Товарищ подполковник, разрешите вас обнять?

Только сейчас Маша обратила внимание на кабинет Лукиной. Он оказался почти таким же, как она сама — строгим, выверенным, без единой лишней детали. Стол, два стула, сейф в углу, на стене — портрет президента и календарь с видами местной природы. Ни одной фотографии семьи, ни одного личного предмета. — Садись, — Лукина кивнула на стул и сама опустилась в кресло. — Значит так, Третьякова. Вводная. Она открыла верхний ящик стола и достала тонкую папку. — Полчаса назад поступило сообщение. В коровнике местного фермера, Козлова Ильи Петровича, обнаружен труп. Мужчина, примерно пятьдесят-пятьдесят пять лет. Предварительно — несчастный случай, рухнула балка. Но ты ж у нас спец с красным дипломом, — в голосе Лукиной мелькнула едва заметная ирония, — сама посмотришь. Маша замерла. Первый выезд. Первый труп в её карьере. Она сто раз представляла это в университете, прокручивала в голове, как будет хладнокровно осматривать место происшествия, задавать правильные вопросы, фиксировать детали. Но теория — это теория. — Едем вдвоём, — продолжила Лукина, вставая. — Я посмотрю на тебя в деле. Криминалиста Валеру вызвали, он подъедет позже, если понадобится. Участковый Петрович уже на месте, оцепление обеспечивает. Она сняла с вешалки китель и набросила на плечи. — Вопросы? — Никак нет, — Маша вскочила. — Тогда пошли. И не забудь своё хозяйство. Блокнот, ручка, перчатки. Перчатки-то есть? Маша похолодела. Перчатки она не купила. — Я... — начала она. — Всё с тобой ясно, — вздохнула Лукина. Но в её голосе не было злости, скорее усталая констатация. — Ладно, поделюсь. В следующий раз — сама.

***

Они вышли на служебную стоянку за зданием отдела. Там, между старым УАЗиком с помятым крылом и видавшей виды «Газелью», стояла она. «Нива». Новенькая, сверкающая на утреннем солнце белой краской с синей надписью «полиция». Лукина поймала Машин взгляд и усмехнулась: — Что, не ожидала? — Честно? — Маша обошла машину, разглядывая её. — Я думала, мы на чём-то... допотопном поедем. — Не все так плохо, Третьякова, — Лукина открыла водительскую дверцу. — Год назад выдали. Новый автопром. А то старый уже на ладан дышал — заглохнешь на вызове, и привет. Местные бандиты быстрее приедут, чем мы. Она села за руль, Маша нырнула на пассажирское сиденье. В салоне пахло новой пластмассой и Лукиной — тем самым чистым, едва уловимым запахом, который Маша уже заметила в её кабинете. — Пристегнись, — скомандовала начальница и выкрутила руль. «Нива» бодро выехала со стоянки и покатила по разбитой дороге. Лукина вела уверенно, объезжая ямы с ленцой человека, который знает здесь каждую выбоину. — Ну рассказывай, — сказала она, не глядя на Машу. — Что в университете про осмотр места происшествия впаривали? Маша замялась. Экзамен — это одно, а сидеть рядом с подполковником, которая будет оценивать каждое её слово, — совсем другое. — Ну... — начала она осторожно. — Первым делом обеспечение безопасности места. Чтобы никто ничего не затоптал, не испортил. Потом фиксация обстановки — общий план, узлы, детали. Описание положения тела, следов, вещественных доказательств... — Умница, — перебила Лукина без насмешки. — В учебнике так и написано. А теперь скажи: что ты будешь делать, если приедем, а там уже всё затоптали? Фермер этот, Козлов, он мужик нервный, мог и сам тело перевернуть, и коров своих прогнать через весь коровник, пока нас ждал. Маша моргнула. — Ну... фиксировать то, что осталось? — Правильно, — кивнула Лукина. — Не ныть, не жаловаться, а работать с тем, что есть. Это первое правило нашей глуши. У нас тут не город, где можно оцепить полрайона и ждать криминалистов сутками. У нас всё быстро портится, быстро зарастает и быстро забывается. Поэтому глаза и голова — твои главные инструменты. Всё остальное — опционально. Она бросила быстрый взгляд на Машу: — Испугаешься? — Нет, — ответила Маша твёрже, чем чувствовала. — Врёшь, — спокойно сказала Лукина. — И правильно делаешь, что врёшь. Страх — это нормально. Главное, чтобы он тебя не парализовал. Первый труп многие не вывозят. Тошнит, в обморок падают, руки трясутся. Ты как, брезгливая? — Не знаю, — честно призналась Маша. — Никогда не сталкивалась. — Ну вот и проверим, — Лукина свернула на грунтовку, ведущую к посёлку. — Только сразу предупреждаю: если станет плохо — терпи до конца. А потом уже на улице, за углом, делай что хочешь. Но при мужиках — ни-ни. Они тебя и так за человека держат с трудом, а если ещё и слабину дашь — сожрут. Маша кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от смеси страха и азарта. — А вы? — спросила она вдруг. — Вы свой первый помните? Лукина помолчала. Дорога стала хуже, машину потряхивало. — Помню, — сказала она наконец. — Мужика ножом пырнули в драке. Лежал в подворотне, весь в крови, глаза открытые. Мне девятнадцать было, только после училища. Думала, сейчас грохнусь в обморок. — И что? — И ничего. — Лукина усмехнулась. — Доктор сказал: «Держи, девушка, тампон, затыкай дыру». Я и затыкала. Руки тряслись, но затыкала. Потом уже легче пошло. Маша смотрела на неё и видела не подполковника, а просто женщину, которая когда-то тоже была молодой и испуганной. — Спасибо, — сказала она тихо. — За что? — удивилась Лукина. — Что рассказали. Лукина хмыкнула и снова уставилась на дорогу. Но в салоне повисло что-то новое. Какое-то тепло, которого не было до разговора. — Ладно, — сказала Лукина через минуту. — Приехали. Смотри. Она притормозила у крайнего дома посёлка, за которым начинались поля и фермерские постройки. Вдалеке виднелся длинный коровник, возле которого уже маячила фигура участкового Петровича — того самого, с хитрой рожей и усами. — Работаем, Третьякова, — Лукина заглушила мотор и повернулась к Маше. — Я молчу, ты говоришь. Всё, что видишь, всё, что думаешь. Не бойся ошибиться. Бойся промолчать. Она открыла дверцу и вышла. Маша глубоко вдохнула, нащупала в сумке блокнот с ручкой и шагнула следом. Воздух здесь пахло навозом, сеном и чем-то ещё, сладковато-приторным. Маша не сразу поняла, чем. А когда поняла — внутри всё оборвалось. Смертью.

