Товарищ подполковник, разрешите вас обнять?

Утро в Горьком снова встретило Машу солнцем. Она открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, вспоминая сон. Лукина. Её улыбка. Рука, поправляющая воротничок. — Дура, — шепнула Маша сама себе и села на диване. Спина после первой ночи на продавленном диване болела, но это была приятная боль — как напоминание о том, что она здесь, что всё по-настоящему. Она потянулась, хрустнув суставами, и встала. Вчерашний день вымотал её так, что она даже не разобрала толком вещи. Чемодан так и стоял в углу приоткрытый, оттуда выглядывал край маминого шарфа. Маша подошла к окну. Посёлок просыпался. Где-то лаяли собаки, хлопали калитки, пахло дымом из печных труб. Вчера это казалось чужим и унылым, а сегодня — почти уютным. «Наверное, это называется адаптация», — подумала она и пошла на кухню. Завтрак она соорудила из маминых запасов. Пирожок с капустой, разогретый на сковородке (микроволновки в квартире не было, и это оказалось отдельным испытанием), яйцо всмятку и растворимый кофе, который она купила вчера в магазине. Кофе оказался ужасным. Но Маша пила его с наслаждением — потому что это был её кофе, в её квартире, после её первого рабочего дня. Она ела и смотрела в окно. Там, на скамейке у соседнего дома, уже сидели бабушки. Те самые, которые вчера рассказали про Сидорова. Одна из них махнула ей рукой. Маша улыбнулась и помахала в ответ. «Кажется, меня тут принимают», — подумала она. После завтрака она встала перед маленьким зеркальцем на подоконнике и задумалась. Вчера она сделала строгую укладку — гладкие волосы, собранные в аккуратный хвост. Сегодня хотелось чего-то другого. Она посмотрела на свои волосы. Белоснежные — мамина порода, все говорили, что в неё пошла. Длинные, чуть ниже плеч. Обычно она собирала их в хвост или пучок — так удобнее на работе. Но сегодня... Сегодня хотелось локонов. — А почему бы и нет? — сказала Маша своему отражению. — Я женщина вообще-то. Имею право. Она порылась в косметичке, нашла плойку — маленькую, дорожную, которую сунула в чемодан в последний момент, просто на всякий случай. Включила в розетку, подождала, пока нагреется. Вода в кране была ледяной, но Маша умылась, почистила зубы, нанесла тональный крем, тушь, карандаш для губ. Маленький ритуал, который возвращал её в тело, напоминал, кто она есть. Потом взяла плойку и принялась за локоны. Процесс занял минут двадцать. Она накручивала прядь за прядью, стараясь, чтобы локоны получались крупными и мягкими, не слишком завитыми. Чтобы выглядело естественно, но празднично. Когда она закончила и посмотрела в зеркало, из отражения на неё смотрела совсем другая девушка. Не вчерашняя испуганная выпускница, а уверенная, красивая женщина. Волосы мягкими волнами спадали на плечи, макияж подчёркивал глаза, губы блестели. — Ну здравствуй, — сказала Маша своему отражению. — Красивая. Она надела форму. Китель сидел идеально, брюки прямые, строго, но женственно. Белоснежные локоны красиво контрастировали с тёмно-синей тканью. Маша покрутилась перед зеркалом, осталась довольна и защелкнула на поясе кобуру. Всё ещё пустую. Надо будет спросить у Лукиной про оружие. Или рано? Она проверила сумку — блокнот, ручки, перчатки, протоколы. Телефон, ключи. Всё. Маша вышла из квартиры, заперла дверь и зашагала по деревянному тротуару в сторону отдела. Утро было свежим, солнце грело, но не пекло. Где-то пели птицы. Бабушки на скамейке проводили её одобрительными взглядами. — Красивая какая! — донеслось вслед. — И форма сидит хорошо. Молодец девка. Маша улыбнулась и ускорила шаг. В отделе её встретил запах всё того же растворимого кофе и табака. Дежурный — уже другой, не тот сонный, что вчера — мельком глянул на неё, хмыкнул, но ничего не сказал. Она поднялась на второй этаж, прошла по коридору. Из-за двери кабинета следствия доносились голоса. Маша толкнула дверь. В кабинете было оживлённо. Дмитрий Андреевич сидел за своим столом и пил чай из огромной кружки. Юра стоял у окна с телефоном, что-то оживлённо обсуждая. А за Машиным столом, спиной к двери, сидела Лукина и листала какой-то документ. Она обернулась на скрип двери. И замерла. Взгляд её скользнул по Маше — по форме, по лицу, по волосам. Задержался на локонах чуть дольше, чем на всём остальном. Маша почувствовала, как щёки начинают теплеть. — Доброе утро, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Лукина моргнула. Один раз. Второй. Потом уголок её рта дрогнул — та самая полуусмешка-полуодобрение, которую Маша уже видела вчера. — Доброе, Третьякова, — ответила Лукина. И после паузы добавила: — Хорошо выглядишь. Локоны тебе идут. Юра обернулся от окна, увидел Машу и присвистнул: — Ого! Мария, вы сегодня прямо... ну, как с обложки! — Степанов, — одёрнула его Лукина, но беззлобно. — Работай давай. Она встала из-за Машиного стола и направилась к выходу. Проходя мимо, задержалась на секунду, чуть наклонилась к Машиному уху и тихо сказала: — Но на вызов в таком виде осторожнее. Мужики наши отвлекаются. И вышла, оставив после себя запах цитрусовых духов и лёгкое облако смущения. Маша стояла посреди кабинета и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. — Чего встала? — окликнул Дмитрий Андреевич. — Садись, работай. Лукина тебе новое дело подкинула, на столе папка. Маша подошла к своему столу. На нём действительно лежала синяя папка с надписью «Кража. Магазин "Продукты 24"». Магазин Нины Петровны. — Вот это поворот, — пробормотала Маша, садясь на свой скрипучий стул. Она открыла папку и погрузилась в чтение. Но краем сознания всё ещё чувствовала то место на плече, которого коснулась Лукина, проходя мимо. И это чувство было приятным.

