно всему. Оборвётся всё то, чем он дорожил, что хранил за прочной клеткой рёбер и что наполняло его жизнь смыслом, да и сама жизнь тоже вот-вот оборвётся, и не только его! Навсегда, и ничего уже не сделать. Сожаления пронзали сердце Келлермана острым стыдом и не менее безжалостным чувством вины, как осколки выбитого по неосторожности стекла. Если бы он послушал Тэнэ… Если бы он добросовестно выполнял одну-единственную свою обязанность… Если бы он не был таким упёртым придурком… Если бы Тэнэ не защитил его… Господи, Тэнэ, чёрт бы тебя побрал!!! Дэмон мог бы использовать свою регенерацию, ему же ничего не было страшно с этим умением, и именно для такого, мать его, момента, он и не пил таблетки, когда они приходили сюда! Воспоминания не отпускали: Дэмон словно вернулся в прошлое, узнавая те же локации; словно переигрывал старую игру, но уже от другого лица: теперь не он был тем, кого держали на руках, кто замедлял движения и кого нужно было защищать. Агрх, в кои-то веки, но Дэмон не хотел, чтобы это произошло так! Тэнэ смог их тогда спасти благодаря своей исключительной выдержке и множеству счастливых обстоятельств — эффект неожиданности, дезориентация проклятых, уменьшение их количества, второкурсники на железной дороге... Тэнэ бежал медленнее, и они даже так смогли оторваться, да, вот только в прошлый раз за ними не бежала грёбаная гончая! Дэмон нёсся быстрее, чем тогда бежал Тэнэ, но никаких счастливых обстоятельств не происходило. Напротив, Келлерман ощущал, что сложность повысилась в несколько раз: ребёнок по весу явно превосходил вес курицы, и становилось действительно тяжело — Дэмон не знал, сколько уже так бежал. К тому же тогда он в облике курицы подбадривал Кёнига, во всяком случае не мешал, а ребёнок на его руках сейчас не переставая плакал и кричал, и Дэмон при всём желании не смог бы оторваться от преследования, потому что эти рыдания не позволили бы им затеряться. Неужели всё это было бессмысленно?.. Неужели они вот так и умрут?.. Если бы не адреналин, кипятком проносившийся по венам, Келлерман точно взвыл бы от отчаяния. По вискам и спине тёк пот, футболка облепляла его, словно Дэмон только что вынырнул из воды. Он и ощущал себя так: замедленным, утяжелённым, и ко всему прочему ребёнок извивался и не замолкал, и Келлерман просто не знал, что ему делать, кроме как продолжать бежать. Он крепко прижимал к себе мальчика, ощущая внутри желание утешить его, успокоить — хотя бы ради их собственных жизней! — но тогда сбилось бы дыхание, а Дэмон не мог сейчас рисковать ни в коем случае: их надежда на спасение держалась на ёмкости его лёгких, на его выносливости, на его ногах и руках. Рассеянная дорожка деревьев чётко врезалась в сознание, ощущение дежавю било в груди, горело, как скукоживавшийся на огне пластик, как лихорадочная, тлевшая мысль: «Если повезло тогда, то повезёт и сейчас?» Пожалуйста, пожалуйста, пусть им повезёт, пусть им повезёт! Пусть будет хоть что-то, что их спасёт, хоть что-то! Но к ним приближались. Дэмон чётко слышал, что лай становился всё громче, как и чужие голоса. Паника рывками усиливала его бег, стучала в ушах, а его сердце билось так громко, что этот звук почти оглушал его… Или не