«Теория катастроф и любви»

Выходные расползлись в одно длинное, липкое ощущение ожидания, в котором время будто тянулось медленнее обычного и всё вокруг существовало фоном — неважным, приглушённым, раздражающим. Джимми почти не выходил из комнаты, только иногда спускался вниз за кофе, который остывал в руках, потому что он забывал пить, или открывал холодильник, смотрел внутрь и закрывал, не взяв ничего. Телефон почти не выпускал из рук — экран загорался каждые несколько минут, проверялся снова и снова, будто от одного взгляда мог появиться ответ. Сообщения копились. Сначала короткие, резкие: — Где ты? — Ответь. Потом длиннее, нервнее: — Джексон, я серьёзно не помню половину того вечера. — Мне нужно с тобой поговорить. Потом почти срывались в раздражение: — Ты можешь хотя бы сказать, что с тобой всё нормально? И снова тишина. Ни «прочитано». Ни одного слова в ответ. Звонки тоже ничего не давали. Гудки тянулись одинаково долго, обрывались одинаково пусто, и каждый раз Джимми сбрасывал сам, прежде чем это сделает автоответчик, будто пытался сохранить хотя бы иллюзию контроля над ситуацией. Он пытался ловить его везде, где мог — почти на автомате, будто от количества попыток что-то должно было измениться: подъезжал к залу, стоял пару минут в машине, глядя на пустую парковку, писал Дилану и получал короткое «не видел его с пятницы», заглядывал в кафе, где Джексон обычно зависал после тренировок, ловил глазами чужие лица, чужие жесты, чужие разговоры — и каждый раз уходил с тем же пустым ощущением, будто пришёл не туда. Он писал ребятам из команды, хотя внутри всё сжималось от этого — слишком очевидно, слишком жалко, — но всё равно нажимал «отправить», будто мог вытащить хоть какую-то зацепку. Ничего. Ни одного следа. Будто Джексон просто исчез из его жизни, как выключенный свет. И чем дольше это тянулось, тем сильнее внутри поднималось не раздражение и не злость, а что-то хуже — тяжёлое, вязкое чувство, похожее на медленно приходящее понимание, что он реально облажался, не просто «сказал лишнее», а сломал что-то важное, и теперь даже не может нормально извиниться, потому что в ответ — тишина. К воскресенью это перестало быть паникой и стало холоднее: он писал меньше, звонил реже, но телефон всё равно лежал рядом, экраном вверх, как будто в любую секунду мог загореться. Джимми сидел на кровати, уставившись в одну точку, прокручивал в голове слова Лианны, пытаясь достроить то, чего не помнил: диван, смех, его голос, слишком громкий, Джексон, который говорит «хватит» — и уходит. Он резко выдохнул, сжимая телефон сильнее, чем нужно, потому что чем больше он думал, тем чётче становилось одно: дело было не в том, что он напился, а в том, что он сделал это при нём, сказал это при всех и, скорее всего, даже не попытался остановиться. Джимми закрыл глаза на секунду, провёл ладонью по лицу и впервые за всё время позволил себе эту мысль без сопротивления — он действительно мог его сильно задеть, и, кажется, именно поэтому Джексон не отвечает. Утро в школе накрыло привычным шумом — звонки, перекрикивающиеся голоса, хлопающие шкафчики, шаги, гул, в котором всё сливалось в одно непрерывное движение. Джимми шёл сквозь этот поток быстрее, чем нужно, почти не замечая людей вокруг, только вылавливая взглядом знакомые лица, перескакивая с одного на другое, возвращаясь, проверяя снова, будто боялся пропустить. И увидел. Джексон стоял у шкафчиков, чуть в стороне от основного потока, разговаривал с кем-то из команды — спокойно, ровно, будто это обычное утро, будто ничего за последние дни не произошло. Руки в карманах, плечи расслаблены, взгляд собранный, и от этой нормальности внутри у Джимми резко сжалось. Он даже не замедлился. Пошёл быстрее, почти срываясь на бег, проталкиваясь сквозь людей, задевая плечами, ловя на себе раздражённые взгляды, но не реагируя. Всё внутри уже было на взводе — раздражение, тревога, обида, злость, накопившиеся за эти два дня, сжались в одну точку. — Джексон! Тот поднял голову. Но этого хватило. Джимми уже был рядом — слишком близко, слишком резко, не давая ни паузы, ни шанса отступить. — Ты серьёзно? — выдохнул он, толкая его ладонью в грудь. Удар вышел не сильный, но резкий, с накопленным напряжением. — Ты просто игноришь меня два дня? Разговор вокруг оборвался почти сразу. Парень, с которым стоял Джексон, замолчал и инстинктивно отступил в сторону, чувствуя, как воздух вокруг них меняется. Джексон даже не сдвинулся — только медленно перевёл на него взгляд, спокойный, собранный, до абсурда ровный для того, что происходило прямо сейчас. Ни раздражения, ни вспышки, ни попытки отступить — будто весь этот шум вокруг его вообще не касался. — Успокойся. Слово прозвучало тихо, но точно, и в этой сдержанности было что-то, что щёлкнуло внутри Джимми мгновенно, как спусковой крючок. — Не говори мне успокоиться! — сорвался он, голос взлетел выше, чем он хотел, и он снова толкнул его, уже сильнее, упираясь ладонью в грудь, будто пытался сдвинуть его с места, пробить эту чёртову невозмутимость. — Я тебе писал, звонил — ты вообще ахуел?! Кто-то рядом замолчал, кто-то остановился, поток в коридоре