***

Маша сидела за своим столом, тупо глядя в синюю папку с надписью «Кража. Магазин "Продукты 24"», и чувствовала, как внутри закипает раздражение. Она открыла папку, пробежала глазами первые строки. Какая-то мелочёвка — вчера вечером из подсобки магазина пропал ящик водки и несколько пачек сигарет. Ничего серьёзного, участковый мог бы и сам разобраться. Но Маша думала не о краже. Она думала о Козлове. О его взгляде, когда он говорил про Сидорова. О том, как он замолчал, когда она спросила про конфликты. И о бабушках, которые рассказали про украденную телятину десять лет назад. Она захлопнула папку, встала и решительно направилась к двери. — Ты куда? — удивился Юра, отрываясь от монитора. — К Лукиной, — бросила Маша на ходу. — Ого, — присвистнул он. — Смелая. Ну-ну. Дмитрий Андреевич поднял голову, окинул Машу долгим взглядом и коротко кивнул, словно одобряя. Коридор показался бесконечным. Маша шла быстро, локоны подпрыгивали в такт шагам, сердце колотилось где-то в горле. Она не была уверена, что Лукина воспримет её информацию всерьёз. Мало ли что говорят бабушки на лавочке. Но она должна была сказать. Дверь кабинета двести четыре была приоткрыта. Маша постучала — скорее для приличия, потому что изнутри уже донёсся голос: — Входи, Третьякова. Чего маячишь? Маша толкнула дверь и вошла. Лукина сидела за столом, как всегда, идеально прямая, с идеальной стрелкой на брюках. Перед ней лежала раскрытая папка — судя по всему, та самая, по Сидорову. Она подняла глаза на Машу, и взгляд её снова задержался на локонах. Всего на секунду, но Маша заметила. — Садись, — Лукина кивнула на стул. — Что случилось? По лицу вижу, что не просто так пришла. Маша села, положила руки на колени и выпалила: — Я вчера после работы зашла в магазин. К Нине Петровне. И разговорилась с местными бабушками. Лукина чуть приподняла бровь, но промолчала. — Они рассказали про Сидорова, — продолжила Маша. — То, чего Козлов не сказал. — Интересно, — Лукина откинулась на спинку кожаного кресла и скрестила руки на груди. — И что же они рассказали? — Лет десять назад Сидоров работал у Козлова на ферме. Хорошо работал, между прочим. А потом пропала телятина. Целая туша. Козлов обвинил Сидорова, вызвал милицию. У Сидорова в сарае якобы нашли пропажу. Лукина слушала внимательно, не перебивая. — Но дело замяли, — продолжала Маша. — Сидорова не посадили, хотя могли бы. Просто уволили. И с тех пор он запил. А Козлов... Козлов иногда помогал ему деньгами. Тайком. — Тайком, — повторила Лукина задумчиво. — Значит, Козлов чувствовал вину. — Или боялся, что Сидоров заговорит, — вставила Маша. Лукина посмотрела на неё долгим взглядом. Потом уголок её рта дрогнул — уже знакомое полуодобрение. — Молодец, Третьякова. Маша выдохнула — она даже не заметила, что задержала дыхание. — Но это ещё не всё, — добавила она. — Козлов соврал. Сказал, что у них с Сидоровым не было конфликтов, что он просто жалел его и пускал ночевать. А про кражу — ни слова. — Конечно, соврал, — кивнула Лукина. — На его месте любой бы соврал. Вопрос — зачем? Боится, что его заподозрят? Или есть что-то ещё? Она встала, подошла к окну и задумчиво посмотрела на улицу. — Значит так, Третьякова. Эту информацию нужно проверить. Придётся копать. Она обернулась: — Десять лет назад — это ещё наши, местные работали. Должны быть записи. Запросы, протоколы, может даже уголовное дело, если возбуждали. — А если не возбуждали? — спросила Маша. — Тогда будем искать тех, кто помнит. Бабки твои — первый источник. Но нужны и официальные бумаги. Пойдёшь в архив, поднимешь дела за тот год. Я позвоню, договорюсь. Лукина вернулась к столу, села и посмотрела на Машу в упор. — Ты понимаешь, что это значит? — Что? — не поняла Маша. — Если Козлов причастен к убийству — а мотив у него был, Сидоров мог шантажировать его или просто болтать лишнего, — то ты сейчас копаешь под местного фермера. А он, между прочим, не последний человек в посёлке. У него связи, деньги, знакомые в администрации. Если он узнает, что ты роешь... Лукина не договорила, но Маша поняла. — Я справлюсь, — сказала она твёрдо. Лукина посмотрела на неё долгим взглядом. Потом вдруг улыбнулась — не усмехнулась, а именно улыбнулась, тепло и открыто. — Знаешь, Третьякова, — сказала она негромко. — А ты мне всё больше нравишься. У Маши пересохло во рту. — Спасибо, — выдавила она. — Ладно, иди. — Лукина махнула рукой, возвращаясь к папкам. — Завтра пойдешь в архив. Я договорюсь. Сейчас занимайся магазином. Маша встала, но на пороге остановилась и обернулась. — Лаура Альбертовна, — сказала она. — Спасибо. За доверие. Лукина подняла глаза и чуть прищурилась: — Не за что. Работай. Маша вышла в коридор и прислонилась к стене, пытаясь успокоить сердце. Она назвала её по имени-отчеству. Впервые. И Лукина не одёрнула.