он? Когда Дэмон, ведомый одним своим чутьём, вырулил к железной дороге, то увидел вдалеке приближающийся поезд; и безумная, абсолютно сумасшедшая и абсолютно неадекватная мысль стрельнула в него, точно удар тока, пронзив каждый его нерв и словно по новой запустив его сердце. Дэмон побежал навстречу поезду. Это был единственный шанс. Он как мог закрыл одеждой и руками уши ребёнка, — тот и сам прижимал свои маленькие ладошки к голове, — чтобы тот банально не оглох от шума, что издавал поезд, и от этого сверхъестественного гула, от которого дрожали, почти вибрировали железные рельсы. Келлерман и себе бы закрыл уши, да только нечем и некогда. Ребёнок явно стоял в приоритете, ведь тот, ну... был ребёнком, к тому же не мог регенерировать, превратившись в курицу… Машинист, ещё с самого начала заметив его, сигналил не переставая, и Дэмон краем глаза заметил недалеко железнодорожный регулировочный фонарь, мигавший сейчас красным светом, предупреждая о приближающемся поезде. Мигание сбивало невыносимо. Дэмон скорее чувствовал, чем слышал, как проклятые позади — левее от железной дороги — находились в полнейшем шоке от его действий, наверняка сочтя его за самоубийцу. Тем было лучше, безопаснее — ведь это означало, что они не догадывались о его плане, несмотря на его очевидность. Поезд скорее всего снижал скорость — Дэмон слышал визг тормозов, почти рассекавших искры. Ветер резал уши вместе с этим визгом, грохотом поезда, сигнальным воем и невыносимым гулом неизвестного происхождения, что исходил от одного из проклятых. И когда эта мучительная какофония, словно оркестр из тысячи расстроенных инструментов, достигла своего апогея, Дэмон вдруг ощутил боль. И боль эта, словно стрелявшая прямиком в мозг, становилась всё сильнее с каждым мгновением, создавая дикий и непонятный то ли писк, то ли треск в барабанных перепонках. Но Келлерман фиксировал изменения будто со стороны: будто этот треск и эта боль принадлежали кому-то другому, струились в теле, которым он просто управлял, когда его сознание находилось где-то вне, заблокированное и пустое, лишнее. Его мышцы, его кости и сухожилия двигались в едином ритме, ведомые силой настолько мощной, что она чувствовалась каждой клеточкой, каждой порой, проходя через лёгкие и втекая в лимфу, смешиваясь с ней, управляя, подчиняя себе абсолютно все процессы и даже эту боль. Не зная усталости, не зная истощения — всё оставалось подверженным тяжёлой, древней силе, мирно спавшей в мозге каждого живого существа, ожидая своего часа, чтобы оживить все импульсы, обострить все рефлексы, но в человеке — пробудить ещё и то, что сделало его венцом эволюции, стоявшим на верху пищевой цепи. И, может, Дэмон и не умел превращаться в гончую; может, у него было отстойное проклятие, при всём желании не напоминавшее суперсилу, но у него была обычная сила, человеческая, не являвшаяся сверхъестественной — наоборот, являвшаяся самой естественной, вбитой в его кровь и ДНК миллиардами живших до него людей. Дэмон оказался в меньшинстве и в проигрышной позиции, зато он обладал мотивацией более превосходящей и оправданной по меркам эволюции, чем желание проклятых догнать его:

Спастись и спасти. Защититься и защитить.

