«Теория катастроф и любви»

Джимми не вернулся на урок сразу — просто свернул в первый попавшийся пустой класс, закрыл за собой дверь и остался внутри, как будто только там мог остановиться. В комнате было тихо, почти глухо, воздух стоял неподвижно, и от этого тишина давила сильнее, чем любой шум. Он медленно прошёл к парте, опёрся ладонями о край, но не сел сразу — стоял, уставившись в одну точку, чувствуя, как внутри всё ещё держится то напряжение, с которым он вышел во двор, только теперь оно было другим. Он закрыл глаза на секунду, пытаясь выдохнуть, но грудь всё равно оставалась стянутой, дыхание не выравнивалось, как будто тело до сих пор не отпустило то ожидание, в котором он простоял всё это время. Пальцы сами сжались на краю парты, до боли, и он только тогда заметил, что всё ещё напряжён — плечи, шея, спина, всё держит это состояние, не отпуская. — Блять… Слово вышло глухо, почти беззвучно. Он опустился на стул резко, будто ноги просто перестали держать, откинулся назад и провёл рукой по лицу, медленно, закрывая глаза. Перед глазами снова всплыла дверь. Пустая. И это ощущение, которое пришло следом — не сразу, не резко, а как тяжёлое осознание, которое накрывает, когда уже не остаётся оправданий. Он не пришёл.Джимми уставился в потолок, но ничего не видел — мысли крутились по кругу, цеплялись друг за друга, возвращались к одному и тому же: он сказал это при всех, не остановился, не услышал, как его просят заткнуться, а потом ещё и полез давить, как будто имеет право. И именно это было хуже всего. Не сам факт. А то, что он понял это только сейчас. Слишком поздно. Он выдохнул, резко, будто пытался вытолкнуть это изнутри, но вместо этого внутри только сильнее сжалось. В груди неприятно тянуло, как будто что-то давило изнутри, и от этого хотелось либо двигаться, либо вообще не чувствовать ничего. Телефон снова оказался в руках почти автоматически, будто тело тянулось к нему раньше, чем появлялась мысль; Джимми разблокировал экран, открыл чат — сообщение всё ещё висело последним, короткое «отправлено» под ним выглядело холодно и окончательно, без ответа, без «прочитано», как будто его слова так и остались в пустоте, ни за что не зацепившись. Он смотрел на экран дольше, чем нужно, будто мог вытащить из этих строк что-то ещё, найти намёк, движение, любую реакцию, но там была только неподвижность, и от этого пальцы сжались сильнее, телефон в ладони стал почти тяжёлым, а дрожь, сначала едва заметная, прошла по пальцам, по запястью, дальше, глубже. Это было новым ощущением — не злость, не раздражение, не привычное желание что-то исправить силой, а что-то тянущее, вязкое, от которого невозможно отмахнуться, потому что оно не вспыхивает, а медленно расползается внутри. И именно в этот момент стало ясно: он не знает, что делать дальше — вообще, ни одного следующего шага, ни одной привычной реакции. Джимми опустил голову, уткнулся лбом в сцепленные пальцы и замер, не двигаясь, позволяя этому состоянию накрыть полностью, без сопротивления, потому что раньше всегда было «что дальше» — действие, давление, слово, хоть что-то, за что можно ухватиться, а сейчас не было ничего, только тишина и эта пустота внутри, которая с каждой секундой ощущалась всё реальнее. Джексон прожил день так, будто ничего не произошло — и от этого становилось только хуже. Движения точные, шаг ровный, ответы короткие и правильные, улыбка в нужных местах, взгляд собранный, но внутри всё было сдвинуто, как если бы что-то выбили из привычного ритма и оно больше не становилось на место. Он держал контроль — на лице, в голосе, в каждом жесте — слишком жёстко, почти до боли, потому что стоило ослабить хватку, и всё начинало лезть наружу. Телефон лежал в кармане, и он чувствовал его постоянно — не как предмет, а как напоминание, как точку, к которой нельзя подходить. Он знал, что там. Одно сообщение. И если открыть — придётся признать, что всё это реально, придётся реагировать, а он не был готов. Не сейчас. Он несколько раз почти доставал его — на перемене, когда коридор на секунду опустел, на лестнице, когда поток людей замедлился, даже на уроке, когда взгляд сам сорвался вниз. Пальцы касались края кармана, на долю секунды цеплялись за телефон — и он останавливал себя, сжимал челюсть, убирал руку обратно. Проще было злиться. Проще было держать это в режиме «потом». Потому что если убрать злость — останется другое. И это было хуже. На тренировке он вышел раньше всех, прошёлся по полю, разминаясь автоматически, но внимание не держалось так же чётко. Взгляд скользнул по команде, отметил привычные фигуры, движения, разговоры — всё было на месте, кроме одного. Он понял не сразу — взгляд скользнул