***

— Ну что, столичная штучка, — раздалось у неё за спиной. — Пиши: несчастный случай на производстве. Дело на пару дней, закроем — и гуляй, Вася. Лукина стояла позади, глядя на неё с прищуром. Но Маша уже не слышала её. Она смотрела на тело. Мужчина лет пятидесяти с небольшим лежал на боку, неестественно вывернув руку. Над ним нависала тяжёлая балка, которая, судя по всему, и должна была стать причиной смерти. Кровь на виске, на соломе, на лице. Но Маша смотрела не на балку. Она смотрела на шею. Синяк. Странный, неправильный. Не тот, что бывает от удара тупым предметом. Скорее — от пальцев. Она опустилась на корточки, натянула перчатки, которые протянула ей Лукина, и осторожно отодвинула ворот рубашки. Синяк уходил под подбородок, заворачивался на кадык. Следы — отчётливые, тёмные. Кто-то душил этого человека. А уже потом уронил на него балку. Маша выпрямилась и обернулась. Лукина смотрела на неё в упор. Взгляд — острый, изучающий. Ни капли удивления. — А если не балка? — тихо спросила Маша. Вокруг замерло всё. Даже ветер, кажется, перестал трепать солому. Лукина прищурилась. Шагнула ближе. Теперь они стояли почти вплотную, и Маша видела каждую морщинку у её глаз, каждую родинку на скуле. — Ну-ка, — сказала подполковник низко, почти интимно. — Рассказывай, выпускница. И Маша вдруг поймала себя на том, что ей совсем не страшно. Рядом с этой женщиной — не страшно. Она перевела дыхание и начала: — Смотрите. Синяк не совпадает по форме с ударом от балки. Балка прямоугольная, она оставила бы гематому по всей площади. А тут — пальцы. Вот большой палец, вот остальные... И в этот момент — в этот самый важный момент её первой настоящей работы — Маша поняла, что нашла не просто улику. Кажется, она нашла того, с кем хочет работать всю жизнь. Она осторожно приподняла голову трупа, фиксируя положение. Пальцы в перчатках чуть дрожали, но не от страха — от напряжения. — Кто-то душил его. Правой рукой, судя по углу наклона. Нападавший был выше ростом или стоял за спиной. Лукина молча опустилась на корточки рядом. Теперь они сидели почти вплотную друг к другу, плечом к плечу, над телом незнакомого мужика, и Маша вдруг остро ощутила тепло, исходящее от начальницы. Запах её духов — свежий, цитрусовый, такой неуместный здесь, среди смерти. — Дальше, — коротко приказала Лукина, вглядываясь в синяк. — Следы борьбы, — Маша повела рукой, указывая на солому вокруг тела. — Видите, она не просто примята под тяжестью. Она разбросана в стороны, как будто человек дёргался, пытался вырваться. А вот здесь, — она указала на локоть трупа, — ссадина. Свежая. Не от падения, пока он уже лежал. От удара, когда ещё стоял. Она приподняла кисть мужчины. — Ногти чистые. Под ногтями — никакой кожи, никакой крови. Значит, либо не сопротивлялся, либо был в отключке, когда его душили. — Либо нападавший был в перчатках, — вставила Лукина. — Либо так, — кивнула Маша. Она вдруг поймала себя на том, что они говорят почти шёпотом, как заговорщики. — Но есть ещё кое-что. — Что? Маша осторожно приподняла голову трупа чуть выше, открывая шею с другой стороны. — Вот здесь, — она указала на едва заметную полоску на коже, почти незаметную под загаром. — Видите? Тонкая, ровная. Это не от пальцев. Это что-то другое. Верёвка? Провод? Ремень? Лукина прищурилась так, что глаза превратились в щёлки. — Чёрт, — выдохнула она. — А я и не заметила. Маша почувствовала, как внутри разливается тепло. Похвала от Лукиной — это вам не «молодец» от преподавателя в универе. — Значит так, — Лукина резко выпрямилась, отряхивая колени. — Ждём Валеру. Без него тело не трогаем больше. Но ты, Третьякова, — она посмотрела на Машу сверху вниз, — сделала всё правильно. Продолжай в том же духе. Маша встала, чувствуя, как затекла спина. И в этот момент за спиной раздался шорох. Они обернулись одновременно. В дверях коровника стоял Валера. Криминалист оказался именно таким, каким его описала Юра — лысоватый, в очках с толстыми линзами, в белом халате поверх формы, с огромным чемоданом в руке. Он стоял и молча смотрел на них. — Долго спишь, Валера, — беззлобно бросила Лукина. Валера перевёл взгляд на неё, потом на Машу, потом на труп. Кивнул — сам себе, словно подтверждая какую-то мысль — и неторопливо подошёл. Поставил чемодан на чистый участок соломы, щёлкнул замками. — Что имеем? — спросил он голосом, который, вопреки ожиданиям, оказался не скрипучим, а молодым и звонким, совсем не вяжущимся с его внешностью. — Маша, докладывай, — приказала Лукина. Маша на секунду растерялась, но быстро взяла себя в руки. — Труп мужчины, примерно 50-55 лет. Предположительно — Сидоров, местный житель. Обнаружен в коровнике, под рухнувшей балкой. Но есть признаки, что смерть наступила не от удара балкой. Она подошла ближе к Валере, указала на шею. — Следы удушения. Пальцы правой руки — вот здесь. И ещё одна полоса — тонкая, ровная, похожа на верёвку или провод. Валера молча наклонился, надел очки поудобнее (оказалось, что под толстыми линзами у него были ещё одни очки, для близкой работы), и принялся осматривать шею. Минута прошла в полной тишине. Потом он выпрямился, снял очки и посмотрел на Машу. Взгляд у него был странный — оценивающий, но без обычной мужской оценки, скорее профессиональный. — Хорошо видите, — сказал он просто. И это было, наверное, лучшее признание, которое Маша могла получить в свой первый рабочий день. — Работаем, — Валера снова наклонился к чемодану и начал доставать инструменты. — Освещение сначала. Потом общий план. Потом детали. Вы, — он кивнул на Машу, — помогайте. Фотографировать умеете? — В университете учили, — осторожно ответила Маша. — Сойдёт. Держите. Он протянул ей камеру — большую, профессиональную, с мощной вспышкой. — Снимайте всё. Общий план коровника, место тела, подходы к нему, балку, следы на полу. Потом покажете. Маша взяла камеру. Аппарат оказался тяжёлым, но руки помнили университетские занятия. Лукина отошла в сторону, скрестила руки на груди и приготовилась наблюдать. А Маша подняла камеру и сделала первый кадр своей первой настоящей работы.

