Инклюз. В плену янтарного света.

Город в предрассветные часы напоминал застывший угольный набросок. Этот район, зажатый между старым портом, современным центром и лесной окраиной, всегда жил по своим, замедленным часам. Воздух здесь был пропитан густыми ароматами прелой листвы, речной сырости и свежего дерева. Настоящее «междумирье» — место, где время, казалось, вязло в тумане, лениво приползавшем с набережной. Тишина служила визитной карточкой района, и единственным звуком, осмелившимся нарушить её в это утро, был мерный, уверенный стук молотка. Забор у дома бабушки Рид давно просил мужской руки. Старые доски рассохлись и выгнулись, напоминая обнаженные ребра выброшенного на берег кита. Дарай был именно тем, к кому хозяйка дома обращалась по старой дружбе. Навык этот достался ему от деда — плотника, который до самой старости считал своим долгом обучить внука ремеслу. Старик повторял: мужчина обязан уметь содержать дом в порядке — и неважно, нужно ли просто забить гвоздь или собрать мебель с нуля. Дарай вогнал последний гвоздь. Звук удара гулко разнесся по пустой улице, не встретив сопротивления. Здесь не бывало шумных компаний или лая собак без причины — тишина поглощала всё. Закончив, он вытер пот со лба тыльной стороной ладони, испачканной в древесной пыли. Дарай уже собирался уходить, когда краем глаза уловил движение на заднем дворе. Там, в тени старой, утопающей в цвету яблони, сидел юноша. Он казался совершенно нездешним. Его белоснежная футболка ослепительно сияла на фоне густой зелени заросшего сада, а узкие штаны-карго подчеркивали стройный силуэт. В этом городе, где превыше всего ставили грубую силу и власть, он выглядел непозволительно чистым, почти невинным. И всё же в этом тихом «междумирье» парень смотрелся удивительно органично — такой же редкий артефакт на фоне остального шумного мира. Дарай замер, невольно прислонившись к забору. В нем проснулось острое, почти детское любопытство, будто он случайно наткнулся в лесу на диковинную птицу. Стараясь не шуметь, он толкнул калитку — свежая смазка сработала безупречно, не издав ни единого скрипа. Дарай пошел по едва заметной каменной тропинке, которую годы забвения почти скрыли под высокой травой. Несмотря на свой рост и крепкое телосложение, он ступал поразительно легко, словно хищник, так что незнакомец даже не шелохнулся. Юноша спал, откинув голову на шершавый ствол яблони. Солнечные зайчики, просеиваясь сквозь листву, плясали на его бледной коже, отчего она казалась почти прозрачной. В расслабленных руках лежала книга, страницы которой лениво перебирал утренний ветерок. Перед началом работы Роза Рид упоминала, что где-то здесь, вдали от суеты, прячется её внук — Йозеф. Ему было восемнадцать: тот хрупкий возраст, когда детская мягкость черт ещё не ушла, но сквозь неё уже отчетливо проступали линии будущей мужской красоты. Дарай замер в двух шагах. Он возвышался над спящим, словно грозовая туча над безмятежным полем. Его взгляд — тяжелый, испытующий — скользнул по тонким пальцам Йозефа, задержался на подрагивающих ресницах и замер на расслабленных губах. В груди Дарая что-то неприятно кольнуло: то ли глухое раздражение от этой чужеродной изнеженности, то ли странное, пугающее своей новизной любопытство. Он присел рядом — вызывающе близко, — опустившись на корточки, чтобы оказаться с юношей на одном уровне. — Эй, — низкий голос Дарая перерезал идиллию, как острая пила сухую доску. — Тут частная территория. Или столичные теперь спят везде, где падает тень? Йозеф вздрогнул. Его ресницы часто затрепетали, и он распахнул глаза. Серо-зелёные, ясные, они мгновенно расширились, когда он осознал, что кто-то вторгся в его личное пространство. Дарай тут же поднялся в полный рост, чтобы не спугнуть парня окончательно, но последовавшая реакция его позабавила. Йозеф снизу вверх смотрел на Дарая — высокого, взмокшего от работы, пахнущего свежей древесиной и терпким табаком. Но вместо того чтобы от испуга отпрянуть, он просто застыл, щурясь от яркого света и неспешно обдумывая вопрос. — Я здесь живу, — негромко отозвался Йозеф. Его голос оказался таким же безмятежным, как и он сам. — По крайней мере, на это лето. Дарай усмехнулся, прищурив золотистые глаза. Его невольно умилила эта тихая невинность и странная сдержанность. Он ожидал куда более бурной реакции. Йозеф медленно выпрямился, и забытая книга соскользнула на траву. Он чувствовал себя неловко: застигнутый врасплох, сонный и беззащитный перед этим парнем, который казался воплощением грубой, неотёсанной силы. От незнакомца пахло дорогим табаком — этот аромат совершенно не вязался с его рабочим видом. Йозеф узнал этот запах: такие же сигареты курил его отец. Но отец был юристом, а этот человек, как