по полю, отметил знакомые лица, движения, привычный шум, и только через секунду картинка сложилась не так, как должна была. Чего-то не хватало. Кого-то. Джексон замер на долю мгновения, будто мозг отказывался принять очевидное, а потом мысль врезалась резко, без подготовки: Джимми. Его нет. Челюсть сразу сжалась, дыхание он выровнял почти автоматически, как будто это могло стереть реакцию, убрать её на уровне тела. Конечно нет. Логично. После всего. — Начинаем, — бросил он ровно, отворачиваясь, и голос не дрогнул ни на секунду. Но внутри уже пошло другое. Он сбивался — едва заметно, на долю секунды, но этого хватало, чтобы почувствовать. Реакции запаздывали, внимание ускользало, взгляд снова и снова возвращался к входу, хотя он уже знал, что там никого нет, и именно это начинало раздражать сильнее, чем сама ситуация. Раздражение росло не на команду, не на происходящее вокруг — на себя, на эту трещину в контроле, на то, что мысли упорно возвращаются туда, куда он их не пускает. Он резко выдохнул, провёл рукой по затылку, пальцы сжались сильнее, чем нужно, почти до боли. Потому что под этим раздражением лежало другое. Он хотел поговорить. Чёрт возьми, конечно хотел. Не тянуть, не замораживать это дальше, не делать вид, что ему всё равно, потому что ему было не всё равно — слишком явно, слишком раздражающе сильно. Но стоило представить, как он открывает это сообщение, как читает, как отвечает, как делает первый шаг — и внутри сразу поднималось жёсткое, упрямое «нет». Не после того, что было — мысль врезалась жёстко, почти автоматически, накрывая всё остальное. Не после того, как это выглядело, как звучало, как чужие лица реагировали на каждое слово, не после того, как его просто вывернули на публику и превратили всё между ними в чей-то смех. Пусть сам приходит. Пусть сам объясняет. Пусть… Он оборвал себя резко, почти физически, потому что мысль уже начала расползаться, терять чёткость, и под этим упрямством слишком явно проступало другое — не злость, не принцип, а что-то более тонкое, уязвимое, от чего хотелось сразу закрыться. Телефон в кармане снова напомнил о себе — тяжело, навязчиво, как будто тянул внимание к себе силой. Джексон остановился на секунду в стороне от команды, достал его резче, чем нужно, разблокировал быстрым, почти резким движением. Чат открылся сразу. Сообщение сверху. Непрочитанное. Он уставился на него дольше, чем следовало, взгляд задержался, зацепился, будто внутри этих строк было что-то большее, чем просто текст. И в груди снова потянуло — уже не злостью, не раздражением, а чем-то тихим, глухим, от чего не отмахнуться. Палец завис над экраном, почти касаясь — расстояние в долю миллиметра, которое ощущалось непропорционально большим, будто именно в нём сейчас держалось всё остальное. Он мог открыть. Просто нажать — одно короткое движение, и тишина перестанет быть тишиной, всё сдвинется с этой мёртвой точки. Но вместе с этим придётся сделать шаг навстречу. Первым. И именно это останавливало сильнее всего — не злость, не принцип, а это упрямое, болезненное «не я», в которое он вцепился, потому что иначе придётся признать слишком многое. Челюсть сжалась до предела, мышцы свело так, что дыхание на секунду сбилось, и он резко погасил экран, почти отдёрнув руку, как будто тот обжёг. Телефон исчез в кармане, но ощущение не исчезло — только стало тише, глубже, как если бы он попытался отрезать это движение, но оно всё равно осталось внутри. Тренировка закончилась ровно, без сбоев — свисток, короткий разбор, привычные голоса, кто-то смеётся, кто-то спорит, всё на своих местах, и только внутри у Джексона ничего не становилось на место. Он держал лицо, держал тон, кивал там, где нужно, двигался автоматически, как будто тело знало последовательность лучше него, а мысли всё равно ускользали в сторону, цепляясь за одно и то же. Команда начала расходиться. Джексон уже развернулся к выходу, когда рядом, чуть позади, почти вполголоса, прозвучало: — Я его после обеда видел. Он не остановился. Но шаг стал медленнее. — Джимми, — уточнил другой голос. Пауза. — Ага. Он какой-то… бледный вообще. Прям пиздец. Слова прозвучали буднично, без лишнего акцента, но зацепили сразу. — Я тоже его видел, — добавил третий. — У стены стоял. Смотрел в одну точку. Я мимо прошёл — он даже не сразу заметил. — С ним что-то не так. Джексон остановился почти незаметно, как будто просто поправил шаг, но тело уже среагировало раньше — дыхание сбилось на долю секунды, челюсть напряглась сильнее, чем нужно. — Он выглядел… — голос чуть тише, — как будто его вообще нет. И вот это уже ударило — не резко, не громко, а тихо и точно, так, что отклик пошёл глубже, чем он ожидал. Джексон