***

В кабинет следствия она вернулась слегка ошалевшая. Юра сразу набросился: — Ну что? Сильно ругала? — Нет, — Маша села за свой стол и уставилась в синюю папку. — Всё нормально. — А чего такая красная? — не отставал Юра. — Жарко, — буркнула Маша и уткнулась в бумаги. Но перед глазами стояло другое. Улыбка Лукиной. Её голос: «А ты мне всё больше нравишься». И локоны, на которых задержался её взгляд. — Чёрт, — шепнула Маша и тряхнула головой, прогоняя наваждение. Надо работать. Надо думать о деле. Но думалось совсем о другом.

***

— Третьякова! — раздалось от двери. Маша вздрогнула и подняла голову. В дверях стояла Лукина. Она взяла синюю папку с кражей. — Степанов, — позвала она. Юра подскочил как ужаленный: — Я здесь! — Держи, — Лукина протянула ему папку. — Это теперь твоё. Кража в магазине, Нина Петровна, подсобка, водка, сигареты. Мелочёвка, но разобраться надо. Третьякова, теперь занимается Сидоровым. Юра принял папку с таким видом, будто ему вручили орден: — Есть! Сделаю! — Вот и чудно, — Лукина перевела взгляд на Машу. — Жди. К тебе сейчас Валера зайдёт. Нарыл чего-то по нашему делу. За другие дела не берись. — Поняла, — кивнула Маша, чувствуя, как внутри загорается азарт. Лукина задержалась на секунду, посмотрела на Машу и вышла. Юра тут же подскочил к Маше: — Слушай, а чего это тебя так выделяют? То Лукина хвалит, то Валера с новостями... Ты что, правда крутая? — Степанов, — лениво протянул Дмитрий Андреевич, не отрываясь от своих бумаг. — Дай человеку поработать. Иди кражу расследуй. Юра обиженно хмыкнул, но послушно уткнулся в синюю папку. А Маша смотрела на дверь и ждала.