он подумал, зарабатывал на жизнь не интеллектуальным трудом. Его глаза, светящиеся янтарем на слегка загоревшем лице, смотрели на Йозефа с нескрываемым, изучающим интересом. — Я внук Рози Рид, — тихо ответил Йозеф, стараясь подавить дрожь в голосе. — А вы, кажется, закончили с забором? Он хотел, чтобы это прозвучало вежливо и отстраненно, как умели чеканить фразы его родители, живущие в столице, но вышло почти жалобно. Йозефа раздражало то, как бесцеремонно незнакомец вырвал его из состояния умиротворения, как он навис над ним, заслоняя солнце широкими плечами. В этом парне было слишком много телесности, слишком много давящей энергии, от которой становилось не по себе. Дарай не шелохнулся. Он лишь перехватил молоток поудобнее, привычно крутанув его в пальцах. Мышцы на его руках, перепачканные в опилках, перекатились под кожей, словно тугие канаты. От этого зрелища Йозефу стало совсем неуютно. — Закончил, — Дарай усмехнулся, и в уголке его рта промелькнуло что-то пугающе-мягкое. — Но заборы здесь хлипкие, Рид. Как и те, кто за ними прячется. Йозеф поджал губы и отвел взгляд, потянувшись за книгой. Он всем своим видом демонстрировал, что разговор окончен. Ему отчаянно хотелось, чтобы этот человек просто исчез — вернулся к своим доскам, гвоздям и привычному ему миру. Дарай развернулся, но уже у самой калитки обернулся через плечо. Его янтарный взгляд на мгновение буквально пригвоздил Йозефа к стволу яблони, лишая возможности пошевелиться. — Увидимся, Йозеф, — бросил он. В его голосе не было и тени вопроса — лишь сухое, непоколебимое утверждение. — Лето здесь длинное. Когда тяжелые шаги Дарая наконец стихли вдали, Йозеф судорожно выдохнул. Сердце неприятно колотилось где-то в горле. Он прижал книгу к груди, чувствуя легкую досаду и необъяснимый стыд перед самим собой. Этот парень был груб, он бесцеремонно вторгся в его покой, смотрел так, как будто он здесь самый главный… и этот взгляд, пытливый и острый, словно выжгло на сетчатке. А он, Йозеф, от неожиданности не смог даже найти слов, чтобы поставить наглеца на место. От этих мыслей он поежился и тихо фыркнул, пытаясь стряхнуть оцепенение. Йозеф вошел в дом почти бесшумно. Лишь едва слышный скрип половицы выдал его присутствие. Внутри всё еще неприятно свербило от того, как легко этот человек разрушил уютную тишину его убежища — места, куда, как думал Йозеф, никому из «внешнего» мира не будет дела. Он прошел на кухню, где бабушка, негромко напевая что-то под нос, заваривала чай. Она обернулась, заметив внука, на её лице появилась тёплая улыбка. — А, Йозеф, нагулялся? Я видела из окна: Дарай закончил с изгородью. Хорошо поработал, на совесть. Бабушка поставила на стол вазочку с вареньем, не замечая, как внук едва заметно поджал губы. «М-м, теперь я знаю ещё и его имя», — ядовитая мысль промелькнула в голове Йозефа. Ему хотелось, чтобы этот человек остался безымянным призраком из сада, но теперь у него была личность, и это делало его присутствие в мыслях ещё более навязчивым. — Отец его, Эрисман-старший, заправляет всеми перевозками в округе. Человек тяжелый, недосягаемый… — Бабушка задумчиво посмотрела на Йозефа, подвигая к нему тарелку с домашним печеньем. — Но младший, судя по всему, совсем в другую породу пошёл. Ну, как он тебе, Йозеф? Нашли, о чем поговорить? Может быть, вы подружитесь, чтобы тебе здесь не было так одиноко? Йозеф опустил взгляд на свои руки — белые, тонкие пальцы на фоне грубой скатерти казались почти прозрачными. Перед глазами некстати всплыл образ Дарая: тяжелые ладони с выступающими венами, янтарный, пробирающий до костей взгляд и эта его невыносимая манера говорить так, будто каждое слово — великое одолжение. Для Йозефа, привыкшего к выверенной вежливости и стерильной сдержанности столичного общества, этот парень был просто… лишним. Он был слишком громким, слишком живым и напрягающим для того тихого мира, который Йозеф пытался выстроить вокруг себя на это лето. — Придурок, — негромко, почти равнодушно обронил Йозеф. В этом слове не было злости — скорее легкая досада на испорченное утро. Он не стал ждать ответа бабушки и, ласково коснувшись её плеча, медленно поднялся к себе. В комнате он первым делом открыл окно. Свежий лесной воздух быстро вытеснил остатки терпких ароматов, которые Дарай зафиксировал у него в памяти. Напряжение, сковавшее плечи в саду, наконец отпустило. Йозеф удобно устроился в кресле и снова открыл книгу, чувствуя, как история на страницах легко и привычно затягивает его обратно. Реальный мир с его грубостью и странными людьми снова стал далеким и неважным. Йозеф перевернул страницу, уверенный, что это короткое недоразумение у забора так и останется случайным эпизодом, который завтра он уже и не вспомнит.