замедлился, вокруг начали оборачиваться, перешёптываться, но Джимми этого не видел — он видел только его, этот неподвижный силуэт напротив, этот взгляд, который не менялся. — Ты мог хотя бы ответить! — слова вылетали быстрее, чем он успевал их удерживать, резкие, обрывающиеся, срывающиеся на эмоцию. — Или тебе проще сделать вид, что меня нет? Джексон стоял так же — не двигаясь, не повышая голоса, не реагируя на толчки, просто смотрел прямо, спокойно, и от этого внутри у Джимми только сильнее закипало, раздражение накатывало волной, сбивая дыхание. — Ты закончил? — спросил он ровно. И это было хуже всего — потому что прозвучало так, будто всё это для него ничего не стоит, будто слова, толчки, этот срыв — просто шум, который можно переждать. — Нет, блять, не закончил! — резко выдохнул Джимми, снова толкая его, чувствуя под ладонью напряжённые мышцы, плотную ткань, сопротивление, которое не сдвигается. — Что за херня вообще была?! Джексон ещё секунду смотрел на него — прямо, неподвижно, будто окончательно что-то для себя решая, а потом его взгляд едва заметно изменился: холод остался, но в нём проступило раздражение, резкое, короткое, как трещина под гладкой поверхностью. Он перехватил запястье Джимми в тот момент, когда тот снова попытался толкнуть его, сжал сильнее, чем нужно, фиксируя, останавливая это движение на месте. — Хватит, — произнёс он уже жёстче, голос стал ниже, плотнее. — Отвали. Слово прозвучало коротко и резко, отметая даже попытку смягчить ситуацию. И в нём не было ничего от прежнего спокойствия — только усталое, холодное раздражение. Джимми замер на долю секунды, больше от неожиданности, чем от боли, но внутри это только сильнее вспыхнуло. — Ты серьёзно сейчас? Он не успел договорить. Джексон отпустил его руку так же резко, как схватил, отступил на шаг, разрывая расстояние, и больше даже не попытался продолжить разговор. Он просто развернулся и ушёл — без паузы, без колебания, без единого взгляда через плечо, будто решение было принято ещё раньше, а сейчас он лишь довёл его до конца. Люди перед ним сами расступались, реагируя на напряжение, на эту глухую жёсткость в его движении, пропуская вперёд, и коридор словно расчищался под него; кто-то шептался, кто-то смотрел открыто, не скрывая интереса, но Джексон не замечал никого, шёл ровно и быстро, как будто вокруг вообще никого не было. Джимми остался стоять на месте, с застывшей рукой, в которой всё ещё жило ощущение чужих пальцев, с дыханием, сбитым и неровным, которое не сразу возвращалось, и с этим резким, неприятным осознанием, накатившим только сейчас: он даже не попытался его остановить, ни на секунду не задержался, ни разу не обернулся — просто ушёл, как будто Джимми для него в этот момент перестал существовать. Джимми ещё несколько секунд стоял посреди коридора, будто тело просто не успело догнать происходящее. Вокруг снова начал двигаться поток людей — кто-то проходил мимо, кто-то оборачивался, шёпот медленно возвращался вместе с обычным школьным шумом, но теперь всё это ощущалось иначе. Тяжелее. Громче. Будто после ухода Джексона воздух резко стал холоднее. Он резко выдохнул, провёл рукой по лицу и сорвался с места, сам толком не понимая, куда идёт. Раздражение всё ещё кипело под кожей, но теперь к нему примешивалось что-то неприятное, липкое, похожее на запоздалый удар осознания. Перед глазами всё ещё стоял Джексон — спокойный, холодный, уходящий без единого взгляда назад. Будто ему реально всё равно. Эта мысль выбешивала сильнее всего. Джимми резко свернул за угол коридора и едва не врезался в Мелани. — Ого, — она тут же поймала его за локоть, не давая пройти мимо. — Судя по лицу, поговорили вы просто прекрасно. — Не начинай, — резко бросил он, пытаясь выдернуть руку. Но она не отпустила сразу — только сжала его локоть чуть сильнее и посмотрела внимательнее, и это мгновенно сбило весь его запал. Выражение её лица изменилось слишком резко: ушла привычная лёгкость, осталась только серьёзность, почти жёсткость. — Ты всё ещё не понял, да? — тихо спросила она. Джимми усмехнулся, коротко, с раздражением, которое больше скрывало, чем защищало. — О, давайте, добейте меня всей школой. — Я серьёзно. И что-то в её тоне всё-таки заставило его остановиться, не вырывать руку, не идти дальше. Мелани медленно выдохнула, отпуская его, но не отступая, продолжая держать взгляд. — Джимми… ты реально устроил пиздец на вечеринке. Слова ударили сильнее, чем он ожидал, именно потому, что это сказала она — та, которая обычно сглаживала, шутила, уводила разговор в сторону. Сейчас — нет. — Я уже понял, — процедил он сквозь зубы, отворачиваясь. — Нет, — покачала головой Мелани. — Судя по тому, как ты сейчас на него накинулся — не понял. Челюсть дёрнулась, он сжал её сильнее, чем нужно. — Он игнорил меня два дня. — Потому что ты его задел. — Я уже слышал это от Лианны. — Тогда, может, пора начать слушать? И вот это зацепило. Джимми резко повернул голову, посмотрел на неё прямо. — Я, блять, не специально это сделал. — Я знаю. Ответ прозвучал сразу, без паузы, без сомнения — и от этого стало только хуже. Мелани подошла ближе, понижая голос, хотя вокруг