***

Валера появился минут через десять. Вошёл бесшумно, как тень, с неизменным чемоданчиком в руке и с таким видом, будто нёс в себе тайну мироздания. — Здрасьте, — буркнул он в пространство, кивнул Дмитрию Андреевичу, проигнорировал Юру и остановился напротив Машиного стола. Маша встала: — Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста. — Не сяду, — отрезал Валера. — Скажу и уйду. Дела. Он поставил чемоданчик на стул, щёлкнул замками и достал тонкую папку. — Кое-что нашёл. Предварительно, конечно, но для начала хватит. Маша замерла. — Во-первых, — Валера надел очки и заглянул в бумаги, — та полоска на шее, про которую вы говорили. Я был неправ. Это не верёвка и не провод. — А что? — выдохнула Маша. — Ремень. Кожаный, судя по микрочастицам. Оставил характерные следы — если присмотреться, видно тиснение. Рисунок очень специфический. Я таких раньше не встречал. Он протянул Маше фотографию — крупный план шеи Сидорова, где тонкая полоска была видна отчётливее, чем вчера. — Видите? — Валера ткнул пальцем. — Вот здесь, вот здесь. Рисунок как будто... чешуйчатый. Или плетёный. Маша всмотрелась. Действительно, на коже проступал едва заметный узор — мелкие ромбики, похожие на змеиную кожу. — Ковбойский? — предположила она. — Не знаю, — Валера пожал плечами. — Но ремень дорогой, не рыночный. Такое тиснение вручную делают, штучная работа. Если найдём ремень — найдём убийцу. Он перевернул страницу. — Во-вторых, кепка. Та, что на гвозде висела. Размер пятьдесят шестой. Для головы Сидорова велика — у него пятьдесят четвёртый. Кепка новая, почти не ношенная. Внутри — следы пота. Но не Сидорова. — Чьи? — А вот это вопрос к вам, — Валера снял очки и посмотрел на Машу в упор. — Пот чужой. Мы взяли пробы, отправили на анализ. Если повезёт и у подозреваемого будет совпадение по ДНК... Но это ждать нужно. Маша кивнула. Она знала, как медленно работают такие экспертизы в их условиях. — Что ещё? — Следы обуви, — Валера достал ещё одну фотографию. — У входа в коровник, почти затоптанные вашим участковым, но кое-что сохранилось. Сорок третий размер. Протектор глубокий, агрессивный — ботинки типа «мартинсы» или что-то вроде. — У Козлова какой размер? — быстро спросила Маша. — Сорок первый, — Валера усмехнулся. — Я уже проверил. Он вчера весь вечер ходил в резиновых сапогах, сорок первый. Не совпадает. Маша задумалась. — Ещё волокна, — продолжил Валера. — На одежде Сидорова, на плече. Шерсть, тёмно-синяя. Кашемир, кажется. Не его — он был одет в дешёвый синтетический пуховик. Значит, кто-то обнимал его или наклонялся над телом. В дорогом кашемировом пальто. Он перевернул последний лист. — И вот это самое интересное. Он протянул Маше фотографию — снимок руки Сидорова, крупным планом. — Видите? Под ногтями. Чисто, как я и говорил вчера. Но на одной руке, на указательном пальце, есть микрочастицы. Краска. — Краска? — Да. Чёрная, масляная. Свежая. Он зацепил что-то перед смертью или в момент борьбы. Возможно, одежду убийцы. Или, — Валера сделал паузу, — или машину. Маша подняла глаза: — Машину? — Если убийца был на машине, и Сидоров ухватился за неё, когда его тащили или душили. Краска автомобильная, чёрная. Старая, кстати. Не новый лак, а советская ещё эмаль. Такие сейчас редко где встретишь. Маша смотрела на фотографию и чувствовала, как в голове начинает складываться картинка. — Валера, вы гений, — сказала она искренне. Валера смутился, поправил очки: — Я работаю. Ладно, пойду. Отчёт потом напишу подробный. Он захлопнул чемоданчик и направился к двери. На пороге остановился: — И вот ещё что. Тот ремень... Я такое тиснение видел один раз. Лет десять назад приблизительно. У одного человека. Маша замерла: — У кого? — У Козлова, — сказал Валера и вышел. В кабинете повисла тишина. Юра вытаращил глаза. Дмитрий Андреевич отложил ручку. А Маша смотрела на фотографию, и в голове пульсировала одна мысль: «Козлов. Десять лет назад. Кража. Ремень». Она вскочила: — Я к Лукиной. — Беги, — кивнул Дмитрий Андреевич. — И, Третьякова... Маша обернулась. — Осторожнее там. Козлов мужик тёртый. Если это он — просто так не сознается. — Я поняла, — сказала Маша и вылетела в коридор.