***

Они работали молча почти час. Валера оказался не просто молчаливым — он был немым, когда работал. Только сопел, щёлкал затвором своей камеры (Машина камера была запасной), перебирал инструменты и изредка мычал что-то нечленораздельное. Маша старалась не отставать. Она снимала всё, как учили: общий план, средний, крупный, узлы, детали. Балка, синяк, странная полоска на шее, разбросанная солома, следы обуви у входа (потоптанные, конечно, Петрович со своим оцеплением уже набегал), ржавое ведро в углу, забытая кем-то кепка на гвозде. — Кепку сняли, — вдруг подал голос Валера. Маша обернулась. — Что? — Кепку. Она чистая, без пыли. Значит, её повесили недавно. После того, как балка упала. Маша посмотрела на кепку. Обычная бейсболка, тёмно-синяя, с каким-то логотипом. Висела на гвозде, вбитом в столб. — Думаете, убийца? — Думать — ваша работа, — буркнул Валера. — Моя — фиксировать. Но если хотите моё мнение — кепка чужая. Не Сидорова. У него голова больше. Маша подошла ближе, пригляделась. Валера был прав — кепка выглядела новой, почти не ношенной. И размер — действительно, на голову Сидорова она была бы мала. — Я сниму, — сказала она и щёлкнула затвором. В этот момент в коровник влетел Петрович. — Там это... — начал он запыхавшись. — Фермер Козлов рвётся. Говорит, коров доить надо, а тут труп лежит, коровы нервничают. Пустите, говорит, хоть в дальний угол, я их быстро. Лукина, до этого стоявшая как изваяние, ожила. — Скажи этому козлу, — раздельно произнесла она, — что коровник сейчас — место преступления. Если он сунется — сам сядет как свидетель, понял? Петрович козырнул и исчез. — Третьякова, — Лукина повернулась к Маше. — Как закончите с фото, опроси фермера. Только без давления, он мужик нервный, но не дурак. Узнай, когда видел Сидорова в последний раз, были ли у них конфликты, кто ещё мог сюда заходить. — Поняла, — кивнула Маша. — И вот ещё что, — Лукина подошла ближе, понизив голос. — Валера, конечно, молчун, но ты на него не обижайся. Он лучший криминалист в округе. Если что-то скажет — запоминай. Он зря не скажет. Маша посмотрела на Валеру, который в этот момент осторожно снимал отпечатки пальцев с балки (безнадёжное дело, конечно, дерево пористое), и кивнула. — Я поняла. Осмотр подходил к концу. Валера собрал пробы, упаковал кепку в отдельный пакет, сделал последние снимки и выпрямился, держась за поясницу. — Спина, — буркнул он в пространство. — Старый стал. — Вы не старый, — неожиданно для себя сказала Маша. Валера посмотрел на нее поверх очков. — Молодая, — сказал он. — Добрая. Долго не продержитесь. — Это почему? — насторожилась Маша. — Потому что добрая, сломаешься, — Валера захлопнул чемодан. — Здесь добрых не любят. Здесь любят справедливых. Это другое. Он подхватил чемодан и, не прощаясь, пошёл к выходу. Маша осталась стоять посреди коровника, глядя на упакованное тело, на балку, на разбросанную солому. — Не слушай его, — раздался сзади голос Лукиной. — Он всегда так. Пугает молодых. Это его хобби. Маша обернулась. Лукина стояла в проёме двери, и свет с улицы очерчивал её фигуру золотым контуром. — Я и не слушаю, — сказала Маша. И улыбнулась. Лукина чуть приподняла бровь. — Пошли, Третьякова. Фермер ждёт. Покажешь, как ты с людьми разговаривать умеешь. Лукина развернулась и направилась к выходу из коровника. Маша зашагала следом, на ходу стягивая перчатки и убирая блокнот в сумку. Солнце на улице показалось ослепительным после полумрака коровника. Маша зажмурилась на секунду, привыкая. — Стой тут, — бросила Лукина и направилась к «Ниве». Она открыла багажник, порылась там и вернулась с несколькими листами бумаги в руках — скреплёнными, с уже напечатанным текстом. — Держи, — протянула она Маше. — Протокол опроса свидетеля. Заранее подготовленный. Всегда вожу в машине пачку. Маша взяла листы, пробежала глазами. Шапка, дата, место, графы для паспортных данных, подписи. Всё по форме. — Теперь наставление на будущее, — Лукина говорила негромко, но чётко, глядя Маше прямо в глаза. — Всегда перед выездом печатай несколько штук. Мало ли что. Вдруг свидетелей много, вдруг компьютер сел, вдруг принтер в отделе сдох, а такое у нас постоянно. Будешь готова — будешь молодцом. Будешь не готова — будешь, как дура бегать искать бумагу у коллег, а они, между прочим, свои запасы просто так не отдают. Поняла? — Поняла, — кивнула Маша, чувствуя, как запоминает каждое слово. — И ещё, — Лукина чуть склонила голову. — Свидетели у нас тут не городские. Они могут и матом крыть, и послать, и вообще отказаться разговаривать. Твоя задача — быть вежливой, но настойчивой. Не дави, но и не отступай. Если видишь, что человек боится — объясни, что он ничего не теряет. Если злится — дай выпустить пар, потом спрашивай. Она помолчала секунду, потом добавила: — И главное. Когда заполнишь протокол, обязательно дай ему прочитать. И попроси написать внизу: «С моих слов записано верно, мной прочитано». И подпись. Без этого протокол — фикция. Забудешь и адвокат на суде прицепиться. Маша смотрела на начальницу и вдруг поняла, что та даёт ей не просто инструкции. Она делится опытом. Тем, что выстрадано годами работы в этой глуши. — Спасибо, — сказала Маша тихо. Лукина махнула рукой: — Не за что. Иди давай, Козлов вон у забора маячит. Я рядом постою, но в разговор лезть не буду. Сама справляйся. Она отошла к машине, прислонилась к капоту и достала сигарету, всем видом показывая, что она здесь просто наблюдает. Маша глубоко вздохнула и направилась к фермеру.