Дэмон бешено глотал воздух вместе с дорожной пылью, вращал глазами, цепляя каждую частичку реальности, каждый опасный и безопасный факторы. Главное успеть, главное не сделать это слишком поздно, главное не сделать это слишком рано. И так и так — верная смерть. В одном случае — под колёсами, будучи раздавленными всмятку огромным механизмом; в другом случае — в руках проклятых, будучи разорванными в клочья их оборотнем-гончей или чем похуже… Дэмон навострился, и все его органы словно пересобрались заново, как тысячи перекатившихся чешуек древнего теропода. Он без труда игнорировал все мешающие факторы, они выцвели и поблекли: существовала только эта дорога, только деревянные шпалы, только мчавшийся на него поезд… Осталось пару секунд, вот, ещё немного, и… Сейчас! И Дэмон сиганул вправо. Через мгновение поезд пролетел за его спиной, отрезая от него проклятых, что остались по другую сторону железной дороги, и окатывая плотной и горячей волной воздуха. Дэмон скатился с небольшого оврага по траве, инстинктивно вжимая в себя ребёнка таким образом, чтобы все кочки, неровности и камни попали по локтям и выгнутой спине самого Дэмона. В эту же секунду он и вспомнил о ребёнке. Когда они наконец остановились, Келлерман тут же поднялся, рывком, всё ещё не имея возможности утихомирить бешеное дыхание и не менее бешено бившееся сердце. Он быстро оглядел мальчика на предмет неестественного положения рук, ног, кожи, глаз, лица, но, не заметив ничего жизненно опасного, только сильную бледность и очень явный, сильный шок, рывком притянул его к себе обратно. Поезд позади всё ещё слышался отчётливо, он всё ещё загораживал их; руки кололо влажной осокой, прилипшей к футболке вместе с грязью и веточками; на шею что-то стекало с правой стороны, влажно склеивая волосы, но Дэмон поднялся и снова побежал, чувствуя каждую мышцу в своём теле и радуясь, что ребёнок больше не кричал, а вцеплялся в него мёртвой хваткой. У Келлермана не было времени размышлять о том, насколько это плохо или хорошо для самого ребёнка. Всё сейчас сузилось до жестокой и грубой необходимости добраться домой живыми, несмотря ни на что, без жеманной заботы, без осторожной внимательности. Себя Дэмон вообще не жалел: перемахивал через лестницы, чувствуя удары от приземления всеми костями; бежал настолько быстро, насколько сейчас позволяли его силы, и даже быстрее, несмотря на то, что ветер острыми ледяными иглами прокалывал его мозг через правое ухо — насквозь, заставляя что-то внутри шипеть и даже булькать, словно перетекая из одного места в его черепной коробке в другое. Во рту ужасно пересохло, ноги не чувствовались от слова совсем, однако Дэмон не придавал этому никакого значения, всё ещё ощущая своё сознание где-то далеко, за плотными жгутами горевших мышц. Келлерман рекордно быстро оказался у своего дома. Он не считал, сколько ушло времени: оборачивался и передвигался дворами, чтобы никто под покровом сумерек не увидел бегущего подростка с ребёнком и не вызвал полицию. Когда кто-то всерьёз бежит — это всегда страшно. Если кто-то бежит с ребёнком на руках — страшно вдвойне. Оказавшись у своей входной двери, Дэмон почти воткнул ключ в замочную скважину, чуть не разломав внутренний механизм, и распахнул дверь. Стремительным движением он закрыл за собой, хлопнув так громко, что посуда на кухне задребезжала, а побелка слегка осыпалась ему на голову. Дэмон не обратил на это никакого внимания. Он рванул в свою комнату и запер дверь, внутренне чувствуя облегчение, что никого не было дома. Вопросов стало бы слишком много. К посуде, к потолку и к ребёнку на его руках. И только когда в нос ударил запах собственной комнаты, успокаивающий и знакомый; когда на глаза попался беспорядок, что они оставили с утра: упавший на пол тигриный плед, бумажки, одежда, таблетки; когда снова — синяя лава-лампа, плакат «Deepsix», картина с подсолнухами, фотографии на полках, джойстики на красном кресле-мешке, — тогда Дэмона и отпустило, словно разом оборвавшиеся нити шарнирной куклы. И в ушах схлопнулась тишина. В которой оказалось слишком много новых звуков. Он сполз по двери на пол, не