Товарищ подполковник, разрешите вас обнять?

Они даже не заметили, как разговорились. Юра травил армейские байки, Дмитрий Андреевич ворчал, что тот всё врёт, но слушал с удовольствием. Лукина сидела чуть поодаль, откинувшись на спинку стула, и молча улыбалась в своей манере — уголками губ, одними глазами. Маша сидела тихо, слушала и чувствовала, как по телу разливается приятное тепло. Водка всё-таки взяла своё — голова стала лёгкой и какой-то ватной, мысли текли медленно, но приятно. Она поймала себя на том, что глупо улыбается в пустоту, и одёрнула. — Слышь, Дмитрич, — Юра хлопнул ветерана по плечу. — А расскажи, как ты в девяностые банду брал. Страшно было? — Страшно, — неожиданно легко согласился Дмитрий Андреевич. — Но тогда всем страшно было. Главное — не показывать. — А ты показывал? — А я старый уже был, — усмехнулся он. — Мне бояться не по статусу. Лукина фыркнула: — Ты и молодым не боялся. Я помню. — Когда это ты меня молодым застала? — прищурился Дмитрий Андреевич. — Когда пришла сюда лейтенантом, — спокойно ответила Лукина. — Ты меня встретил, оглядел и сказал: «Ну, девка, давай, покажи, на что способна». Маша удивилась: — Вы тоже через это прошли? — А ты думала, — Лукина посмотрела на неё. — Я сразу подполковником родилась? Юра засмеялся, Маша смутилась. — Да нет, я просто... — Ладно, — Лукина махнула рукой. — Было дело. И звёзды так же обмывала, и речь говорила, и водку эту дурацкую пила. Всё было. Маша смотрела на неё и пыталась представить Лукину молодой, растерянной, с дрожащими руками. Не получалось. — А вы... — начала она и запнулась. — Что? — Лукина подняла бровь. — Ничего, — Маша отвела взгляд. — Просто интересно. Дмитрий Андреевич посмотрел на опустевшую бутылку, потом на лица присутствующих, крякнул и полез в тумбочку под столом. — А это что? — удивился Юра. — Резерв, — многозначительно сказал Дмитрий Андреевич, извлекая на свет ещё одну бутылку. — На случай, если вечер удался. — А он удался? — спросил Юра. — А ты посмотри на людей, — Дмитрий Андреевич кивнул на расслабленную Машу, на довольно улыбающегося Юру, на Лукину, которая даже в неформальной обстановке сохраняла королевскую осанку. — Удался. Он налил всем понемногу. Себе, Юре, Лукиной. Маше наливать не стал. — Тебе хватит, — сказал он строго. — А то завтра на работу, а ты с похмелья. — Я вообще не пьяная, — обиженно сказала Маша, хотя язык уже слегка заплетался. — Ага, — усмехнулся Юра. — А глаза красные? — Это слёзы были. — А почему щёки розовые? — Это... от радости. Лукина снова фыркнула, но ничего не сказала. Она взяла свою рюмку, чуть пригубила для приличия и поставила обратно. — За рулём же, — пояснила она, поймав Машин взгляд. — А, да, — кивнула Маша. Они сидели и разговаривали. Обо всём и ни о чём. О работе, о погоде, о том, что скоро зима, а шины ещё не поменяли. О том, что участковый Петрович опять запил, и кто его теперь прикроет. О том, что в столовой подорожали котлеты. Маша слушала и чувствовала, как внутри разливается странное, тёплое, почти домашнее чувство. А потом вдруг поняла, что хочет спросить. Давно хотела. Язык слегка заплетался, но мысли — странное дело — были удивительно ясными. Наверное, водка так действует: тормозит речь, но не мешает думать. — Лаура Альбертовна, — сказала Маша, поворачиваясь к начальнице. Лукина подняла на неё глаза: — Слушаю. — А когда мне выдадут? — Что? Маша мотнула головой, пытаясь сформулировать чётче: — Оружие. Пистолет. У меня кобура... — она машинально коснулась пустого пояса, — всё ещё пустая. Юра присвистнул и переглянулся с Дмитрием Андреевичем. Лукина чуть приподняла бровь. — А ты стрелять-то умеешь? — спросила она. — В университете учили, — Маша постаралась ответить максимально трезво. — Нормативы сдавала. На четвёрку. — Почему не на пять? — Волновалась, — честно призналась Маша. — Экзамены всегда нервничаю. Лукина усмехнулась: — Это лечится. Опытом. Она откинулась на спинку стула и задумчиво посмотрела на Машу. — Значит, оружие хочешь? — Хочу, — твёрдо сказала Маша. — Кобура пустая — это как... ну, неправильно. Вон, у Юры есть, у Дмитрия Андреевича есть, у вас есть, а у меня нет! Дмитрий Андреевич хмыкнул: — Правильно говорит. С пустой кобурой только почтальоны ходят. — Почтальоны с сумками, — поправил Юра. — Не умничай, — отрезал ветеран. Лукина молчала, глядя на Машу долгим, изучающим взглядом. Маша выдержала его, хотя внутри всё сжалось. — Хорошо, — сказала наконец Лукина. — Завтра пойдёшь в тир. Маша замерла: — Прямо завтра? — А чего тянуть? — Лукина пожала плечами. — Утром зайдёшь ко мне, я дам направление. В тире постреляешь, покажешь, на что способна. Если всё нормально — оформим разрешение и выдадим. — Правда? — Маша не верила своему счастью. — Правда, — Лукина чуть улыбнулась. — Но учти, Третьякова. Оружие — это ответственность. Если облажаешься — сама виновата. Я за тебя отчитываться не буду. — Я не облажаюсь, — пообещала Маша. Юра зааплодировал: — О, наша Машка при пушке! Берегись, преступность! — Степанов, помолчи, — беззлобно бросила Лукина. — А что я? Я за неё радуюсь! Дмитрий Андреевич поднял свою рюмку: — Давайте выпьем за то, чтобы оружие Марии пригодилось только на стрельбище. А в жизни чтобы кобура пылилась. — Хороший тост, — одобрила Лукина и тоже взяла рюмку. Они чокнулись — все, кроме Маши, которая сидела с пустыми руками. — А мне? — обиженно спросила она. — А тебе завтра стрелять, — напомнил Дмитрий Андреевич. — Так что пей чай. Маша вздохнула, но спорить не стала. Она смотрела, как они пьют, как Юра морщится, как Дмитрий Андреевич крякает, как Лукина лишь пригубливает и ставит рюмку на место, и чувствовала, что этот вечер запомнит надолго. Дмитрий Андреевич посмотрел на неё поверх очков: — А ты не расслабляйся, лейтенант. Это только начало. — Я знаю, — улыбнулась Маша. Она посмотрела на Лукину. Та встретила её взгляд и чуть кивнула. И в этом кивке было всё: и одобрение, и поддержка, и обещание, что всё будет хорошо. Маша улыбнулась и откинулась на спинку стула.