***

Илья Петрович Козлов оказался мужчиной лет пятидесяти, коренастым, краснолицым, с руками, которые явно знали тяжёлую работу. Он стоял у покосившегося забора, нервно теребя кепку, и поглядывал то на коровник, то на небо, то на Машу, приближающуюся к нему. — Илья Петрович? — Маша подошла и постаралась улыбнуться максимально располагающе. — Я следователь Третьякова Мария Владимировна. Мне нужно задать вам несколько вопросов. Козлов окинул её быстрым взглядом — форма, погоны, молодое лицо — и как-то сразу сник. — Девушка, — сказал он с надрывом, — у меня там коровы! Им доиться надо, а тут этот... Сидоров ваш! Я ж разорюсь, пока вы тут копаетесь! — Я понимаю, Илья Петрович, — Маша говорила спокойно, ровно, как учила Лукина. — Мы постараемся закончить, как можно быстрее. Но сейчас мне действительно нужно с вами поговорить. Это займёт немного времени. Козлов посопел, но кивнул. — Ладно. Чего спрашивать-то? Маша достала бланк протокола и ручку. — Для начала давайте ваши данные. ФИО полностью, год рождения, где проживаете. Она заполняла графы, слушая, как Козлов диктует. Рука писала ровно, хотя внутри всё ещё трепетало после коровника. — Скажите, Илья Петрович, когда вы в последний раз видели Сидорова живым? — Да вчера вечером, — Козлов почесал затылок. — Он тут ошивался постоянно, побирался. Я ему иногда наливал, чтоб отстал. А вчера пришёл, попросил переночевать в коровнике. Тепло там, сено мягкое. Я разрешил, думал, утром выгоню. — Он часто у вас ночевал? — Бывало. Я мужик не злой, — Козлов вздохнул. — Пускал иногда. Он хоть и пьянь, а безобидный был. Мычал что-то под нос, водку просил, но не буянил. — Вы его утром не проверяли? — А зачем? — Козлов пожал плечами. — У меня дел по горло. Я в пять утра уже на ногах, корма раздавал, воду менял. Думал, он спит ещё. А когда через пару часов пошёл сено брать — глядь, а он лежит. И балка эта... Он замолчал, снова теребя кепку. — Вы балку трогали? — спросила Маша. — Да что вы! — Козлов даже отшатнулся. — Я ж не дурак. Увидел — сразу побежал звонить. Сначала в «скорую», потом вам. — Хорошо. — Маша кивнула и продолжила писать. — Скажите, у Сидорова были враги? Кто-то, кто мог желать ему зла? Козлов усмехнулся: — Девушка, кому нужен этот алкаш? Жил как пень, пил как лошадь, никому не мешал. Кому он нужен-то? — А вы сами? — осторожно спросила Маша, поднимая глаза. — У вас с ним конфликтов не было? Козлов нахмурился. — Ты это чего? Думаешь, я его? — Он даже покраснел сильнее. — Да я его приютил, кормил, поил! С какой стати мне его убивать? — Я не говорю, что убили, — мягко поправила Маша. — Я просто спрашиваю про конфликты. Это стандартный вопрос. Козлов подозрительно посмотрел на неё, но немного оттаял. — Не, не было у нас конфликтов. Ругались иногда, когда он пьяный в сено лез, но это ж не повод... — Кто ещё мог заходить в коровник? Кроме вас и Сидорова? — Да все кому не лень, — Козлов развёл руками. — У меня тут не тюрьма. Соседи заходят, знакомые, ребятишки иногда бегают. Я ж не слежу. — Вчера или сегодня утром никого чужого не видели? Козлов задумался, наморщив лоб. — Не... Не помню. Утром темно ещё было. А вчера вечером... — Он запнулся. — Что? — насторожилась Маша. — Да нет, ерунда. — Козлов махнул рукой. — Вчера вечером, когда я Сидорова пускал, вроде кто-то у забора стоял. Мужчина. Я не разглядел, темно уже. Подумал, может, тоже переночевать просится, но он не подошёл, я и забыл. Маша почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. — Опишите его. Хоть примерно. Рост, одежда, возраст? — Да не видел я! — Козлов искренне расстроился. — Силуэт только. Высокий вроде. В куртке. И всё. Может, показалось вообще. Маша вздохнула, но записала и это. — Хорошо, Илья Петрович. Спасибо. Давайте я зачитаю вам то, что записала, чтобы проверить, всё ли верно. Она прочитала протокол вслух — ровно, чётко, без эмоций. Козлов слушал, иногда кивал, иногда поправлял мелочи. — Всё так, — сказал он, когда она закончила. Маша протянула ему протокол и ручку. — Тогда, пожалуйста, напишите вот здесь, внизу: «С моих слов записано верно, мной прочитано». И поставьте подпись и дату. Козлов взял ручку, старательно, как первоклассник, вывел нужные слова, расписался и вернул протокол. — А теперь можно уже коров доить? — с надеждой спросил он. Маша улыбнулась — впервые за всё время разговора. — Сейчас уточню у начальства. Думаю, скоро можно будет. Она кивнула и направилась к «Ниве», где Лукина всё так же стояла, прислонившись к капоту, и курила, глядя куда-то в поле.