обратив внимания на то, что ребёнок тут же покинул его. Слыша лишь то, как громко билось собственное сердце; как громко вырывалось из груди хрипящее дыхание. Ощущая, как стыла плёнка пота на коже. Всё ещё видя перед глазами красное мигание фонаря... бесконечно убегавшие назад шпалы... и поезд... Поезд, который Дэмон теперь видел так отчётливо, словно ослепившую его вспышку, оставшуюся на внутренней стороне век неугасимым пятном. И вдруг ощутил неподдельную тошноту: его тело одолела крупная дрожь, словно остаточно сохранив в себе вибрацию рельс. И почему-то разом стало очень плохо и очень больно во всех местах. Треморной рукой он инстинктивно прикоснулся к правому уху и увидел на пальцах кровь, смешанную с какой-то бесцветной жидкостью. Глаза Дэмона расширились, и через секунду после короткого осознания того, что с ним случилось, его словно окунуло в ледяную прорубь страха: он задрожал ещё сильнее и, словно предвидев или исполнив самосбывающееся пророчество, ощутил, как на пострадавшее ухо навалилась такая боль, что он тут же дёрнул рукой к голове и взвыл, сжавшись в один грязный, трясущийся комок. Дэмон царапал ногтями кожу головы и впивался в неё до глубоких отметин, и, кажется, издавал какие-то стонущие звуки, которых сам больше не мог услышать. Через несколько секунд адских мучений Дэмон наотмашь ударил себя в нос. У него не было никаких моральных сил искать апельсины или кошек: от механического повреждения слизистая носа повредилась, и Дэмон тут же оглушительно чихнул, испытав боль в ухе настолько сильную, что на пару мгновений он словно полностью оглох и ослеп, как от приступа мигрени, и тут же потерял сознание. Боль не закончилась даже тогда, когда он превратился в курицу. По крайней мере, это было её эхо, которое медленно угасало и успокаивалось, как разравнивавшиеся круги на беспокойной воде. Превращение непонятным образом вернуло его в сознание, хоть и после этого Дэмон не оставался уверенным в том, как быстро это произошло: он чувствовал, будто лежал у двери несколько часов. Состояние резко улучшилось, и от такой стремительной перемены Дэмон ощутил лёгкую, спасительную деперсонализацию, словно болью и прекращением боли его вышибло из собственного тела и он оказался в чужом. И это не было даже связано с тем, что он буквально сейчас находился в другом теле. Он словно стал другой курицей, если вообще стал хоть чем-то, кроме воспалённого, остывающего сознания, в котором не зарождалось ни единой мысли, даже самой обыденной и посредственной. Только тупое, отстранённое фиксирование реальности: это мой пол, это моё крыло, это моя одежда. Одежда грязная. Комната тёплая. Крыло из перьев. Другое крыло тоже из перьев. Он весь из перьев. Сердце бьётся. Если оно бьётся, если он дышит, значит, он жив. Если он в комнате, значит, он дома. Если он дома, значит, он в безопасности, значит, он в порядке. Он дома. Он добежал. Он жив. Когда ясность мышления наконец вернулась к нему, Дэмон возблагодарил всех богов за то, что проклятие, заставлявшее его становиться курицей, спасло ему жизнь и здоровье уже в какой по счёту раз. Наконец выдохнув, он выполз из кучи своей одежды и вспомнил о ребёнке. Перед тем, как обнаружить его, Дэмон снова испытал прилив резкой паники, ведь пока он тут барахтался, прошло бог знает сколько времени! А если ребёнок повредился? Если ему тоже было плохо? Почему Дэмон не подумал о нём в первую очередь? И он же только что находился перед ним, но сейчас это место пустовало, и беглый осмотр комнаты не принёс никаких положительных результатов! Но он был здесь. Маленький Тэнэ Кёниг, на вид не старше трёх-четырёх лет, завёрнутый в одну свою полосатую кофту, зажался в противоположном углу комнаты и неотрывно смотрел на него огромными, серыми глазами, в которых плескался ужас. Осознание всего произошедшего, что случилось в доме Кёнигов, разом обрушилось на Келлермана, и чужой ужас проник и в его собственное сердце, вместе с кошмарным чувством вины и страхом, от которого тут же помутилось в голове. Отдаваясь той болью, которая не имела ничего общего с телесной. — Господи, Тэнэ, что же я наделал...

Часом ранее...