и так уже никто не слушал открыто. — В том и проблема, Джимми. Ты говорил про него так, будто это просто смешная история для толпы. А он сидел рядом и слушал, как ты выворачиваешь всё между вами наружу. Он замолчал, потому что с каждым её словом внутри всё неприятнее сжималось, будто что-то постепенно становилось на место. — Он несколько раз пытался тебя остановить, — добавила она тише. — А ты только сильнее заводился. Перед глазами вспыхнули обрывки — диван, смех, собственный голос, слишком громкий, Джексон: «хватит», и он сам, продолжающий говорить дальше, будто не слышит. — Блять… — выдохнул Джимми, уже без злости, просто устало. Мелани смотрела на него ещё пару секунд, будто решая, говорить дальше или нет. — Он не выглядел злым, когда уходил, — сказала она тихо. — И это было самое херовое. Джимми медленно поднял взгляд. — В смысле? Она сжала губы. — Он выглядел так, будто реально закрылся. Джимми ещё секунду стоял перед Мелани, будто не до конца переварил её слова, потом резко выдохнул и сорвался с места, уже не оглядываясь, не слушая, как она что-то бросает ему вслед. Мысль в голове осталась только одна — найти его, сейчас, сразу, пока это ещё можно исправить. Он прошёл по коридору быстрее, чем нужно, почти врезаясь в людей, заглядывая в каждый угол, в каждую открытую дверь, будто Джексон мог просто стоять там, как ни в чём не бывало. Классы — пусто, или чужие лица, чужие голоса, которые сливались в фон; он прошёл мимо своего урока, даже не остановившись, спустился на первый этаж, проверил раздевалку, зал — никого. Только отголоски эха, запах пота и пустые скамейки. Он достал телефон на ходу, набрал снова — гудки, тишина, сброс. — Да блять… Джимми сжал челюсть и двинулся дальше, уже быстрее, почти на автомате: столовая — шумно, толпа, но не он; задний двор — пара человек у стены, кто-то курит, кто-то смеётся, но Джексона нет; лестницы, коридоры, повороты, знакомые маршруты, которые он проходил десятки раз, теперь казались бесконечными. Он ловил каждое движение боковым зрением, оборачивался на похожие силуэты, пару раз даже ускорял шаг, думая, что увидел его, но каждый раз ошибался. Сердце начинало биться быстрее, дыхание сбивалось, раздражение снова поднималось, но теперь уже вперемешку с тревогой, более чистой, неприятной. Он проверил парковку — пусто. Он снова набрал номер Джексона, в ответ была тишина. — Ну давай же… Слова сорвались сквозь зубы, но никто их не услышал. К середине дня это уже перестало быть поиском и стало чем-то другим — почти навязчивым. Он ходил кругами, возвращался в те же места, проверял снова, будто Джексон мог появиться между этими несколькими минутами. Заглядывал в коридоры, где уже был, останавливался у дверей, прислушивался к голосам, надеясь выловить знакомый тембр. Ничего. Будто тот просто исчез. И чем дольше это тянулось, тем сильнее внутри нарастало ощущение, что он опоздал — не на пару минут, а на что-то гораздо большее. К обеду Джимми уже двигался на одном упрямстве — не столько искал, сколько проверял последнюю точку, где Джексон точно должен появиться, если вообще в школе. Столовая. Он это знал почти автоматически: после тренировок, между парами, когда нет времени — Джексон почти всегда оказывался там, пусть ненадолго. Мысль зацепилась, дала хоть какую-то опору. Джимми свернул к столовой быстрее, чем нужно, проталкиваясь сквозь поток учеников, чувствуя, как внутри снова поднимается это напряжение — не резкое, а плотное, тянущее, от которого сложно дышать ровно. Запах еды ударил в нос сразу, шум голосов накрыл, но теперь он уже не терялся в этом — наоборот, взгляд стал цепким, точным, он буквально сканировал пространство, выхватывая лица, силуэты, движения. Очередь — не он. Столы у окна — не он. Компания у дальнего угла — чужие. Джимми прошёл дальше, не беря ничего, не останавливаясь, просто двигаясь между столами, игнорируя взгляды, ловя на себе чей-то шёпот, но не реагируя. И в какой-то момент он замедлился, потому что наконец увидел его. Джексон сидел почти в самом конце зала, у стены, чуть в стороне от основной толпы. Перед ним стоял поднос, но он почти не ел — просто держал в руках вилку, слушая кого-то напротив. Рядом сидел Дилан, ещё пара ребят из команды, разговор шёл спокойно, без напряжения, будто утренней сцены вообще не было. И от этого внутри у Джимми снова неприятно сжалось. Он выглядел слишком нормальным со стороны, будто всё это было только для него.