***

Маша подошла, протянула заполненный протокол. — Готово. Лукина взяла листы, пробежала глазами, чуть приподняла бровь, читая строчку про силуэт у забора. Потом перевела взгляд на Машу. — Молодец, — сказала она коротко. — Всё сделала правильно. И про подпись не забыла. Она сложила протокол и сунула в карман кителя. — Силуэт этот... Думаешь, не показалось? — Не знаю, — честно ответила Маша. — Но проверить стоит. — Проверим, — кивнула Лукина. — Сейчас Валеру спросим, может, он что-то нашёл. А потом будем думать. Она посмотрела на Машу — тем самым долгим взглядом, от которого у той пересыхало во рту. — Знаешь, Третьякова, — сказала Лукина негромко. — А ты мне начинаешь нравиться. И, не давая Маше ответить, развернулась и пошла обратно к коровнику.

***

— Ну что, Третьякова, — Лукина завела «Ниву» и лихо развернулась на грунтовке, — первое крещение огнём прошла. Теперь самое весёлое — бумажки. Она бросила быстрый взгляд на Машу: — Ты как вообще? В себя пришла? — Нормально, — ответила Маша и удивилась, что это правда. Несмотря на труп, на запах смерти, на странную смесь страха и азарта, она действительно чувствовала себя нормально. Даже хорошо. — Это потом накроет, — будто прочитав её мысли, сказала Лукина. — Вечером, когда останешься одна. Тогда и проверишь, твоё это или нет. Маша промолчала. Ей не хотелось думать о вечере. Хотелось продлить этот день, это странное чувство полёта, когда ты делаешь то, для чего рождён.

***

В отделе их встретил запах перегара и растворимого кофе. — О, вернулись! — Юра выскочил в коридор, едва они вошли. — Ну как там? Убийство? — Степанов, язык прикуси, — осадила его Лукина, но без злости. — В кабинете всё готово? — Ага! — Юра засиял. — Я там стол освободил, компьютер поставил, принтер подключил. Старый, правда, но печатает. Местный Кулибин наш, Валера, в выходные поковырялся, починил. Должен работать. — Молодец, — кивнула Лукина. — Третьякова, дуй в кабинет, осваивайся. Я сейчас подойду, вместе протокол заполним. Маша зашагала по коридору, чувствуя, как от усталости слегка гудят ноги. В кабинете следствия её ждал сюрприз. Стол у стены — тот самый, который утром был завален папками по самую макушку — теперь сиял чистотой. Папки аккуратными стопками перекочевали на подоконник и на пол, но главное — на столе стоял компьютер. Старый, с толстым монитором и облезлой клавиатурой, но настоящий. Рядом пристроился допотопный принтер, который приветливо моргал красным огоньком. — Нравится? — Юра заглянул через плечо. — Древний, конечно, но «Ворд» тянет. И база данных на нём открывается. Если не зависнет. Дмитрий Андреевич поднял голову от своих бумаг и хмыкнул: — Компьютер — это хорошо. Только ты, девонька, запомни: он тебе не поможет, если у тебя в голове пусто. Бумага всё равно главнее. — Спасибо, — Маша улыбнулась обоим и села на свой стул. Стул оказался старым, скрипучим, но это был ЕЁ стул. ЕЁ рабочее место. Она включила компьютер. Тот загудел, как старый холодильник, и принялся грузиться с унылой скоростью. В этот момент в кабинет вошла Лукина. В руках у неё была та самая папка, которую они собрали на выезде — протоколы, фотоаппарат Валеры (сам Валера остался в подвале проявлять снимки по старинке, потому что цифра, по его словам, "врёт"), и чистые бланки. — Так, — Лукина придвинула стул к Машиному столу и села рядом. Ближе, чем того требовала официальная дистанция. — Учись, Третьякова. Бумажная работа — это девяносто процентов нашей жизни. Остальное — беготня. Маша почувствовала запах её духов — тот самый, цитрусовый, свежий. И почему-то снова пересохло во рту. — Смотри, — Лукина разложила перед ней протокол опроса Козлова. — Протокол ты заполнила грамотно. Подпись есть, фраза нужная написана. Молодец. Но есть нюанс. Она ткнула пальцем в строчку про силуэт у забора. — Здесь ты написала: «Со слов свидетеля, у забора он увидел силуэт». А нужно было уточнить: «Мужчина или женщина? Высокий или низкий? Во что одет?» Даже если он не помнит — пусть скажет, что не помнит. Это фиксируется. Поняла? — Поняла, — Маша кивнула, впитывая каждое слово. — Дальше. — Лукина достала чистый бланк протокола осмотра места происшествия. — Сейчас будем заполнять это. Открывай программу на компе. Маша повернулась к монитору. Компьютер наконец загрузился и тупо смотрел на неё рабочим столом с иконкой «Мой компьютер» и какой-то папкой с делами. — Тут у нас база, — Лукина перегнулась через Машино плечо и ткнула в папку. Её рука на секунду коснулась Машиной, и та вздрогнула, но постаралась не подать виду. — Здесь старые дела. Можешь посмотреть, как коллеги заполняли, если забудешь форму. Но лучше запоминай сразу. Она открыла программу — допотопную, с серым интерфейсом и мелкими кнопками. — Страшная, да? — усмехнулась Лукина. — Но работать можно. Значит, смотри. Дата, время, место, кто производил осмотр, кто присутствовал. Это всё заполняем обязательно, иначе прокурор вернёт. Она диктовала, а Маша старательно печатала одним пальцем (клавиатура была старая, некоторые буквы стёрлись, приходилось целиться наугад). — Обстановка места происшествия, — продолжала Лукина. — Пиши подробно. «Коровник фермерского хозяйства Козлова И.П., деревянное строение, размером примерно...» Потом мы замерим, но примерно можно написать. «Пол земляной, покрыт соломой. Освещение естественное через дверной проём, искусственное отсутствует». Маша печатала, изредка поглядывая на Лукину. Та сидела совсем рядом, сосредоточенно вглядываясь в монитор, и на её лбу пролегла тонкая морщинка. — Тело, — продолжила Лукина. — Положение, поза, одежда, видимые повреждения. Вот тут твой выход. Про синяк на шее пишем подробно. Как увидела, что заметила. Это твоя заслуга, Третьякова. Не постесняйся записать. Маша удивилась: — А разве не скромнее как-то... ну, что мы вместе увидели? Лукина усмехнулась: — Скромность в нашем деле — не порок, а глупость. Если ты что-то нашла — пиши, что нашла. Сегодня это спасёт дело, а завтра — твою задницу. Поняла? — Поняла, — Маша снова кивнула и продолжила печатать. Минут сорок они заполняли протокол. Лукина объясняла каждую графу, каждую формулировку, поправляла, если Маша писала слишком «книжно». — Вот это, — она ткнула в строчку, — «предположительно, смерть наступила в результате механической асфиксии». Умно, но длинно. Пиши проще: «признаки удушения». Судмедэксперт потом разберётся, а для отчёта сойдёт. Маша слушала и впитывала. Ей казалось, что она сидит не за древним компьютером в убогом кабинете, а в лучшей аудитории университета, и самый лучший преподаватель читает ей самую важную лекцию. Когда протокол был готов, Лукина откинулась на спинку стула и потянулась. Маша боковым зрением увидела, как под кителем обозначилась тонкая талия, и поспешно отвела глаза. — Ну что, Третьякова, — Лукина посмотрела на часы. — Первый день почти закончен. Как ощущения? — Голова кипит, — честно призналась Маша. — Это нормально. — Лукина встала. — Завтра будет легче. Послезавтра — привыкнешь. А через неделю поймёшь, что без этой каши в голове уже жить не можешь. Она направилась к двери, но на пороге остановилась и обернулась. — И вот ещё что, Третьякова. Ты сегодня молодец. Правда. Я редко хвалю, но ты заслужила. И вышла. Маша осталась сидеть за столом, глядя на закрывшуюся дверь. — Ого, — раздался сзади голос Юры. — Лукина похвалила? Это событие года! Да ты у нас звезда, Мария! — Заткнись, Степанов, — беззлобно огрызнулся Дмитрий Андреевич. — Дай человеку с мыслями собраться. Но Маша его уже не слышала. Она смотрела в монитор, на открытый протокол, и думала только об одном: «Завтра. Скорее бы завтра».