Рассеянные лучи солнца пробивали мрак пустой комнаты, а в воздухе настойчиво летали пылинки. Дэмон бездельничал в комнате Тэнэ, изучая узор этой пыли: она походила на золотые созвездия, которые постоянно перемещались и светились, как настоящие небесные тела. Час назад он помог Тэнэ поднять сюда ещё одну кучу коробок с личными вещами Хэйка. Они оба надеялись отыскать в них хоть какие-нибудь зацепки на то, как создать маковые таблетки. Таблетки они стали экономить, когда Дэмон, неожиданно для Тэнэ, научился сам справляться с собственными приступами. А после они и вовсе прекратились, что Дэмон никак не объяснял и не комментировал. Тэнэ, естественно, догадывался, что каким-то образом Дэмон узнал о причине, которая вызывала эти приступы... Однако, столкнувшись с неоднозначной реакцией, больше не поднимал эту тему, за что Келлерман был ему безумно благодарен. Всё-таки тот и сам рассказывал Дэмону далеко не всё... И убедить его принимать таблетки с прежней регулярностью у Тэнэ также не получилось. Поэтому таблеток осталось не так уж и мало, но они всё равно когда-нибудь бы закончились — так они оба рассуждали, когда наконец закончился первый курс и стало слишком скучно сидеть дома. Опасность казалась Дэмону намного меньше и преодолимее, когда солнце ласково светило на открытую кожу; когда ветер не нёс с собой ужас перемен, как это происходило осенью, которая только раскрывала зудящую в груди тревожность... Конечно, перспектива провести оставшееся лето в чарующем доме Тэнэ Дэмону ну совсем не прельщала, поэтому они решили сидеть здесь по паре часов в день. Тэнэ, конечно же, думал исключительно об их безопасности, явно не впечатлённый идеей снова драться или убегать... Дэмон же думал о том, что Тэнэ слишком погружался в себя, когда долго находился здесь. И вот Келлерман снова сидел на кровати, облокотившись на свои руки. Те уже дрожали от напряжения, однако он продолжал так сидеть, глядя вверх, на переплетения пыли и света. — Я не знал, что у отца сохранился школьный альбом... — пробормотал Тэнэ, сидевший у бортика кровати рядом с ногами Дэмона — не слишком далеко, но и не вплотную. Иногда Тэнэ задевал его плечом — даже скорее тканью кофты, — и сознание Келлермана на крохотный, едва осознаваемый миг простреливало. — Школьный альбом? — запоздало отозвался Дэмон. — Там он похож на тебя? — К сожалению. Он сел ровно и предпринял попытку заглянуть за плечо Кёнига, слегка коснувшись коленом его руки, но тот уже закрыл альбом и явно не намеревался показывать его. Дэмон успел заметить только потрёпанную коричневую обложку. Кёниг как ни в чём не бывало продолжил разбирать содержимое коробки. Дэмон рассчитывал, что они займутся этим вместе, чтобы сэкономить время, но Тэнэ наотрез отказался, желая всё это делать самому. Он оправдал это тем, что за разбором коробок они могут не заметить, как кто-то вошёл в дом, и потому один из них должен стоять на стрёме. Это действительно было веской причиной... но Дэмон знал, что это было не всё. Что Кёниг, привыкший к честности, привыкший с ним к искренности, специально не акцентировал внимание на том, как ревностно скрывал то, о чём всё ещё не имел ни малейшего понятия... Словно ничего особенного не происходило. Но это стояло в воздухе. И сверкало заметнее, чем пыль. И Дэмон пока что молчал об этом, отдыхая от многочасового стояния у окна. Тэнэ предлагал ему поднять один из стульев, чтобы не мучаться, или и вовсе дежурить внизу, но Келлерман отказался. Ещё на улицу сослал бы его... А что, там более лучший обзор! И сейчас, сидя на кровати, он заворожённо и подавленно наблюдал за мерцающей в воздухе пылью, которую поднимал Тэнэ, отряхивая ещё один кусочек чужой истории. Не такой чужой, какой она являлась для абсолютно постороннего человека вроде Дэмона, но такой же