Он стоял ещё секунду, просто глядя, ловя каждое движение — как Джексон слегка кивает, что-то коротко отвечает, как даже не поднимает взгляд в сторону зала, будто и не ищет никого. Будто не ждёт. И вот это окончательно щёлкнуло внутри. Джимми резко двинулся вперёд. Джимми замедлился уже на подходе к столу, будто в последний момент поймал себя и заставил не врываться, не срываться снова. Шум столовой давил со всех сторон, но он шёл прямо, не отвлекаясь, чувствуя, как внутри всё сжимается в одну точку — напряжённую, тяжёлую. Он остановился рядом со столом, слишком близко, чтобы его не заметили. Дилан поднял взгляд первым, затем остальные, разговор оборвался сам собой, но Джимми смотрел только на него. — Можно тебя на минуту? — сказал он ровно, почти тихо, стараясь держать голос под контролем. Джексон не поднялся. Медленно отложил вилку, перевёл на него взгляд — спокойный, холодный, без тени того, что было раньше. — Зачем? Слово прозвучало просто, без давления, но от этого только сильнее резануло. Джимми сжал челюсть, заставляя себя не сорваться. — Поговорить. Пауза растянулась на секунду дольше, чем должна была. Джексон чуть откинулся на спинку стула, не отрывая от него взгляда. — Не понимаю, о чём нам говорить. И вот это было хуже, чем игнор. Джимми на секунду замер, будто не сразу поверил, что услышал именно это, потом медленно выдохнул, сжимая пальцы в кулак так, что побелели костяшки. Он остался на месте, не отступил, не отвернулся, только чуть наклонился ближе, понижая голос, но не силу напряжения. — Прекрати делать вид, что ничего не произошло, — сказал он уже тише, но жёстче, цепляясь взглядом за его лицо. — Нам нужно поговорить. За столом стало тихо. Даже Дилан перестал делать вид, что не слушает. Джексон не двигался. Только смотрел на него. И в этом взгляде не было ни раздражения, ни вспышки — только холодная, собранная отстранённость, от которой становилось не по себе сильнее, чем от крика. Он чуть склонил голову, будто оценивая. — Я не делаю вид, — ответил он спокойно. — Для меня действительно ничего не произошло. Слова прозвучали ровно, чисто, почти беззвучно — и от этого резанули сильнее, чем любой срыв, как тонкий нож, который сначала не чувствуешь, а потом уже поздно. Что-то внутри у Джимми дёрнулось резко, неприятно, и он на секунду просто застыл, глядя на него, пытаясь поймать хоть что-то знакомое в этом спокойствии. — Ты серьёзно сейчас? — голос сорвался выше, чем он хотел, но он не отступил, только подался ближе. — Ты два дня меня игноришь, уходишь, как будто я… Он запнулся, сжимая челюсть так, что скулы свело, пытаясь не сорваться окончательно. — Как будто меня вообще нет. Пауза повисла между ними плотная, тяжёлая, почти физическая. Джексон на секунду отвёл взгляд в сторону — не уходя, не избегая, а будто просто отрезая лишний шум вокруг, — затем вернул его обратно, и это спокойствие никуда не делось. — А ты сделал всё, чтобы это было именно так, — сказал он так же ровно. И вот это уже было не просто холодом — в этом был яд, тихий, собранный, точный. — Я сказал лишнее, — резко выдохнул Джимми, слова вышли быстрее, чем он успел их отфильтровать. — Я был пьян, я не помню половину того, что.. — Но говорил, — перебил Джексон, не повышая голоса. И этого хватило. Джимми замолчал, потому что спорить было нечем, потому что это звучало слишком просто, слишком окончательно. Джексон чуть подался вперёд, опираясь локтями о стол, сокращая расстояние, и теперь смотрел на него ближе, точнее, будто не оставляя ни одного движения незамеченным. — Ты выворачивал всё, что между нами, на публику, — тихо продолжил он. — Шутил, рассказывал, делал из этого шоу. Каждое слово ложилось тяжело, без давления, без эмоции, и от этого только сильнее давило на грудь. — Я пытался тебя остановить, — добавил он. — Ты решил, что это смешно. Джимми сглотнул, чувствуя, как внутри снова сжимается что-то неприятное, тянущее. — Я не.. — Не помнишь, — перебил Джексон, и на секунду в голосе проскользнула усталость, почти незаметная, но от этого ещё более ощутимая. — Отлично. Он откинулся назад, снова закрываясь, возвращаясь в ту же отстранённую позицию, будто дистанция между ними теперь не просто физическая. — Очень удобно. И это было уже по-настоящему больно, потому что в этих словах не было ни крика, ни злости — только разочарование, которое он даже не пытался скрыть. Джимми уже открыл рот, чтобы ответить, вдохнул, собирая слова, но в последний момент сорвался вперёд и перехватил Джексона под локоть, удерживая, не давая просто встать и уйти. Пальцы сжались сильнее, чем он планировал, в этом движении было больше паники, чем контроля — будто если отпустить сейчас, тот действительно уйдёт окончательно. Стул глухо скользнул по полу, когда Джексон всё-таки поднялся. И в следующую секунду его рука легла поверх — жёстко, точно, сжимая локоть Джимми, перехватывая контроль, останавливая это движение без лишней силы, но так, что стало ясно: это не просьба. Он развернул его к себе чуть резче, чем нужно, сокращая расстояние до предела, и теперь смотрел прямо в глаза — без прежней сдержанности, без той ровной пустоты. В этом взгляде было холодно. Режуще. Чётко. — Отпусти, — сказал он тихо. И от этого тона по коже пробежал холод быстрее, чем от любого крика. Джимми замер на долю секунды, не сразу осознавая, что происходит — его пальцы всё ещё сжимали ткань, всё ещё держали, будто он мог этим остановить всё остальное. Хватка Джексона на его локте стала чуть жёстче, не до боли, но до предела, где тело уже не игнорирует. — Не прикасайся ко мне, — добавил он ниже, с тем самым спокойствием, в котором не было ничего мягкого. — Больше. Пауза повисла короткая, но тяжёлая, как удар. Джимми разжал пальцы не сразу. Но всё-таки отпустил. Джексон убрал руку, сделал шаг назад, возвращая дистанцию, и снова стал тем же — собранным, закрытым, будто этот момент вообще не был срывом. Только ощущение осталось. Потому что граница была проведена. Чётко и окончательно. Джексон ушёл, не оглядываясь, и это движение будто выбило из пространства весь воздух. Джимми остался стоять на месте, с опустевшей рукой, в которой ещё секунду назад была чужая ткань, и с этим глухим ощущением под кожей, от которого не отмахнуться. Шум столовой вернулся не сразу — сначала как фон, потом как давка: голоса, звон посуды, смех, который вдруг стал слишком громким, слишком чужим. Несколько взглядов задержались дольше, чем нужно, кто-то шепнул что-то соседу, и это липкое внимание только сильнее давило. Он не двинулся. Просто стоял, будто застрял между тем, что только что произошло, и тем, что должен был сделать дальше. — Ну ты и выдал, — прозвучало рядом. Джимми повернул голову. Дилан стоял у стола, уже без улыбки, без привычной ленивой расслабленности, с тем самым взглядом, который обычно появлялся только на поле — жёстким, прямым, без обходных путей. — Серьёзно? — добавил он тише, но от этого только резче. — Это был твой план? Дожать его до конца? Джимми скривился, провёл рукой по лицу. — Не начинай. — Нет, я как раз начну, — спокойно ответил Дилан, делая шаг ближе. — Потому что он не будет. повисла тяжелая пауза. — Ты вообще понимаешь, что сделал? — продолжил он, уже без повышения голоса, но с тем напряжением, которое чувствуется сильнее крика. — Или всё ещё в режиме «я был пьян, ничего не помню»? Джимми сжал челюсть. Слова Лианны, Мелани теперь — это. Слишком одинаково. — Я уже понял, — бросил он глухо. — Нет, — покачал головой Дилан. — Если бы понял, ты бы сейчас не хватал его при всех, как будто он тебе что-то должен. — Я пытался с ним поговорить, — резко ответил Джимми. — Ты пытался его дожать, — отрезал Дилан. — Есть разница. Тишина между ними повисла плотная, почти вязкая, и Джимми впервые за всё это время отвёл взгляд, потому что держать его становилось тяжелее, чем отвечать. Спорить — тоже. — Он мой лучший друг, — сказал Дилан тише, но от этого только жёстче, без попытки смягчить. — И я видел, как он выглядел в пятницу. Это задело. Сильно. Джимми снова поднял на него взгляд, уже без прежнего напора. — И как? Дилан усмехнулся коротко, без веселья, сжал губы, будто решая, стоит ли вообще объяснять, потом всё-таки выдохнул: — Как будто ты его сломал. Не «задел», не «обидел». Сломал. И это ударило без подготовки. Прямо. Джимми выдохнул медленно, тяжело, чувствуя, как внутри что-то сдвигается, оседает, гасит остатки злости. — Ты сделал из него шоу, — продолжил Дилан, не отрывая взгляда. — Вытащил всё ваше дерьмо на публику, поржал с этого, а потом ещё и сегодня решил его дожать при всех. Ты вообще соображаешь, что ты творишь? Джимми молчал. Потому что в этот раз оправдания не приходили. Вообще. — Если ты собираешься снова за ним бежать, — добавил Дилан, делая полшага назад, но не отпуская взгляд, — сначала вытащи голову из жопы и подумай, что скажешь. Не для себя. Пауза вышла короткой, но тяжёлой. — Для него, — добил он. — Потому что ещё одного такого захода он терпеть не будет. После этого он просто отвернулся и сел обратно за стол, как будто разговор закончен. А Джимми остался стоять среди шума, среди чужих взглядов, с этим тяжёлым, неприятным осознанием, которое теперь уже не получалось оттолкнуть: он реально всё испортил. Не на словах. По-настоящему. Остаток дня тянулся вязко и глухо, будто время намеренно замедлилось, оставляя его один на один с тем, что он натворил. Джимми больше не кидался его искать — не потому что отпустило, а потому что после слов Дилана внутри впервые появилось это непривычное торможение: он не знает, что скажет, если подойдёт. И это пугало сильнее, чем игнор. Он всё равно видел Джексона. Несколько раз. На уроке — через два ряда, прямая спина, ровный почерк, взгляд в тетрадь, движения точные, экономные, будто каждый жест выверен до миллиметра. Ни одного лишнего поворота головы, ни одного случайного взгляда в его сторону. Как будто Джимми вырезали из его поля зрения. Как будто его просто нет. И это ощущалось физически — как если бы тебя медленно стирали, оставляя только пустое место, где ты должен был быть. На тренировке стало хуже. Джексон работал как всегда — собранно, чётко, без срывов, без лишних слов, отдавал команды, поправлял ошибки, двигался быстро и точно, и эта нормальность была почти невыносимой. Когда их поставили в пару, он лишь коротко кивнул, сделал всё идеально, ни разу не задержав на нём взгляд дольше, чем нужно, и так же спокойно отошёл, будто между ними ничего нет и не было. Ни злости. Ни напряжения. Ни попытки что-то выяснить. Только дистанция. Холодная, чистая, как стекло. И именно это выворачивало. Потому что Джимми привык к другому — к реакции, к ответу, к сопротивлению, к любому контакту, даже самому жёсткому. Здесь не было ничего. Ни за что зацепиться. Ни на что надавить. Ни как выбить эмоцию в ответ. Он ловил себя на том, что несколько раз уже делал шаг к нему — и останавливался, буквально на полдвижении, потому что внутри что-то сжималось и говорило: сейчас ты только хуже сделаешь. К вечеру это