выпрямился почти автоматически, взгляд увёл в сторону, будто это его не касается, будто он просто оказался рядом, но внутри картина сложилась слишком быстро, без пауз и сомнений: после обеда, бледный, у стены, смотрит в пустоту — задний двор, он был там, стоял, ждал, и ждал долго. Мысль встала на место с неприятной ясностью, и от этого под рёбрами потянуло глухо, тягуче, глубже обычного раздражения. Он не пришёл. А тот — ждал. И выглядел так. Джексон резко выдохнул через нос, будто хотел оборвать эту цепочку, но она уже закрепилась, не отпускала, и чем сильнее он пытался её отрезать, тем яснее она становилась. Телефон в кармане напомнил о себе тяжело, навязчиво, как будто больше не оставлял варианта отложить это на потом. Джексон замер на секунду, затем всё-таки достал его, разблокировал — движения быстрые, но уже без прежней уверенности. Чат открылся сразу. Сообщение сверху. Непрочитанное. Он смотрел на него дольше, чем раньше, потому что теперь это был не просто текст — за этими словами стояло конкретное состояние, тот самый пустой взгляд, чужие слова, складывающиеся в слишком точную картину. Палец завис над экраном, и в этот раз это уже не было упрямством или принципом — это было ощущение, что если он нажмёт, если откроет, если впустит это внутрь полностью, то назад уже не отступить, потому что всё станет окончательно настоящим. Палец всё-таки опустился, почти без паузы, как будто он сам устал стоять на этой границе, и экран откликнулся мгновенно — сообщение раскрылось, длиннее, чем он ожидал, без резкости, без привычной защиты, и это сразу выбило почву из-под той злости, за которую он держался. Джексон замер, не двигаясь, взгляд вцепился в строки, и с каждой прочитанной фразой внутри что-то смещалось, тяжело, медленно, без возможности отступить: «я помню достаточно», «ты пытался меня остановить», «это было про нас», «мне не похуй», «я тебя задел» — слова ложились прямо туда, где он всё это время держал глухую, упрямую оборону, и от этого дыхание стало глубже, напряжённее, как будто грудную клетку стянули изнутри. Он дочитал до конца, не отвлекаясь, не прокручивая назад, и остался стоять с телефоном в руке, ощущая, как привычная схема «злиться и не реагировать» больше не работает, потому что отвечать на это тем же холодом уже не получалось. Челюсть сжалась сильнее, чем нужно, мышцы напряглись, он провёл большим пальцем по краю экрана, как будто пытался вернуть всё в прежнее состояние, где можно было не открывать, не знать, не реагировать, но теперь это было невозможно — он прочитал, и вместе с этим впустил всё целиком. Ответ был очевиден, слишком простой и от этого тяжёлый, потому что любое слово сейчас означало бы шаг навстречу, признание, движение, а он всё ещё стоял на месте, упираясь в это последнее «не я первый». Джексон резко заблокировал экран, будто обрывая собственную реакцию, убрал телефон в карман, но внутри уже ничего не стало тише — наоборот, всё, что он пытался держать снаружи, развернулось внутрь, плотнее, глубже, не давая снова спрятаться за привычное равнодушие. Утро пришло без сна. Джимми даже не понял, в какой момент ночь закончилась — просто в какой-то секунде темнота стала серой, а тишина сменилась редкими звуками за окном, и оказалось, что он так и лежал, не раздеваясь, уставившись в потолок, с тем же телефоном в руке, который в какой-то момент разрядился и потух. Сон не пришёл ни на минуту — только провалы в мысли, короткие, рваные, из которых он выныривал с тем же ощущением под рёбрами, только сильнее. Он сел медленно, провёл ладонью по лицу, и кожа отозвалась неприятно, сухо, как будто он пропустил не одну ночь. В зеркале на секунду задержался взгляд — и он почти сразу отвёл его, потому что картина была слишком честной: бледный, с потемневшими кругами под глазами, взгляд тяжёлый, расфокусированный, будто он всё ещё не до конца здесь. Дыхание шло неровно, тело было ватным, но внутри всё держалось в каком-то странном напряжении, не отпуская ни на секунду. Телефон снова оказался в руках. Он включился медленно, экран загорелся, и Джимми даже не стал проверять ничего лишнего — сразу открыл чат. Сообщение всё так же висело сверху — его текст, отправленный ещё ночью, и под ним теперь уже не пустота: короткое, холодное «прочитано», появившееся, пока он не спал, пока просто лежал и смотрел в потолок. Джимми замер, взгляд зацепился за это слово, и на долю секунды внутри будто всё остановилось, а потом сжалось сильнее, глубже, почти болезненно, потому что смысл был слишком прямой, слишком очевидный — Джексон видел, прочитал, дошёл до конца, впустил это, и всё равно не ответил. Ни слова. Ни точки. Ни попытки. Джимми медленно