далёкой, чёрствой и бескомпромиссной, какой и ощущалась ими обоими — он был уверен. Эти сальные грязные коробки по-другому и не могли ощущаться... И Келлерман никак не мог объяснить, но он чувствовал, как отторжение и холодный, хрупкий интерес сковывали Кёнига, как корочка льда, что прорастала внутрь всё сильнее и сильнее, отдаляя Тэнэ куда-то в глубь себя, зажимая его в тиски... И он предлагал Дэмону просто смотреть на это. Ха... Может, он просто хотел его помучить. Может, он рассчитывал на то, что Дэмон окажется слепым, тупым и равнодушным к нему одновременно. Примерно таким, каким видел его в самом начале. Хотя нет, он не предлагал Дэмону смотреть на это. Даже не так: он не то что не предлагал — он буквально не разрешал даже смотреть. Ну что за ерунда, они были буквально в одной комнате! И все диски, одежда, коробочки непонятно с чем, фотографии, карточки, странные предметы — всё это Тэнэ сразу скрывал за своим плечом, согнувшись и разглядывая. Дэмон хотел бы знать, какое у того было лицо в такие моменты, что это были за вещи и почему Тэнэ всё ещё не разрешал ему притрагиваться, даже смотреть в его прошлое. Крупицы того, что Дэмон замечал, когда Тэнэ не успевал быстро идентифицировать предмет, не давали ему никакой информации. У всех были старые вещи, в том числе и у Келлерманов, но в них Дэмон не видел ничего завораживающего — просто барахло: игрушки Дэмона, старая одежда всей семьи, их с Эбэль детские поделки и рисунки, непонятно кому принадлежавшие куртки, остатки стройматериалов (к счастью, ремонт комнаты в его доме закончился, и Дэмон мог тусоваться там, сколько хотел. Правда, он вместе с семьёй настаивал на том, чтобы туда переехал Тэнэ, но тот всё ещё чувствовал себя «в гостях» и отказывался, как мог, даже если его нахождение в комнате Дэмона в теории было более неудобным в быту для них обоих, и логичнее было поменяться комнатами). В общем, на чердаке в доме Келлерманов хранилось всё то, что Чиэ Келлерман не могла выбросить из обострённого чувства ностальгии и врождённой сентиментальности. Для Дэмона же это всё было обычным складом ненужного и бесполезного... А вот к старым вещам Тэнэ его влекло неумолимо, как к таинственному, древнему посланию; к ещё одной загадке; к ещё одному секретному коду, значение которого Дэмон действительно чувствовал себя способным понять... Хоть бей самому себе по рукам. Любопытство не позволяло ему отводить глаза, скошенные в сторону Кёнига, пытаясь выцепить хоть краешек того, что тот рассматривал и отряхивал. Тэнэ, даже не обернувшись, говорил: — Зарядка для глаз? Или: — Развиваешь косоглазие? Или: — Ищешь в моей стороне проклятых? И тогда любопытство сменялось на чувство лёгкой вины и досады, и Келлерман прекращал глазеть, переводя взгляд наверх, где в полуденных летних лучах танцевала золотая пыль, то и дело слетавшая с неопознанных предметов в руках Тэнэ. Келлерман следил за ней, словно она тоже могла что-то рассказать, подсказать или открыть чуть-чуть больше, чем позволял ему знать Кёниг. Переставая кружиться, тяжёлая пыль медленно-медленно садилась на деревянные угрюмые балки, казавшиеся шероховатыми и необработанными; на кровать; на тёмные волосы Тэнэ, в свете лучей казавшиеся почти пепельными, словно на него опустился миллиард таких пылинок, и он сам тоже стал одним из осколков своего прошлого. Но осколком мутным и острым, через который ничего не разглядишь, только поранишь руки... Калейдоскоп разноцветных предметов, частичек чужой истории, этот серый осколок, — витраж, который Дэмон всё ещё не понимал, так как не видел общей картины... И ничего, в самом-то деле, не видел. Только хотел думать, что это не так. Но старался не лезть. Даже если обида ощутимо царапала горло. Сочувствие вместе с нежеланием причинять дискомфорт царапали Дэмона сильнее, и потому