***

Она влетела в кабинет Лукиной без стука, запыхавшаяся, с разлетающимися локонами и папкой в руках. — Лаура Альбертовна! — выпалила она. — Валера нашёл! Лукина подняла голову от бумаг. Увидела Машу — раскрасневшуюся, взволнованную, красивую — и чуть приподняла бровь. — Докладывай, — сказала она спокойно. Маша закрыла дверь, прислонилась к ней на секунду, переводя дух, потом подошла к столу и выложила фотографии перед Лукиной. — Смотрите. — Она ткнула пальцем в снимок шеи Сидорова. — Полоска на шее — это не верёвка. Это ремень. Кожаный, с тиснением. Валера говорит, штучная работа, дорогой. И такой же ремень он видел десять лет назад. Лукина взяла фотографию, всмотрелась: — У кого? — У Козлова. Лукина подняла глаза на Машу. Взгляд стал острым, как лезвие. — Он уверен? — Говорит, помнит точно. Тиснение редкое, рисунок как чешуя. Такое не забудешь. Лукина отложила фотографию и взяла следующую — снимок руки Сидорова. — Это что? — Краска под ногтями. Чёрная, автомобильная. Старая, советская ещё. Сидоров мог зацепить убийцу или его машину. — Машину? — Лукина прищурилась. — У Козлова что? — «Нива», — быстро ответила Маша. — Старая, зелёная. Я видела у него во дворе. Но краска зелёная, не чёрная. — Значит, не его машина, — кивнула Лукина. — Что ещё? — Кепка. Чужая, размер пятьдесят шестой. Не Сидорова. Внутри пот — отправили на анализ. Следы обуви у входа — сорок третий размер, ботинки типа «мартинсы». У Козлова — сорок первый. Лукина откинулась на спинку кресла и сложила руки на груди. — Давай подведём итог, Третьякова. Что мы имеем по Козлову? Маша выдохнула и начала перечислять по пальцам: — Первое. Мотив. Десять лет назад была кража телятины, в которой обвинили Сидорова. Но дело замяли, и Сидоров не сел в тюрьму, а просто запил. Козлов после этого тайком помогал ему деньгами — возможно, из чувства вины. Или потому что боялся, что Сидоров заговорит. — Хорошо, — кивнула Лукина. — Второе. — Второе. Козлов соврал при опросе. Сказал, что у них не было конфликтов, что он просто жалел Сидорова. Про кражу — ни слова. Значит, есть что скрывать. — Третье? — Третье. Валера видел у Козлова такой же ремень десять лет назад. Если у него до сих пор есть этот ремень — это улика. — А если нет? — Если нет — значит, избавился. Лукина помолчала, барабаня пальцами по столу. — А теперь слабые места, Третьякова. Назови их сама. Маша задумалась: — Размер ноги. У Козлова сорок первый, а след — сорок третий. Если убийца — Козлов, то он либо надел чужую обувь, либо... — Либо убийца не Козлов, — закончила Лукина. — Дальше. — Краска под ногтями. Если Сидоров зацепил машину убийцы, а у Козлова «Нива» зелёная, то краска чёрная — не совпадает. — Ещё? — Ремень. Десять лет прошло. Валера мог ошибиться. Или у Козлова мог быть такой ремень, но он его давно выбросил или продал. Это не доказательство. — Правильно. — Лукина чуть наклонилась вперёд. — А теперь скажи мне, Третьякова, что мы имеем против Козлова кроме слов бабушек и смутных воспоминаний Валеры? Маша помолчала. — Ничего. Пока ничего. — Именно. — Лукина встала и подошла к окну. — У нас есть мотив, есть косвенные улики, есть его враньё. Но нет главного — нет прямых доказательств. Ни ремня, ни свидетелей, ни орудия убийства. И размер ноги не сходится. Она обернулась: — Что будем делать, Третьякова? Маша смотрела на неё и чувствовала, как в голове проясняется. Азарт смешивался с холодным расчётом. — Копать дальше, — сказала она твёрдо. — Проверить алиби Козлова на ночь убийства. Найти тех, кто видел его вчера вечером. Опросить соседей, может, кто-то заметил чужую машину. И главное — найти этот ремень. — Хорошо, — Лукина кивнула. — А если ремня уже нет? Если он его выбросил? — Тогда искать того, у кого сорок третий размер ноги и чёрная старая машина. И кто мог быть связан с Козловым или Сидоровым. Лукина смотрела на неё долгим взглядом. Потом уголок её рта дрогнул — уже знакомое полуодобрение. Она вернулась к столу, села и открыла ежедневник. — Значит так. Сегодня идёшь в архив, поднимаешь дело о краже десятилетней давности. Если оно вообще существует. Потом — опрос соседей Козлова. Аккуратно, без шума. Не спугни его раньше времени. — Поняла. — И вот ещё что. — Лукина подняла на неё глаза. — Если Козлов убийца, он опасен. Он не просто фермер, у него связи. Будь осторожна. Если почувствуешь что-то не то — сразу ко мне. Поняла? — Поняла, — кивнула Маша. — Иди.