выдохнул, но воздух застрял где-то в груди, не давая нормально вдохнуть обратно, и от этого стало только хуже — дыхание сбилось, стало поверхностным, рваным, как после удара. Он опустился обратно на край кровати, телефон остался в руке, пальцы сжались сильнее, чем нужно, до напряжения, будто он пытался удержать хоть что-то в этом моменте, не дать ему окончательно развалиться. И вот теперь внутри поднялось уже не раздражение и не злость — то, что раньше хотя бы давало опору, позволяло двигаться. Это было другое. Тяжёлое, вязкое, от которого не спрятаться и не оттолкнуться. Потому что это больше не выглядело как игнор. Это выглядело как выбор. Осознанный. И именно от этого стало по-настоящему плохо — не резко, не вспышкой, а медленно, глубоко, как будто что-то внутри просто провалилось вниз и больше не вернулось на место. Коридор давил шумом и светом, люди проходили слишком близко, задевая плечами, голоса сливались в гул, но Джимми шёл сквозь это почти на автомате, не цепляясь ни за что взглядом, пока в какой-то момент не остановился — резко, на полдвижении, потому что впереди, чуть дальше по коридору, стоял Джексон. Разговаривал с кем-то из команды, выглядел привычно собранным, спокойным, на месте, как будто ничего не сдвинулось, и именно это выбило дыхание сильнее всего. Джимми замер, пальцы сжались в кулак, мышцы напряглись, будто тело само пыталось удержать его на месте, не дать сделать лишнего движения. Взгляд Джексона скользнул в сторону — коротко, почти случайно — и зацепился. Их глаза встретились. Без подготовки. Без возможности отвести сразу. Шум вокруг провалился, стал глухим, неважным, потому что всё остальное перестало существовать в тот момент, когда они просто смотрели друг на друга — слишком долго для случайности, слишком прямо, чтобы притвориться, что это ничего не значит. В этом взгляде было всё, что не сказано: усталость, напряжение, осознание, что они оба дошли до точки, за которой либо шаг вперёд, либо назад уже не будет. Но никто не двинулся. Ни шаг. Ни жест. Ни попытка. Джимми почувствовал, как внутри снова сжимается, сильнее, потому что теперь это уже не было про «подойти или нет» — это было про то, что он не может, просто не может сейчас сделать этот шаг, как будто что-то внутри удерживает, не даёт сдвинуться с места. И по тому, как Джексон остался стоять там же, не сокращая расстояние, стало ясно — тот тоже. Кто-то прошёл между ними, на секунду перекрыв обзор, и эта тонкая связь оборвалась. Джимми моргнул, будто вынырнул, но ничего не изменилось — Джексон всё так же стоял, так же смотрел, так же не двигался. Коридор снова вернулся — шум, движение, чужие голоса — а расстояние между ними осталось. Кто-то окликнул Джексона со стороны аудитории — громко, привычно, выбивая этот зависший момент из равновесия. Он на секунду отвёл взгляд, коротко ответил, кивнул, и этого хватило, чтобы контакт между ними оборвался окончательно. Джексон развернулся, уже делая шаг в сторону, возвращаясь в обычное движение, в разговор, в жизнь, где не нужно было стоять напротив него и решать, что делать дальше. И вот в этот момент у Джимми что-то сорвалось. Он сделал шаг вперёд раньше, чем успел подумать, протиснулся через поток людей, задел кого-то плечом, не извинился, потому что сейчас было не до этого — взгляд был зацеплен только за него, и мысль в голове осталась одна: не сейчас — значит никогда. — Джексон! Голос сорвался чуть громче, чем он хотел, но остановиться уже не получилось. Тот обернулся. Не сразу. Но обернулся. И Джимми уже был слишком близко, чтобы сделать вид, что это случайность. Он остановился прямо перед ним, дыхание сбито, пальцы сжаты, как будто он удерживал себя, чтобы не схватить снова. — Подожди, — выдохнул он, чуть тише, но с тем напряжением, которое не скрыть. Пауза повисла короткая, но плотная, почти ощутимая, как давление между ними. Джексон смотрел на него спокойно, слишком ровно, без срыва, без лишней реакции, и именно это било сильнее всего — не злость, не крик, а это холодное удержание, в котором не за что зацепиться. Но Джимми уже не отступал. — Я знаю, что ты прочитал, — сказал он ниже, чем хотел, голос вышел жёстче, но без привычной агрессии — только с усилием удержать себя, не сорваться, не перейти в то, что всё испортит окончательно. — И я понимаю, что ты не обязан отвечать. Он замолчал на секунду, челюсть сжалась, взгляд на мгновение дёрнулся в сторону, будто он искал слова и не находил. — Но я не могу просто… — он выдохнул, сбившись, и продолжил уже тише, ровнее, — сделать вид, что ничего не было. Коридор продолжал двигаться вокруг — шаги, голоса, кто-то задел плечом, кто-то обернулся, но всё это перестало иметь значение