он просто рассматривал комнату, — она тоже молчала, — и снова переводил взгляд на золотые мушки в воздухе. — Дэм. — М-м? — Ты не следишь. Келлерман вздохнул и встал с кровати. Не удержавшись, он мазнул взглядом по вещичке в ладонях Кёнига. Это была какая-то старая чёрно-белая фотография. Словно почувствовав взгляд, Кёниг обернулся с нахмуренным выражением, отчего его лицо стало ещё острее. Келлерман, чтобы оправдать своё непрошеное внимание, неожиданно даже для самого себя протянул руку к его волосам и стряхнул с них пыль. И та снова поднялась в воздух. Вокруг головы Тэнэ будто залетали маленькие звёзды и маленькие спутники, планеты, астероиды... Золотая крошка старых воспоминаний, крутившихся вокруг своего ядра — памяти, хранившейся в голове Кёнига под тысячей замков, за миллионами дверей... За глазами, что являлись единственными окнами туда, где Дэмону, вероятно, никогда не будет места, даже чтобы постоять на пороге, даже чтобы просто посмотреть вскользь и дотронуться до шелухи старых шрамов... Они друзья, и Дэмону достаточно знать то, что он уже знает... верно? Отключившись на пару секунд, Келлерман не заметил, как всё недовольство слетело с лица Тэнэ, словно отлепившийся кусок старых обоев, закрывавших невинно чистую белую стену. — Весь в пыли, — скомкано улыбнулся Келлерман и действительно вернулся к подоконнику. Он медленно оглядел дорожку к дому Кёнигов и пространство вокруг. Никого не было. Как и час назад. Как и день назад. И, вероятно, как и последние месяцы. Они приходили сюда уже третий день подряд, и Келлерману уже становилось скучно. Часами пялиться в окно хоть и приносило пользу по словам Кёнига, но вгоняло в дикую тоску самого Келлермана, которого не устраивало стоять на одном месте столько времени и ничего не делать. Сначала он включал музыку, но Тэнэ это сбивало — как и любые разговоры, чёрт бы побрал этого сосредоточенного зануду — и заставляло того злиться, ведь музыка могла их рассекретить. Поэтому Дэмон регулярно просто садился на кровать, чтобы передохнуть. Может быть, ещё и немного назло... Он нисколько не боялся за них, так как уже давно знал о своей способности к регенерации (и поэтому, к привычному недовольству Тэнэ, не принимал таблеток, когда приходил сюда). К тому же, они снова могли бы спрятаться в шкаф... Гм... Дэмон действительно думал, что Тэнэ позволит ему разбирать коробки вместе с ним, но тот смотрел так сурово и почти холодно, что Дэмон не решался спрашивать дважды. Да и единожды, на самом деле, не стоило... Хоть и слова о доверии звенели у Келлермана в ушах, словно запоздалое эхо, дотянувшееся из воспоминания в той курилке... «Я доверяю тебе, Дэм...». Келлерман сжимал зубы и неосознанно выгибал брови — эта фраза ковыряла его сердце подобно тупому скальпелю. Очень хотелось напомнить Тэнэ о его же словах, но Дэмон не хотел показаться обиженным или капризным, или незрелым, или на что-то там претендующим, ведь, по сути, Тэнэ ничего ему не должен был рассказывать или показывать... Не должен, но мог, — неизменно всё же проносилось в голове. И Дэмон снова стискивал челюсти. Волосы Тэнэ оказались нагретыми, тёплыми от солнца, что светило ему в затылок из окна позади кровати. Ладонь Дэмона словно сохранила это сухое, чужое тепло — оно покалывало на кончиках пальцев. Хрупкое нечто застряло в уголке губ, где-то на развилке между тревожной и робкой улыбками, словно Дэмон не мог определиться, что ему чувствовать. Наверняка его собственные волосы тоже нагрелись, но Келлермана это мало волновало. Тем не менее, он неосознанно провёл рукой по затылку. Заметив, что шум за спиной так и не возобновился, Дэмон обернулся к Тэнэ. Тот так и держал в руках ту фотографию и смотрел куда-то в сторону. Его щёки казались покрасневшими. — Ты там не перегреешься? Вон уже красный