***

Архив оказался в подвале. Маша спускалась по скрипучей лестнице, и с каждым шагом воздух становился всё тяжелее — пахло сыростью, старой бумагой и ещё чем-то неуловимым, похожим на плесень. Где-то капала вода. Внизу её встретила дверь с табличкой «Архив. Вход только для сотрудников». Маша толкнула дверь и оказалась в царстве пыли и тишины. Огромные стеллажи уходили в полумрак, заставленные коробками и папками. Кое-где из коробок торчали пожелтевшие листы. На некоторых полках лежали дела, перевязанные бечёвкой, с надписями от руки — год, номер, фамилия. За столом в углу сидела женщина. Маленькая, сухонькая, в очках с толстыми линзами, она походила на добрую бабушку из советского кино. На столе перед ней стояла кружка с чаем и лежала раскрытая книга — судя по обложке, какой-то любовный роман. — Здравствуйте, — позвала Маша. Женщина вздрогнула, подняла голову и уставилась на неё сквозь очки. — Ой, девушка! А я и не слышала, как вошли. — Мне нужен архив за десять лет назад, — Маша подошла ближе. — Меня Лукина направила. Третьякова Мария, новый следователь. — Лукина? — женщина оживилась. — А, Лаура Альбертовна! Звонила уже, предупредила. Проходите, милая, проходите. Что ищете? — Дело о краже. Десять лет назад, фермер Козлов Илья Петрович. Пропала телятина. Женщина наморщила лоб: — Козлов... Козлов... Что-то знакомое. А год какой? — Десять лет назад. Примерно. Может, чуть больше. — Ну, пойдёмте, поищем. Она встала, кряхтя, и повела Машу в глубь архива. Стеллажи тянулись бесконечными рядами, на каждом — аккуратные (и не очень) надписи. — Вот здесь у нас уголовные дела за тот год, — женщина остановилась у стеллажа — Ищите. Если что — зовите. Она ушла обратно к своему роману, а Маша осталась одна среди пыльных полок.

***

Она начала перебирать папки. Дела были самые разные — кражи, драки, бытовуха, несколько убийств. Маша пролистывала каждое, вчитываясь в фамилии, но Козлов нигде не встречался. Через час у неё затекла спина, а пальцы стали чёрными от пыли. Она пересмотрела уже половину стеллажа, но ничего не нашла. — Чёрт, — выдохнула она, вытирая лоб тыльной стороной ладони и размазывая пыль по лицу. Мария вернулась к началу и решила проверить ещё раз — медленнее, внимательнее. И тут она заметила. На нижней полке, почти в самом углу, лежала папка, перевязанная бечёвкой. На корешке было написано: «Кража. Фермерское хоз-во Козлова. 2011». Но папка была тоньше, чем все остальные, и бечёвка выглядела новой — не пожелтевшей, как на других делах. Маша нагнулась, достала папку и открыла. Внутри было всего три листа. Заявление Козлова о пропаже телятины. Протокол осмотра места происшествия — сарай Сидорова. И постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Маша пробежала глазами протокол. В нём говорилось, что в сарае Сидорова обнаружены следы телятины — упаковка, несколько костей, но самой туши нет. Сидоров на допросе утверждал, что не крал, а упаковку и кости подбросили. Подозреваемых нет, дело закрыто за отсутствием состава. Всё. Маша перевернула последний лист и замерла. Внизу, в графе «Подпись следователя», стояла фамилия. Знакомая фамилия. Лукина. Маша смотрела на эту подпись и не верила своим глазам. Лаура Альбертовна Лукина вела это дело пятнадцать лет назад.