в тот момент, когда он остался стоять перед ним, не уходя, не отводя взгляда. Пауза не рвалась — только тянулась, тяжёлая, липкая, и Джексон всё так же смотрел на него ровно, не давая ни за что зацепиться. Джимми сжал пальцы сильнее, чувствуя, как внутри снова поднимается это напряжение, но в этот раз он удержал его, не дал сорваться, не дал превратиться в давление. Он выдохнул медленно, заставляя голос остаться ниже, спокойнее, чем хотелось. — Пожалуйста… — слово вышло тише, чем всё, что он говорил до этого, почти непривычно для него. — Давай просто поговорим. Не здесь. Он замолчал, не добавляя ничего лишнего, потому что понимал — ещё одно слово может всё испортить. Взгляд не отвёл, хотя было сложнее, чем хотелось признать. Джексон не ответил сразу — остался стоять так же, не меняя позы, не двигаясь, только взгляд удержал на нём дольше, чем нужно, и в этом взгляде было слишком много, чтобы разобрать по частям: сопротивление, усталость, упрямство, и что-то ещё, спрятанное глубже, за тем самым спокойствием, которым он прикрывался. Секунда растянулась, потом ещё одна, молчание стало плотным, почти давящим, как будто любое слово сейчас только всё испортит. Он медленно отвёл взгляд в сторону, на мгновение будто убирая лишний шум, отсекая коридор, людей, всё, что вокруг, и затем так же спокойно, без слов, едва заметно кивнул — коротко, почти сдержанно, без эмоции на лице, без намёка на мягкость, без обещания, что это что-то решит. Но этого оказалось достаточно. Потому что это уже было не «нет». Джимми кивнул коротко, будто сам себе, не давая паузе снова затянуться, развернулся и двинулся вперёд, проталкиваясь через поток людей быстрее, чем нужно, почти не оглядываясь — только один раз, на долю секунды, чтобы убедиться, что тот идёт. Джексон шёл следом. Не вплотную. Сдержанно, ровно, оставляя между ними расстояние в несколько шагов — достаточное, чтобы не касаться, не смешиваться с его темпом, не подстраиваться. Коридор остался позади, шум постепенно глох, они свернули к лестнице, спустились на пролёт ниже, где уже было тише, холоднее, пустее. Джимми толкнул дверь в конец крыла, ту, что вела в редко используемый блок — узкий проход, несколько закрытых кабинетов, свет тусклее, воздух стоял почти неподвижно. Здесь почти не ходили. Он остановился только там, где шум окончательно исчезал, где чужие шаги не долетали, и медленно повернулся. Дыхание всё ещё было сбито, плечи напряжены, будто он всё это время держал внутри слишком много. Джимми толкнул ближайшую дверь, не оборачиваясь, и шагнул внутрь — пустая аудитория встретила их тишиной, ровным светом из окна и лёгким запахом пыли, как будто здесь давно никого не было. Он прошёл на пару шагов вперёд, давая пространство, не закрывая вход, не загоняя, будто сам боялся сделать лишнее движение. Джексон вошёл следом. Закрыл дверь за собой негромко, почти аккуратно, и на секунду задержался у неё, будто давая глазам привыкнуть к тишине после коридора. Потом прошёл внутрь и остановился у ближайшей парты, опёрся на неё ладонями, а затем сел на край — не развалившись, не расслабляясь, а так, чтобы оставаться собранным, готовым в любой момент встать. Дистанцию Джексон не сократил — оставил между ними те же несколько шагов, чётких, выверенных, как будто эта граница теперь была не просто расстоянием, а необходимостью. Джимми остался у другого ряда, не двигаясь ближе, впервые не пытаясь её сломать, не давя, не сокращая пространство, и это ощущалось почти непривычно. Пальцы сжались, потом разжались, он провёл ладонью по лицу, коротко выдохнул, чувствуя, как тишина между ними уплотняется, становится тяжёлой, вязкой, почти осязаемой. В аудитории не было ничего лишнего — ни шума, ни чужих голосов, ни движения — только они и всё, что накопилось между ними за эти дни, зависшее в этом пространстве без выхода. Джексон смотрел прямо, спокойно, не отводя взгляда, но за этим спокойствием держалось напряжение — жёсткое, собранное, не выпущенное наружу, как будто он удерживал его усилием. Джимми на секунду опустил взгляд, собирая мысли, чувствуя, как слова застревают где-то внутри, потом поднял его обратно, встречаясь с ним снова. И всё равно не сделал шаг вперёд. Потому что теперь знал слишком чётко — одно лишнее движение, одно неверное слово, и всё снова сломается. Джимми не начал сразу. Слова будто застряли где-то между грудью и горлом, не давая выйти нормально, и он на секунду просто замер, глядя в сторону, не выдерживая прямого взгляда. Пальцы сжались сильнее, чем нужно, дыхание сбилось, стало коротким, неровным, как будто он всё ещё не до конца здесь, всё ещё где-то в том дворе, в той пустоте, где ждал слишком долго. Он провёл