какой. Переместись ко мне поближе, тут уже нет солнца, — непринуждённо посоветовал Дэмон, стряхнув с себя выражение лица, которому сам едва давал определение. — Не нужно, — очнувшись, Тэнэ мотнул головой и убрал фотографию. — Тебе же плохо станет, — с сомнением произнёс Дэмон. И отвернулся от окна. — Не станет. — В прошлый раз у тебя голова кружилась, в смысле «не станет»? — Всё нормально. Раздражённо цокнув, Келлерман сделал два больших шага и встал перед Тэнэ. Тот упрямо взглянул на него снизу вверх. Румянец действительно спал. Может, Келлерману показалось, что он был? — Да что с тобой такое? Ведёшь себя как ребёнок. — Это я веду себя как ребёнок? — возмущённо выдохнул Тэнэ и тоже встал рядом с ним. — Определённо, — выцедил Дэмон, сам не понимая, зачем всё это начинает: настолько бессмысленным и странным казался этот спор. Он думал, что на этом всё и закончится, но Тэнэ почему-то неиронично задело это сравнение. — Может, ты скажешь, как мне нужно себя вести, мм? Как должен вести себя взрослый зрелый человек, который уважает чужие границы? — А вот уже в мой огород?! — неверяще воскликнул Келлерман и придвинулся к нему ещё ближе, опасно сузив зрачки. — Может, я буду вести себя как взрослый зрелый человек, если ты не будешь скрывать от меня те вещи, которые уже просто смешно скрывать? Учитывая то, сколько мы прошли. Учитывая то, как сильно я сам впустил тебя в свою жизнь! У меня, знаешь ли, с самого начала не было возможности что-то скрывать от тебя! — Ты сам превратился при мне тогда! — рявкнул Тэнэ, теряя всякую хладнокровность и перенимая от Дэмона такой же уровень вспыльчивости. — А я не только про проклятие! — ...ори про него громче! — ...но и про то, что, впустив тебя в свою жизнь, в свой дом — и нет, я не жалею и не давлю на жалость, я просто говорю! — я не имел выбора, что открывать, а что скрывать! Ты был со мной каждый день... — Дэмон, погоди... — ...был с моей семьёй, со всеми вещами, что меня окружали, с тем дурацким альбомом, который Эбэль показывала тебе каждый раз, когда думала, что я не вижу, и я ничего не мог с этим поделать! Я просто решил, что, возможно, не будет ничего страшного, если ты узнаешь меня. Я решил доверять тебе. Ещё тогда! — Дэм, правда, не до шуток сейчас, внизу... — О каких шутках речь?! А, ну да, вообще-то ты прав. Спустя столько времени ты не можешь подпустить меня к каким-то обоссанным коробкам, в которых лежат даже не твои вещи, это действительно похоже на шутку! И нет, мне не только упёрлось посмотреть, я хочу и помочь, чтобы мы закончили с этим! И чтобы... господи, чтобы я наконец узнал о тебе хоть что-то! Хоть что-то, что принадлежит твоему прошлому! — ДЭМОН! — Какая проникновенная речь. И Келлерман застыл, услышав чужой голос у себя за спиной. Его словно обдало ледяной водой, а в ушах почему-то вдруг загудело. Холодная решимость — последнее, что увидел Дэмон на бледном лице Тэнэ, когда тот рванул в его сторону, заслоняя от непонятного красного свечения. Не позволяя ему сделать это первым. А после история повторилась, только всё перевернулось до наоборот — именно Кёниг защитил Келлермана, именно Келлерман спас их жизни бегством. Но наоборот всё стало не только с этой историей. Прожитые года Тэнэ Кёнига тоже обратились вспять под тем красным лучом, который плотно отпечатал на его лице кромешный ужас и страх. Страх, которого Дэмонтаниэль Келлерман ещё ни разу не видел на его лице, даже во время его потасовок с собственным отцом. Страх, который принадлежал тому Тэнэ, которого Дэмону никогда не доводилось видеть. Страх, с которым смотрел на него маленький мальчик, что сейчас пытался слиться со стеной в чужом доме. Тэнэ больше не узнавал Дэмона. И Дэмон неожиданно понял, что самое страшное заключалось в том, что он тоже больше не знал, кого видел перед собой.