не ослабло. Комната встретила его тишиной, но не той, в которой можно выдохнуть, а той, которая давит, в которой каждый звук — лишний. Джимми сел на кровать, телефон оказался в руках сам собой. Чат с Джексоном открыт. Пусто. Никаких новых сообщений. Никакого «прочитано». Он долго просто смотрел в экран, пока пальцы не начали двигаться сами. — Я облажался. Строка появилась — и тут же показалась чужой. Слишком простой. Слишком лёгкой для того, что внутри ощущалось тяжёлым, липким, невыносимым. Он стёр. — Я не помню всё, что говорил, но знаю, что перегнул. Смотрел дольше. Стер. — Я не хотел тебя задеть. Стер. Телефон остался в руках, но теперь уже тяжёлый, как будто в нём было больше, чем просто слова. Джимми провёл ладонью по лицу, медленно, выдыхая, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел. Потому что дело было не в формулировках. Не в том, как это написать. А в том, что никакие слова не дотягивали до того, что он на самом деле сделал. И это бесило. Бесило, потому что впервые он не мог решить это силой, давлением, резкостью. Всё, чем он обычно пользовался, здесь не работало. Оставалось только это тупое, тяжёлое чувство в груди, которое никуда не уходило. Пальцы снова коснулись экрана. Медленно. Осторожно, как будто любое лишнее движение могло всё испортить. — Я не знаю, как это нормально сказать. Пауза. — Но мне не похуй. Он замер, глядя на эти слова. В них не было правильности. Не было защиты. Только прямота, от которой самому становилось не по себе. Он снова стёр всё до пустого поля, задержав палец на экране чуть дольше, чем нужно, будто пытался выжечь вместе с буквами и это липкое чувство внутри, но оно никуда не делось — только сильнее стянуло грудь, стало плотнее, тяжелее. Джимми выдохнул сквозь зубы, провёл ладонью по лицу и на секунду зажмурился, потому что дальше тянуть уже не получалось — либо писать честно, либо вообще не трогать телефон. Пальцы легли на экран снова, на этот раз медленнее, без попытки звучать правильно, без привычной защиты, и слова пошли иначе — неровно, тяжело, но уже без остановок. — Я помню не всё, но я помню достаточно, чтобы понять, что я сделал. Пауза на секунду, дыхание сбилось, но он не стёр. — Ты пытался меня остановить, а я продолжал. При всех. Как будто это ничего не стоит. Он сглотнул, чувствуя, как внутри снова неприятно тянет, но продолжил. — Это было про нас. И я не имел права это выносить наружу. Пальцы чуть дрогнули, но он только сильнее сжал телефон. — Мне не смешно. И мне не всё равно, как это выглядело со стороны. Я понимаю, что это выглядело так, будто для меня это просто тема для шуток. Но это не так. Он остановился на секунду, глядя на экран, затем дописал уже тише, короче. — Я тебя реально задел. И это на мне. Грудь сжалась сильнее, но он не отвёл взгляд. — Я не знаю, как это исправить, но я не хочу делать вид, что ничего не произошло. Пауза. — Прости. Он перечитал всё один раз, медленно, чувствуя, как каждое слово будто царапает изнутри, но впервые не потянулся стереть. Он ещё секунду держал палец над экраном, будто давая себе последний шанс отступить, стереть, спрятаться за привычное «потом», но внутри уже ничего не осталось, что могло бы его удержать — только сжатая в узел тяжесть под рёбрами и короткое, сбитое дыхание, которое не выравнивалось, как ни старайся. Он резко выдохнул и нажал. Сообщение ушло сразу, без задержки, сменилось на сухое «отправлено», и в этот момент что-то внутри окончательно щёлкнуло: назад дороги больше нет. Джимми не опустил телефон, продолжал смотреть в экран, будто от одного взгляда там может появиться ответ, будто всё ещё можно как-то повлиять на то, что будет дальше, но ничего не происходило — ни «прочитано», ни точки, только его текст и пустота под ним. Он провёл большим пальцем по краю корпуса, сжал телефон сильнее, чем нужно, чувствуя, как напряжение не уходит, а собирается иначе — становится тише, глубже, превращается в ожидание, от которого никуда не деться. И это было хуже всего, потому что в этот раз он не мог ни надавить, ни исправить, ни объяснить ещё раз — он уже сделал всё, что мог, и теперь оставалось только одно: ждать, захочет ли Джексон вообще отвечать. Вечер тянулся медленно, почти вязко, и Джимми ловил себя на том, что проверяет телефон чаще, чем дышит нормально — экран загорался снова и снова, большой палец сам тянулся обновить чат, будто от этого могло что-то измениться. Сообщение так и висело последним, неподвижным, без отметки «прочитано», без ответа, без любого намёка, что его вообще увидели. Он откладывал телефон на несколько минут, пытался занять себя чем угодно — включал телевизор, листал что-то, даже открывал тетрадь, — но всё разваливалось через пару секунд, внимание возвращалось туда же, к экрану, к этой пустоте под его словами. В какой-то момент он поймал себя на том, что просто сидит, сжимая телефон в руке, уставившись в одну точку, и ждёт звук уведомления, которого нет. Ночь прошла так же. Он просыпался несколько раз — без причины, на автомате тянулся к телефону, проверял, морщась от света, снова видел то же самое и откладывал, переворачиваясь на другой бок, но сон