***

Когда Маша вышла из отдела, солнце уже клонилось к закату, окрашивая серые дома Горького в тёплые рыжеватые тона. Посёлок при таком освещении казался почти красивым — или это усталость так играла с восприятием? Ноги гудели, спина ныла после долгого сидения за компьютером, а в желудке урчало так выразительно, что прохожая бабка обернулась. — Точно, — пробормотала Маша, прижимая руку к животу. — Еда. Перчатки. Туалетная бумага. Она достала телефон, нашла на карте ближайший магазин и зашагала в указанном направлении. Магазин назывался гордо — «Продукты 24», хотя было понятно, что работает он явно не круглосуточно, а до тех пор, пока у продавщицы не закончится терпение. Небольшой деревянный домик с вывеской, на которой местами облупилась краска, и крыльцом, помнящим, кажется, ещё прошлый век. Маша толкнула дверь — та жалобно скрипнула, предупреждая всех внутри о появлении посетителя. Внутри оказалось на удивление уютно. Тесно, конечно: прилавки стояли так близко, что двум людям разойтись было сложно. Пахло хлебом, дешёвой колбасой и ещё чем-то домашним, вроде свежего укропа. За прилавком, заставленным коробками с печеньем и конфетами, сидела женщина лет пятидесяти с добрым лицом и любопытными глазами. — Добрый вечер, — кивнула Маша, оглядывая полки. — Добрый, добрый, — отозвалась женщина, с интересом разглядывая Машину форму. — Вы, никак, новая следовательница? Маша вздохнула. Слухи здесь распространялись быстрее интернета. — Она самая. Третьякова Мария. — А я Нина Петровна, — продавщица расплылась в улыбке. — Тридцать лет тут работаю. Всех знаю, всё знаю. Если что надо — спрашивайте. — Спасибо, — Маша взяла корзинку и начала бродить между стеллажами. Она накидала в корзину макароны, гречку, банку тушёнки, хлеб, масло, яйца (хотя яйца в таком магазине было брать страшновато), чай, печенье и самую дешёвую колбасу, на которую хватило денег. Потом вспомнила про наставления Лукиной и добавила к покупкам пачку перчаток, рулон туалетной бумаги и для надёжности — пачку салфеток. Когда она выложила всё это на прилавок, Нина Петровна оживилась ещё больше. — Перчатки, значит, берёте, — она пробивала товар, но глаза её так и бегали по Машиному лицу. — Тяжёлый выдался денёк-то? Слышала я про Сидорова. Царство ему небесное, хоть и пропащий был человек. Маша насторожилась. — Вы его знали? — Кто ж его не знал, — Нина Петровна вздохнула и отложила колбасу, чтобы продолжить разговор. — Он же тут каждый день ошивался. Придёт с утра, сядет на лавочку вон у крыльца, ждёт, пока магазин откроется. Я ему иногда булочку вчерашнюю отдавала, или кефир, если срок годности подходил. Не со зла, от жалости. Она понизила голос, хотя в магазине никого, кроме них, не было: — Безобидный был. Пьющий, конечно, но безобидный. Дети местные его дразнили, а он только отмахивался. Бывало, напьётся в стельку, спит под забором, но чтобы буянить — нет. — А враги у него были? — осторожно спросила Маша. — Враги? — Нина Петровна задумалась, протирая прилавок тряпкой. — Да кому он нужен, враги иметь? Хотя... — Она запнулась. — Что? — Маша подалась вперёд. — Да так, сплетни, — отмахнулась продавщица. — Говорили, что он лет десять назад не в запое был, а работал даже. На ферме у Козлова. И вроде как что-то там случилось... то ли украл что-то, то ли не поделили. Козлов его выгнал, Сидоров запил, и с тех пор они не общались. Но это ж когда было! Маша почувствовала, как внутри загорается лампочка. — А кто говорил? Есть свидетели? — Бабки на лавочке, — Нина Петровна махнула рукой. — Вон они, кстати, сейчас сидят, поди. У дома напротив, где скамеечка. Если хотите — можете спросить. Они всё помнят, у них память лучше, чем у следователей. Маша улыбнулась: — Спасибо, Нина Петровна. Обязательно схожу. — А вы, — продавщица вдруг замялась, — вы это... аккуратнее тут. Посёлок маленький, все друг друга знают. И не все любят, когда приезжие нос суют. — Это угроза? — прямо спросила Маша. — Нет, что вы! — испугалась Нина Петровна. — Просто совет по-соседски. Мало ли. Маша расплатилась, сложила пакеты и вышла на улицу.

