Двемерада

Удар молота по Сердцу, закованному в компенсационные и амортизирующие механизмы для безопасности работы, вызвал пробуждение Нумидиума. Исполинский Медный Бог, созданный руками смертных, открыл свои глаза, но на сей раз не благодаря сырой энергии Сердца, а из-за Воли Кагренака, что резал едва видимые линии Тона Разрубателем и собирал на пальцах Призрачного Стража, заставляя само мироздание трещать по швам. Жерло Красной Горы было испещрено шрамами на теле реальности. Тысячи попыток. Изнурительный труд кузнеца, что ковал новый мир. Каждый раз изделие получалось с изъяном, но теперь... Теперь ЕГО Воля направляла Тон. Момент божественности опьянял и калечил сознание. Его хотелось продлить, углубиться в него и стать единоличным властелином сущего. Искушение, бороться с которым можно было либо великой любовью, либо великим волеизъявлением. Кагренак замер, посмотрел через ткань бытия, истончившуюся до того, что ему был виден не только Ресдайн, но и Тамриэль, Акавир, Нирн, домены Даэдрических псевдобожков и проходы через звезды, на души своего народа и, остановившись в шаге от обретения божественности, сжал зубы. Не ради себя. Ради них. Вернувшись в реальность, разрубив нити Тона, он снова ударил по Сердцу. Эксперимент будет считаться завершенным лишь тогда, когда случайность станет статистикой, а сам эксперимент станет новым законом, прославляющим Науку и Логику. Гениальный ум, поглощенный великими изысканиями, великой целью, часто совершенно забывает о мире вокруг и происходящих в нем событиях. Его знания и умения сейчас нужны были не в Зале Сердца, а на поле боя, в цехах, среди творцов магии... — Кагренак... — за его спиной раздался уставший голос. Тональный Архитектор обернулся, встретившись взглядом с Думаком, явившимся в Зал Сердца в полном боевом облачении. Два года войны изменили его: черты лица короля стали острее, появился шрам на правой щеке, волосы, некогда спадавшие до груди, были острижены по плечи и заплетены в боевые косы, взгляд стал скорбным и волевым... От него исходило величие не мудрого юноши, но короля-воина. Меч и булава его, некогда сверкающие светом звезд, потускнели от пролитой крови каймеров и нордов. — Мой король... — Скоро все закончится, Кагренак. Неревар бросил мне вызов. Он привел свою армию к Красной Горе в отчаянной попытке вырвать победу, ускользнувшую от него, словно тень в залитой светом темной комнате. — Я никогда не сомневался в твоем умении вести войну, мой король, и я... — У меня плохое предчувствие, друг, — вдруг произнес Думак, обращая взгляд на Сердце. — Я хочу, чтобы ты последовал со мной в эту битву. Мне нужен ты. Тональный Архитектор вздрогнул. Он только что обрел возможность завершить самое великое дело, на какое был способен не то, что смертный ум, но даже божественное начало. Последние приготовления, последние пробы и потом... — Мой король, если позволите, я бы хотел остаться тут. Я почти достиг конца своих изысканий. Я... Я не хочу терять обретенное вдохновение в шуме боя. Думак вернул свой взгляд на Кагренака. Его друг изменился... Пусть воля и страсть в глазах Тонального Архитектора горели также ярко, сам он сгорбился, руки держал перед собой, ноги чуть согнуты, пальцы нервно перебирают то друг друга, то складки одежды. Одержимый идеей, он подолгу не ел и не спал, истязал свой разум формулами и мыслями, которых не должно было возникать среди смертных. Оторвать его силой... Думак мог это сделать. Мог приказать. — Я не хочу терять ещё одного друга... — прошептал король и, вымученно улыбнувшись, подошел к Кагренаку и обнял его. — Тогда пожелай мне удачи, друг мой. — Удачи, — проговорил Кагренак, внезапно ощутив, как сердце его замедлило свой бег и словно провалилось в живот. — Как я хотел бы, чтобы ничего этого не было.