уже не возвращался нормально. Под утро голова была тяжёлой, мысли липкими, и внутри всё так же тянуло этим неприятным, незавершённым ощущением. Утром ничего не изменилось — сообщение по-прежнему висело последним, холодное, неподвижное, без ответа, без «прочитано», как будто его слова так и остались висеть в пустоте, не зацепившись ни за что. Джимми смотрел на экран дольше, чем нужно, будто от этого могло что-то сдвинуться, но ничего не происходило, и с каждой минутой это становилось только очевиднее: вечер прошёл, ночь прошла, наступило утро, а всё осталось на том же месте, и дело уже не в том, что Джексон занят или не видел — он не отвечает, не потому что не может, а потому что не хочет, осознанно, намеренно отрезая контакт, и это било сильнее любого прямого «нет», потому что в этом не было даже попытки объяснить — только тишина, в которой его просто оставили одного. Урок тянулся медленно, вязко, как и всё остальное с утра — голос учителя расплывался в фоне, слова не цеплялись, строчки в тетради оставались пустыми, потому что Джимми ловил себя на том, что уже третий раз смотрит на одну и ту же страницу и не может вспомнить, о чём вообще речь. Телефон лежал рядом, перевёрнутый экраном вниз, но это не помогало — он всё равно чувствовал его, как будто тот мог загореться в любую секунду. Не загорелся. Джимми резко выдохнул, провёл ладонью по лицу и повернул голову в сторону. Дилан сидел через парту, чуть дальше, опершись локтём на стол, и, в отличие от него, хотя бы делал вид, что слушает. Он колебался всего пару секунд. Потом вырвал лист из тетради, быстро, почти нервно, не заботясь о том, что край вышел неровным, и наклонился, чтобы написать. Почерк получился резким, сжатым, как будто каждое слово давалось через усилие. «Буду на заднем дворе на обеде. Приди. Пожалуйста.» Он посмотрел на написанное секунду дольше, чем нужно, будто проверяя, не слишком ли это сухо, не слишком ли похоже на приказ, но переписывать не стал. Сложил лист вдвое, затем ещё раз, и протянул Дилану, не глядя на него прямо. — Передашь? — тихо, почти беззвучно. Дилан не взял записку сразу — сначала поднял взгляд, задержал его на Джимми дольше, чем нужно, изучающе, холодно, будто примеряя ситуацию и решая, стоит ли вообще в это влезать. В этом взгляде не было прежней лёгкости, только прямой, жёсткий интерес без намёка на доверие. — Это не очередная херня? — спросил он вполголоса. Джимми сжал челюсть, мышцы на лице напряглись сильнее, чем он хотел, но голос остался глухим, сдержанным: — Просто передай. Пауза повисла короткая, но плотная, будто между ними снова встал тот же самый разговор из столовой. Дилан ещё секунду смотрел, потом всё-таки взял записку, медленно, не спеша, покрутил её между пальцами, не убирая, будто оставляя за собой право передумать. — Если ты снова начнёшь давить — я её порву, — добавил он тихо, но без колебания. — Я не буду, — ответил Джимми сразу, чуть резче, чем нужно, но без привычной агрессии — в голосе осталась только усталость и это тяжёлое, осевшее внутри напряжение. Дилан кивнул коротко, будто этого ему хватило, и убрал записку. Джимми откинулся на спинку стула, уставился в доску, но ничего не видел — взгляд скользил мимо, не цепляясь, потому что внутри крутилось только одно, навязчиво, без пауз: придёт или нет. Он пришёл раньше. Намного раньше, чем нужно, будто боялся опоздать даже на шанс, который сам же и придумал. Задний двор был почти пустой — несколько человек у дальней стены, кто-то курил, кто-то лениво разговаривал, но в целом там было тихо, отрезанно от школьного шума, и это только сильнее обостряло ощущение ожидания. Джимми остановился у привычного места, прислонился к холодной стене, сунул руки в карманы, но стоять спокойно не получалось — через минуту он уже оттолкнулся, прошёлся туда-сюда, снова остановился, проверил телефон. Ничего. Он снова проверил время — рано, слишком рано, можно ещё не накручивать, ещё есть запас, ещё не повод думать худшее. Ладно. Он поднял взгляд к двери, через которую выходили на задний двор, и зацепился за неё так, будто мог вытянуть оттуда нужный силуэт усилием — ловил каждое движение, каждую тень, каждую фигуру, мелькавшую в проёме, но все, кто выходил, оказывались чужими: кто-то проходил мимо, кто-то оставался, кто-то закуривал, но это был не он. Минуты тянулись медленно, липко, почти ощутимо. Джимми снова достал телефон — не потому что ждал ответа, а потому что нужно было занять руки, — открыл чат: то же сообщение, та же пустота под ним, ни «прочитано», ни реакции. Он резко выдохнул, убрал телефон обратно, провёл рукой по волосам, чувствуя, как внутри начинает подниматься знакомое, неприятное ощущение — сначала тихое, почти незаметное, потом плотнее. Он снова посмотрел на дверь. Никого. Время шло. Людей становилось больше, потом меньше, звонок где-то в здании разрезал воздух, часть толпы потянулась обратно внутрь, кто-то ушёл, кто-то остался, а он не сдвинулся ни на шаг, потому что уйти сейчас означало признать то, чего он пока не готов был признать. Ощущение внутри менялось. Сначала это было просто ожидание. Потом — напряжение, натянутое до предела. Потом — раздражение, короткое, колкое. И где-то между этими состояниями, почти незаметно, проскользнула мысль, от которой всё внутри неприятно сжалось. Он не придёт. Джимми замер, уставившись в одну точку, будто можно было остановить её, не дать развернуться дальше. Нет. Просто опаздывает. Или Дилан не передал. Или… Мысли начали цепляться одна за другую быстрее, чем он успевал их обрывать, накладывались, давили, не давая выдохнуть. Он снова посмотрел на дверь — теперь уже не в ожидании, а в проверке, как будто ему нужно было ещё раз убедиться, что она остаётся пустой. — Блять… Слово сорвалось тихо, почти беззвучно. Потому что с каждой минутой становилось всё очевиднее: дело не в записке, не во времени, не в совпадении. Дело в нём. В том, что он сделал. В том, что, возможно, Джексон просто не собирается приходить — ни сейчас, ни потом. Вообще. И эта мысль больше не была просто неприятной — она ударила глубже, тяжелее, окончательно сбивая дыхание, потому что впервые за всё это время это перестало выглядеть как обычная ссора. Это стало похоже на конец. Звонок прозвенел резко, почти больно, и поток людей потянулся обратно в здание, двор начал пустеть, шум схлынул так же быстро, как появился, оставляя после себя странную, оглушающую тишину. Джимми даже не двинулся — просто остался стоять на том же месте, упрямо, будто сам факт его присутствия мог ещё что-то изменить, будто если он уйдёт, то это станет окончательным. Дверь всё ещё была в поле зрения. Он смотрел на неё дольше, чем нужно, не моргая, чувствуя, как внутри начинает что-то ломаться медленно, беззвучно. Минуты после звонка тянулись иначе — уже не как ожидание, а как затянутая пауза, в которой ничего не происходит и не произойдёт. Людей почти не осталось, только пара фигур у стены, тихие голоса, чужая жизнь, которая продолжалась без него. А он всё стоял. Пальцы в карманах начали подрагивать, едва заметно сначала, потом сильнее, будто тело не выдерживало этого напряжения. Он сжал кулаки, пытаясь это остановить, но стало только хуже — дыхание сбилось, стало коротким, рваным, грудь будто сжали изнутри. — Да блять… Он провёл ладонью по лицу, резко, почти грубо, но это не помогло. Глаза начало щипать, неприятно, навязчиво, и он раздражённо моргнул, пытаясь это убрать, но ощущение только усилилось. Потому что теперь уже не было вариантов, за которые можно было зацепиться. Не «опаздывает». Не «не передали». Не «не успел». Он просто не пришёл. И от этого осознание накатывало тяжело, без паузы, без возможности отступить, как волна, которую уже невозможно остановить. Джимми сжал зубы, глядя в ту же пустую дверь, хотя уже не ждал, не искал силуэт — просто не мог отвести взгляд, как будто это последнее, что удерживало его от того, чтобы окончательно развалиться внутри. Тело дрожало уже заметно, не только в руках — в плечах, в дыхании, в каждом напряжённом движении. Он сделал шаг, потом остановился, будто забыл, куда вообще собирался идти. Потому что идти было некуда. Он провёл рукой по глазам, медленно, стараясь не думать о том, что это не просто раздражение, не просто злость. Это что-то другое. Тяжелее. Глубже. И гораздо более реальное. Джимми стоял ещё несколько секунд, хотя уже не ждал — просто не мог сдвинуться с места, будто тело не принимало то, что внутри уже стало очевидным. Двор почти опустел, шум ушёл, осталась только тишина и редкие голоса где-то у стены, но они не имели к нему никакого отношения. Он медленно выдохнул, провёл ладонью по лицу, задержав её у глаз чуть дольше, чем нужно, и наконец отвёл взгляд от двери. Хватит. Он развернулся резко, будто боялся передумать, и пошёл обратно в здание, шаг сначала вышел неровный, потом быстрее, почти торопливый, как будто если он задержится ещё на секунду, то всё внутри окончательно развалится. Дверь за спиной закрылась с глухим щелчком, отрезая этот двор, это ожидание, эту точку, в которой он стоял слишком долго. И только когда Джимми скрылся за поворотом коридора, дверь на задний двор снова открылась — не сразу, с короткой паузой, будто человек с той стороны не спешил выходить, давая себе лишнюю секунду. Джексон вышел спокойно, без резких движений, прикрыл дверь плечом и на ходу мельком глянул на экран телефона, где висело одно непрочитанное сообщение, но почти сразу убрал его в карман, не замедляясь. Он сделал несколько шагов вперёд и остановился, потому что двор оказался пустым — не просто свободным, а вычищенным до ощущения отсутствия: ни Джимми у стены, ни движения, ни знакомого силуэта, только пара чужих людей у дальнего угла, занятых своими разговорами и никак не связанных с тем, зачем он сюда вышел. Джексон медленно провёл взглядом по пространству, задержался на привычном месте — у стены, на бетонной плите, на асфальте под ногами, как будто по этим мелочам можно было восстановить, что здесь происходило несколько минут назад, и этого оказалось достаточно, чтобы понять без лишних подтверждений: он был здесь, стоял, ждал, и ждал долго. Джексон замер чуть дольше, чем нужно, челюсть едва заметно напряглась, дыхание стало глубже, но лицо осталось тем же — ровным, закрытым, будто ничего не произошло.