***

Скамейка напротив магазина действительно была оккупирована. Три бабушки в платочках сидели рядком, как три судьи, и провожали взглядами каждого прохожего. Когда Маша направилась к ним, они оживились и зашептались. — Здравствуйте, — Маша подошла и улыбнулась самой располагающей улыбкой. — Не помешаю? — Садись, дочка, садись, — закивала крайняя, с морщинистым лицом и хитрыми глазами. — Мы тебя ждали. — Ждали? — удивилась Маша. — А как же, — вступила вторая, с клубком ниток в руках. — Новый следователь в посёлке — событие. Мы уж думали, мужика пришлют, а тут вон какая краля. Маша вздохнула. Эта фраза начинала её преследовать. — Я по поводу Сидорова, — сказала она прямо. — Нина Петровна сказала, вы можете про него рассказать. Бабушки переглянулись. — Можем, — сказала третья, самая маленькая и юркая. — А зачем тебе? — Хочу понять, кто мог его убить, — честно ответила Маша. — Убить? — ахнула первая. — Так он же сам... балка... — Не похоже на несчастный случай, — мягко сказала Маша. — Поэтому я спрашиваю. Бабушки снова переглянулись. Потом первая, главная, кивнула: — Садись, расскажем. Маша опустилась на край скамейки. — Сидоров-то, — начала главная, — он ведь не всегда пьяницей был. Лет десять назад мужик, как мужик, работал у Козлова на ферме. Хорошо работал, между прочим. Козлов его хвалил. — А что случилось? — спросила Маша. — А случилось, — вторая бабуля отложила вязание, — что пропала у Козлова телятина. Целая туша, представляешь? Не много не мало. Козлов шум поднял, милицию вызвали. — Милицию? — уточнила Маша. — Ну, тогда ещё милиция была, — пояснила третья. — Приехали, искали, нашли у Сидорова в сарае. Вернее, не нашли, а Козлов сказал, что нашёл. И Сидорова уволили и чуть не посадили. Но не посадили — то ли доказательств мало, то ли Козлов отмазал, не знаю. Только Сидоров после этого запил. И всё. Пропал человек. Маша слушала, чувствуя, как волосы на затылке шевелятся. — А он украл? Бабушки замялись. — Мы не знаем, — сказала главная. — Только Козлов тогда очень быстро успокоился. Обычно если у него что пропадает, он до победного ищет. А тут раз — и замяли. И Сидорова не посадили, хотя могли бы. — А куда телятина делась, никто не знает? — спросила Маша. — Никто, — хором ответили бабушки. — И Козлов с Сидоровым после этого не общались? — Не, — покачала головой вторая. — Сидоров к ферме не подходил, боялся, наверное. А Козлов его и не звал. Только иногда, говорят, деньгами помогал. Но тайком. Чтоб никто не видел. Маша задумалась. Козлов говорил, что пускал Сидорова ночевать и жалел его. Но не сказал, что между ними была такая история. — Спасибо, бабушки, — сказала Маша, вставая. — Вы мне очень помогли. — А ты заходи, если что, — улыбнулась главная. — Мы всегда тут. И чаем напоим. Маша улыбнулась в ответ, подхватила пакеты и пошла домой.

***

Она шла по тёмной улице, и в голове крутились новые вопросы. Козлов соврал. Не сказал про кражу. Почему? Боится, что его заподозрят? Или ему есть что скрывать? И если Сидорова убили, то кому это было нужно? Тому, кто боялся, что старик вспомнит что-то про ту давнюю историю? Маша остановилась у своего подъезда, посмотрела на тёмные окна своей квартиры на втором этаже. Завтра она переговорит с Лукиной. Обязательно. А сейчас — ужин, душ и, может быть, звонок Жене.