ладонью по лицу, медленно, почти устало, и только потом поднял взгляд обратно — неуверенно, но уже не отворачиваясь. — Я… Голос сорвался сразу. Ниже, грубее, и с дрожью, которую он не успел спрятать. Он выдохнул, стиснул челюсть, пытаясь взять себя в руки, но это не помогло — только сильнее сжало внутри. — Я не должен был… — он замолчал, качнул головой, будто сам себе не веря, потом продолжил тише, — не должен был это всё выносить наружу. Слова шли тяжело, неровно, без привычной уверенности, и от этого звучали ещё честнее. — Это было про нас. Он сглотнул, взгляд на секунду дёрнулся вниз, но он снова поднял его, заставляя себя не уходить. — И я сделал из этого… — он коротко усмехнулся без веселья, — чёртово шоу. Грудь сжалась сильнее, дыхание сбилось, и он замер на секунду, будто пытаясь не развалиться прямо сейчас. — Ты пытался меня остановить, — продолжил он тише, почти с нажимом, как будто фиксируя это для себя. — А я даже не… Он оборвал себя, сжав пальцы в кулак. — Я не остановился. Тишина повисла плотнее. — Я помню не всё, — выдохнул он, — но это помню. Глаза неприятно защипало, он моргнул, резко, почти раздражённо, но не отвернулся. — И я понимаю, как это выглядело. Голос снова дрогнул, и он уже не пытался это скрыть. — Как будто мне вообще плевать. Он замолчал на секунду, потом выдохнул тише: — Но мне не плевать. Слова повисли между ними. Он провёл рукой по затылку, опустил взгляд, потом снова поднял — уже прямо, без защиты. — Я тебя задел. Сильно. Джимми не выдержал раньше, чем дошёл до конца — дыхание сбилось окончательно, грудь сжало так, что вдох стал рваным, неглубоким, и он на секунду просто замер, будто потерял опору. Пальцы сжались в кулак, потом разжались, но дрожь уже пошла по рукам, по плечам, дальше, глубже, и остановить её не получалось. Он резко провёл ладонью по лицу, как будто это могло вернуть контроль, но стало только хуже — глаза защипало сильнее, и в следующую секунду он моргнул слишком резко, слишком часто, потому что уже не получалось удержать это внутри. Он опустил голову, стиснул зубы, пытаясь собраться, но голос всё равно вышел с дрожью, когда он снова заговорил. — Я… Слово сломалось на середине. Он выдохнул, судорожно, провёл рукой по волосам, но это не помогло — дыхание всё равно сбивалось, тело предательски трясло, и это ощущение только усиливало давление внутри. — Я правда не хотел… — голос сорвался ниже, неровно, и он на секунду зажмурился, потому что говорить дальше становилось почти физически тяжело. Пауза затянулась, но он всё-таки заставил себя поднять взгляд — не до конца, не уверенно, но достаточно, чтобы не прятаться. Глаза уже покраснели, блеск не получалось скрыть, и это было почти унизительно, но сейчас уже не имело значения. Он сглотнул, с трудом выровнял дыхание, хотя оно всё равно оставалось рваным, и тихо, почти на выдохе, произнёс: — Прости. Слово повисло между ними — тихое, сломанное, и в следующую секунду тишина будто треснула. Джексон сорвался с места резко, без паузы, в два шага сокращая это чёртово расстояние, которое держал до последнего, и остановился уже слишком близко, почти вплотную. На секунду он просто посмотрел на него — прямо, без защиты, и этого взгляда хватило, чтобы всё внутри окончательно сдвинулось. Он не сказал ни слова. Рука легла на затылок Джимми резко, но не грубо, притягивая его ближе, и поцелуй вышел таким же — не аккуратным, не выверенным, а сорванным, как будто он больше не собирался держать это в себе ни секунды. Губы столкнулись резко, почти болезненно, дыхание сбилось сразу у обоих, и в этом движении было слишком много — злость, облегчение, напряжение, которое наконец нашло выход. Джексон сжал его сильнее, вторая рука легла на спину, притягивая вплотную, не оставляя между ними пространства, как будто он боялся, что тот снова исчезнет, если отпустить. Поцелуй стал глубже, жёстче, без паузы на осторожность, и в этом уже не было ни дистанции, ни попытки держать контроль — только желание закрыть эту пустоту, которая разрослась между ними за эти дни. Он выдохнул в него, отрываясь всего на секунду, лоб коснулся его лба, дыхание всё ещё неровное, тяжёлое, и только тогда стало понятно, насколько сильно он сам сдерживался всё это время. Пальцы всё ещё держали крепко. Джимми дёргано вдохнул прямо в поцелуй, будто только сейчас смог нормально вдохнуть впервые за эти дни, и пальцы сами вцепились в ткань чужой толстовки, сжались почти судорожно, удерживая. Всё внутри ещё дрожало — дыхание, руки, напряжённые мышцы — но это уже была другая дрожь, не от паники, а от того, насколько резко его накрыло облегчением. Джексон снова поцеловал его — уже медленнее, глубже, не так резко, но всё