***

Утро наступило внезапно и очень больно. Будильник ворвался в голову, как циркулярная пила. Маша подскочила на кровати, схватилась за виски и замерла, пытаясь понять, где она и что с ней. Комната была её. Квартира была её. Диван скрипел привычно. Но на ней был китель. Весь. Полностью. Даже кобура на поясе — пустая, но на месте. Маша уставилась на себя и попыталась вспомнить, как она сюда попала. Вчерашний вечер обрывался на том моменте, когда Лукина сказала про тир. Дальше — темнота. — Господи, — простонала Маша и опустила голову на руки. Голова раскалывалась. Во рту было сухо, как в пустыне Сахара. Язык казался наждачной бумагой. Она осторожно подняла глаза и осмотрелась. На стуле рядом с диваном стоял тазик. Обычный такой, эмалированный, с оббитым краем. Рядом — бутылка минералки, уже открытая, и таблетка на салфетке. Маша тупо смотрела на этот набор минуты две, пытаясь понять, откуда он взялся. Потом до неё дошло. — Меня кто-то привёл, — прошептала она. — Раздел? Нет, не раздел. Китель не сняли. Тазик поставили. Таблетку... Она попыталась вспомнить хоть что-то. Лица, голоса, как она идёт по улице. Ничего. Полный провал. — Юра, — выдохнула она. — Или Дмитрий Андреевич. Или... — она замерла. — Лукина? От этой мысли стало одновременно жарко и холодно. Она представила, как Лукина ведёт её под руку, укладывает на диван, ставит тазик... и оставляет в кителе, потому что раздеть пьяную подчинённую — это уже слишком. — Я умру, — сказала Маша вслух. — Я просто умру от стыда. Она схватила минералку, жадно отпила прямо из горлышка, потом запила таблетку и откинулась на подушку. Телефон пиликнул. Маша потянулась, едва не свалившись с дивана, и схватила трубку. Сообщение от Юры: «Как ты? Жива? Мы тебя вчера до дома довезли. Ты отрубилась после того, как пообещала Лукиной научиться стрелять из танка. Дмитрич сказал, что ты красава. Завтрак советую яйцо всмятку и рассол. Кстати, тазик мой, занеси потом». Маша закрыла глаза. Она пообещала Лукиной научиться стрелять из танка. Этого просто не могло быть. Могло. Она набрала ответ: «Спасибо. Я тебя ненавижу. Тазик верну». Через минуту пришло: «Не за что. Лукина сказала, что тир отменяется. Шучу. В 9 ждём. Не опаздывай». Маша простонала и уткнулась лицом в подушку.