***

Квартира встретила Машу всё тем же запахом сырости и старых обоев. Холодильник угрюмо гудел в углу, напоминая о своей пустоте. Маша поставила пакеты на кухонный стол, первым делом запихнула продукты в холодильник (тушенку, масло, яйца, а всё, что не портится, оставила на столе), повесила форму на спинку стула и наконец позволила себе выдохнуть. Ноги гудели. Спина ныла. Глаза слипались. Она прошла в крошечную ванную, умылась ледяной водой (горячая так и не появилась, видимо, её включали по расписанию или вообще забыли подключить), и почувствовала себя чуть живее. На кухне она включила чайник, бросила в кружку пакетик самого дешёвого чая и уставилась в окно. За стеклом было темно. Только редкие фонари освещали пустую дорогу, да где-то вдалеке лаяла собака. Телефон пиликнул. Сообщение от Жени: «Ну как ты там?» Она посмотрела на экран и вдруг поняла, что не знает, с чего начать. Слишком много всего. Слишком разный масштаб. Она нажала вызов. — Алло, — голос Жени звучал отстранённо, будто он смотрел телевизор и разговаривал вполуха. — Машка, привет. Ну как первый день? — Привет, — Маша отхлебнула чай и поморщилась — заварился слишком крепко. — Слушай, у меня такое было... Ты не поверишь. — Рассказывай. — Мы выехали на труп. В коровник. Представляешь? Первый же день и сразу труп. Мужика убили, скорее всего. Я там такие следы нашла... — Погоди, — перебил Женя. — В смысле убили? Ты же говорила, деревня тихая? — Ну, тихая, — Маша почувствовала лёгкое раздражение. — Но убийства везде бывают. Я про то, что я сразу увидела, что это не несчастный случай. Лукина, моя начальница, она такая крутая... — Лукина? Это баба? — Женя хмыкнул. — Баба начальница в полиции? Ничего себе. — Жень, она подполковник, — Маша старалась говорить ровно. — Очень опытная. И не баба, а женщина. Она меня сегодня учила, протоколы заполнять, программы на компе... — А комп там есть? — оживился Женя. — А интернет? — Есть комп, древний ужас, но работает. Интернет, кажется, тоже есть, я не проверяла. — Ну, хоть что-то, — Женя зевнул. — А то я думал, ты там совсем в каменном веке. Маша помолчала. — Жень, ты слушаешь вообще? Я про труп рассказываю. — Слушаю, конечно. Про труп. Ну и как он? Страшно было? — Немного, — честно призналась Маша. — Но я справилась. Лукина сказала, я молодец. — Молодец, — эхом отозвался Женя. — А я сегодня проект сдал. Представляешь, всю ночь сидел, баги правил. Зато начальник доволен, сказал, премию выпишет. Маша сжала кружку сильнее. — Это здорово, — сказала она. — Ага. Думаю, в отпуск поедем куда-нибудь, как ты вернёшься. Если ты вообще вернёшься когда-нибудь из своей деревни. — Жень, я только уехала. — Да я шучу. — Он снова зевнул. — Слушай, Маш, я тут уже в кровати, завтра на планерку рано. Давай завтра поговорим? — Давай, — сказала Маша. — Ну, всё, целую. Ты там держись. Если что — звони. — Пока. Она нажала отбой и уставилась на погасший экран. Разговор длился минуты три. Он не спросил, где она живёт, что ела, не мёрзнет ли, не страшно ли одной в чужом посёлке. Он даже не спросил, как зовут ту самую Лукину. Маша допила чай. Он совсем остыл.

***

Она заставила себя поесть. Разогрела на сковородке яичницу с колбасой, нарезала хлеб, сделала бутерброд. Еда показалась безвкусной, но желудок перестал урчать, и это уже было хорошо. Потом она достала из пакета перчатки, положила их в сумку — на завтра. Туалетную бумагу отнесла в ванную, пристроила на бачок унитаза. Салфетки оставила на кухне. Маленькие бытовые победы. Она включила телефон, зашла в интернет. Связь ловила еле-еле, но страницы грузились. Женя был прав — интернет работал. Маша открыла переписку с мамой. «Мам, всё хорошо. Устроилась. Завтра напишу подробно. Целую». Ответ пришёл через минуту: «Доченька, береги себя. Мы с папой скучаем. Пирожки не забудь разогреть». Маша улыбнулась сквозь усталость. Пирожки. Точно. Она же их даже не достала. Она разобрала пакеты, нашла голубой пакет с маминой заботой, вытащила один пирожок с капустой и съела прямо над раковиной, крошась. Было вкусно. Пахло домом.

***

Перед сном она долго стояла под душем. Вода была чуть тёплая — видимо, вечером всё-таки давали горячую, но Маша не знала расписания. Она стояла, закрыв глаза, и прокручивала в голове сегодняшний день. Коровник. Запах смерти. Синяк на шее. Лукина, склонившаяся над телом рядом с ней. Их плечи, почти соприкасающиеся. Её голос: «Ну-ка, рассказывай, выпускница». Потом машина. Разговор по дороге. «Первый труп многие не вывозят. А ты как?» Потом кабинет. Лукина сидит рядом, объясняет, заполняет протокол. Её рука касается Машиной. Её запах. Маша открыла глаза и уставилась на кафельную стену с отбитым углом. «Что со мной? — подумала она. — Это просто первый день. Просто новая работа. Просто хороший начальник». Но где-то глубоко внутри, там, куда она боялась заглядывать, уже зарождалось что-то другое. Что-то, чему она не могла подобрать названия. Она выключила воду, растёрлась полотенцем (единственным, которое нашла в шкафу — старым, выцветшим, но чистым), надела пижаму и забралась на скрипучий диван. За окном лаяла собака. Где-то хлопнула дверь. Пахло сыростью и одиночеством. Маша закрыла глаза и провалилась в сон почти мгновенно.

***

Ей приснилась Лукина. Они снова сидели в кабинете, заполняли протоколы, и Лаура вдруг повернулась к ней и спросила: — Ты как, Третьякова? Не жалеешь, что приехала? — Нет, — ответила Маша во сне. И это была чистая правда. Лукина улыбнулась — впервые за всё время — и протянула руку, поправляя ей воротничок.