ещё жадно, будто пытался догнать всё то, что они не дали себе за эти дни. Губы скользнули по его губам ещё раз, и в этом движении всё равно оставалась та же скрытая жёсткость, та же злость, только теперь направленная не против него, а против всей этой чёртовой дистанции между ними. Джимми тихо выдохнул, почти сорванно, когда Джексон снова притянул его ближе, ладонь крепко держала затылок, пальцы скользнули в волосы, и от этого внутри снова всё болезненно сжалось. — Блять… — выдохнул Джимми ему в губы, голос всё ещё дрожал. — Я думал, ты больше вообще со мной не заговоришь. Джексон на секунду замер, лоб всё ещё касался его лба, дыхание смешивалось слишком близко. — Я тоже так думал, — тихо признался он. И вот это ударило сильнее всего. Потому что в этих словах не было ни холода, ни защиты. Только честность, от которой снова защипало глаза. Джимми нервно усмехнулся, почти беззвучно, качнув головой. — Я реально всё испортил. — Да, — ответил Джексон сразу. Но пальцы при этом только сильнее сжались на его спине. Джимми коротко зажмурился, уткнувшись лбом ему в плечо, будто это одновременно и добивало, и собирало обратно. — Я был таким долбоёбом… — глухо пробормотал он. Джексон тяжело выдохнул ему в волосы, прикрыв глаза на секунду. — Ты был пьяным долбоёбом. И впервые за всё это время в голосе появилась слабая, усталая теплота. Очень маленькая. Но настоящая. У Джимми мгновенно сорвалось дыхание. Он зажмурился сильнее, будто именно это окончательно его добило, и пальцы на толстовке Джексона сжались так отчаянно, словно тот всё ещё боялся, что сейчас его оттолкнут. Что это закончится. Что Джексон снова станет холодным, снова отойдёт, снова оставит между ними эту невыносимую дистанцию, от которой последние дни буквально выворачивало изнутри. Но вместо этого Джексон только крепче прижал его к себе. Так, будто всё это время сам держался из последних сил. Они медленно сползли вниз по стене прямо на пол пустой аудитории, почти не разрывая объятий, и Джимми в какой-то момент просто навалился на него всем телом, уткнувшись лицом ему в шею. Дыхание всё ещё дрожало. После слёз грудную клетку неприятно сжимало короткими судорожными вдохами, и Джексон чувствовал каждый из них кожей. За дверью кто-то прошёл по коридору, послышались приглушённые голоса, где-то вдалеке с глухим ударом хлопнула дверь, но всё это существовало будто в другом мире — далеко, за пределами этой аудитории, за пределами этих нескольких метров пространства, где они наконец перестали ломать друг друга. Здесь были только они. Только Джимми, почти обмякший у него в руках после истерики, с всё ещё дрожащим дыханием и влажными ресницами. Только Джексон, который держал его так крепко, словно до сих пор не был уверен, что это реально. Потому что его всё ещё потряхивало от одной мысли, насколько близко всё было к тому, чтобы закончиться. Джексон медленно прикрыл глаза и уткнулся носом Джимми в волосы, глубже втягивая дыхание. Знакомый запах — шампунь, холодная улица, что-то совсем его, родное до тупой боли под рёбрами — ударил сильнее любых слов. Господи, как же сильно ему этого не хватало. Ладонь сама продолжила медленно скользить вверх-вниз по его спине, успокаивая уже не только Джимми — их обоих. Он чувствовал, как того всё ещё потряхивает после слёз. Как иногда сбивается дыхание. Как напрягаются пальцы на его груди каждый раз, когда тишина затягивается чуть дольше. Будто Джимми до сих пор ждал подвоха. Будто до конца не верил, что Джексон действительно здесь. Что он не оттолкнёт, не уйдёт. — Эй… — голос прозвучал совсем низко и хрипло. — Всё. Я здесь. Джимми только сильнее уткнулся лицом ему в шею. Горячее дыхание обожгло кожу. — Нихера не всё, — пробормотал он сдавленно, и голос снова дрогнул. — Я так тебя ненавижу иногда… Джексон тихо выдохнул что-то похожее на нервный смешок и прикрыл глаза сильнее, прижимая его к себе ещё ближе, почти инстинктивно. — Знаю, — едва слышно ответил он. — Я себя тоже ненавидел всё это время. После этого между ними снова повисла тишина, но уже совсем другая. Она была не тяжелой, вязкой и оглушающей, она была живой. Джимми тяжело сглотнул, медленно поднял голову, и у Джексона внутри что-то окончательно рухнуло от того, каким тот выглядел сейчас — красные глаза, мокрые ресницы, искусанные губы, дрожащее дыхание и этот абсолютно потерянный взгляд человека, который слишком долго держался и наконец перестал. Пальцы Джексона осторожно коснулись его щеки. Будто Джимми сейчас был чем-то настолько важным, что страшно было сделать больно даже случайным движением. — Я думал ты больше ко мне не подойдёшь, — почти шёпотом признался Джимми. И вот тогда вся оставшаяся внутри защита у Джексона просто рассыпалась. Потому что он тоже так думал и ненавидел себя за это. Он чуть отстранился только для того, чтобы взять его лицо обеими руками и заставить посмотреть себе в глаза. И столько чувств было в этом взгляде, что у Джимми снова сорвалось дыхание. — Я бы всё равно вернулся, — тихо сказал Джексон, почти касаясь лбом его лба. — Слышишь? Я всё равно пришёл бы к тебе. У Джимми дрогнули губы. На секунду лицо совсем сломалось — как у человека, которого слишком долго держало напряжение и который больше просто не может его выдерживать. Он резко подался вперёд и снова вцепился в Джексона обеими руками, пряча лицо у него на плече так отчаянно, будто только сейчас окончательно поверил, что его действительно не оставили. Они просидели в объятьях друг друга бесконечно долго, будто даже дышать по отдельности было теперь неправильно. В какой-то момент напряжение наконец начало медленно отпускать тело Джексона. Не сразу — слишком глубоко всё это засело под кожу, слишком долго он держал внутри злость, страх, ревность, собственную обиду и это почти болезненное чувство пустоты без Джимми рядом. Но теперь, сидя прямо на полу пустой аудитории, прижатый к нему вплотную, чувствуя тяжёлое ровное дыхание у виска и ладонь, которая всё так же медленно гладила его по спине, он впервые за последние дни перестал ждать удара. Джимми тоже почти не двигался. Только иногда сильнее прижимал его к себе, будто бессознательно проверяя, что Джексон всё ещё здесь. Что не исчез. Что это не очередной злой сон после бессонной ночи и бессмысленной гордости, которая едва не уничтожила между ними всё к чертям. Джимми медленно выдохнул ему в шею и устало прикрыл глаза. После слёз веки неприятно жгло, тело было тяжёлым, вымотанным, но внутри впервые за долгое время не скручивало от тревоги. Только странное, непривычное спокойствие. — Мы реально чуть всё не проебали, да? — хрипло выдохнул Джимми спустя какое-то время. Голос всё ещё был уставшим после слёз, тихим, почти осевшим, и от этих слов у Джексона что-то тяжело сжалось внутри. Джексон не спешил отвечать. Только крепче прижал Джимми к себе, медленно проводя ладонью вдоль его спины, чувствуя под пальцами тёплое живое тело, которое ещё недавно казалось болезненно далёким. — Да, — признал он наконец совсем тихо. — И я, блять, ненавижу даже думать об этом. У Джимми дрогнули губы. Не в улыбке. Скорее в попытке удержать новые эмоции, которые снова начинали подниматься где-то под рёбрами слишком горячо и остро. Потому что он тоже ненавидел эти мысли, которые за эти дни успели пролезть к нему под кожу и осесть там. Джексон уткнулся подбородком ему в макушку, а Джимми лежал у него практически поперёк груди, слушая тяжёлое спокойное биение сердца под толстовкой. И от этого простого звука внутри становилось одновременно легче и больнее. Он так сильно скучал по Джексону рядом, по его дыханию по его теплому и родному телу, и по тому как он держит его - крепко, отчаянно и безопасно. Джимми медленно поднял голову. Их взгляды встретились совсем близко. Никакой злости между ними больше не осталось — только вымотанность после слишком долгой войны и это почти пугающее количество чувств, которое теперь уже невозможно было нормально скрывать. Пальцы сами скользнули выше по шее Джексона, зарываясь в волосы на затылке. Несколько секунд он просто смотрел на него, будто заново привыкая к мысли, что тот снова рядом. — Я больше так не смогу, — очень тихо признался Джимми. Голос всё ещё был хриплым после слёз. — Не смогу снова сидеть и делать вид, будто мне нормально без тебя. У Джексона дёрнулась челюсть и Джимми не мог этого не заметить. Потому что у него самого внутри в этот момент всё болезненно сжалось от того, насколько честно прозвучали эти слова. Без привычной злости. Без защиты. Без попытки спрятаться за сарказмом или очередной тупой перепалкой. Джексон несколько секунд молча смотрел на него, и в этом взгляде было столько вымотанной нежности, что у Джимми снова начало сбиваться дыхание. Потом ладонь медленно скользнула выше по его шее, пальцы зарылись в волосы на затылке, удерживая очень близко. — Знаешь, что самое хуёвое? — тихо выдохнул Джексон, почти касаясь губами его лба. — Я ведь всё это время всё равно хотел приехать к тебе. Джимми чувствовал как у него дрожат губы, Джексон коротко прикрыл глаза и нервно усмехнулся себе под нос, будто самому было тяжело это признавать. — Каждый чёртов день. После этих слов между ними повисла короткая тишина и этого оказалось достаточно, они просто прижались друг к другу сильнее, буквально вдавливаясь в тела, и продолжили сидеть на полу пыльной аудитории, не думая ни о чем другом кроме эмоций друг друга.