***

Через полчаса она всё-таки заставила себя встать. Голова болела, но уже терпимо. Таблетка начала действовать. Маша доковыляла до кухни, нашла в холодильнике яйца, сварила одно всмятку, съела с хлебом и запила рассолом, который, к счастью, оставался с привезенных запасов от мамы. Юра был прав — помогло. Она заставила себя умыться ледяной водой, почистить зубы и посмотреть в зеркало. Зрелище было жалкое. Глаза красные, под ними синяки, волосы торчат в разные стороны, на кителе какое-то пятно (водка? огурец? слезы?). — Боже, — сказала Маша своему отражению. — Ты позор рода человеческого. Отражение согласно поморгало. Пришлось отмокать под душем минут двадцать, потом сушить волосы феном, потом заново наносить макияж, тщательнее обычного, чтобы скрыть следы вчерашнего. К восьми утра она была готова. Форма сидела идеально (пятно, к счастью, оттерлось), волосы уложены, макияж свежий. Только голова всё ещё слегка кружилась и в висках пульсировало. Маша посмотрела на пустую кобуру, вздохнула и защёлкнула её на поясе. — Сегодня в тир, — напомнила она себе. — Я получу пистолет. Эта мысль немного приободрила. Она вышла из квартиры, заперла дверь и зашагала к отделу. Осеннее солнце светило прямо в глаза, и Маша щурилась, как вампир, выползший на свет. У входа в отдел её ждал Юра. — О, живая! — обрадовался он. — А я уж думал, ты не придёшь. — Я всегда прихожу, — буркнула Маша, проходя мимо. — Рассказывай, что я вчера творила. Юра засеменил следом: — Да ничего особенного. Ты отрубилась, мы тебя погрузили в машину, Лукина за руль села, Дмитрич рядом, я сзади с тобой сидел, чтоб не упала. Ты всю дорогу спала. Потом мы тебя занесли, я тазик поставил, Дмитрич таблетку нашёл в твоей аптечке. Лукина воды дала. — Лукина? — Маша замерла. — Она до конца тут была? — Ага, — Юра развёл руками. — Сказала, что отвечает за тебя головой. И что не бросит подчинённую в беде. Маша закрыла глаза. — Я не переживу этого позора. — Да ладно тебе, — Юра хлопнул её по плечу. — Все через это проходят. Я после своего первого раза вообще в сугробе уснул, меня Петрович откапывал. — Спасибо, утешил. Они поднялись на второй этаж. Маша остановилась перед дверью кабинета следствия и глубоко вздохнула. — Зайду к Лукиной сначала, — сказала она. — Надо... ну, извиниться. — За что? — удивился Юра. — Ты ж ничего плохого не сделала. Только вырубилась. И пела. Наверно… что было дальше не знаю, мы уехали, а Лукина осталась еще. Маша похолодела: — Что я делала? — Пела, — повторил Юра. — «Катюшу». Плохо, но с душой. — Господи, — выдохнула Маша. — Лучше бы я умерла. Она решительно направилась к кабинету Лукиной. Дверь была приоткрыта. Маша постучала, сунула голову внутрь. — Лаура Альбертовна, разрешите? Лукина сидела за столом и пила кофе. При виде Маши она чуть приподняла бровь. — О, Третьякова. Жива? — Жива, — Маша вошла и закрыла за собой дверь. — Я... спасибо вам. За вчера. Юра сказал, вы меня довезли. Лукина усмехнулась: — Довезла. А ты, я смотрю, уже боевая. — Я хотела извиниться, — Маша переминалась с ноги на ногу. — За поведение. За то, что отрубилась. За... «Катюшу». — За «Катюшу» не извиняйся, — Лукина сделала глоток. — Петь надо учиться, но старание засчитывается. Маша не знала, смеяться или плакать. — А про пистолет, — продолжила Лукина. — Помнишь, что вчера обещала? — Про тир? — осторожно спросила Маша. — Помню. — А про танк? Маша закрыла глаза: — Не помню. Но Юра сказал. — Жаль. Я уже представила тебя в шлемофоне. Лукина фыркнула: — Ладно, иди. В десять чтобы была в тире. Я договорилась. Покажешь, на что способна. — Спасибо, — выдохнула Маша. — И, Третьякова, — окликнула её Лукина, когда Маша уже взялась за ручку двери. — В обед зайдёшь ко мне. Расскажешь, как прошло. А я расскажу тебе, устраним твои пробелы в памяти. — Обязательно. Маша вышла в коридор и прислонилась к стене. — Жить можно, — сказала она себе. — Тир, пистолет, и, кажется, меня не уволят. Но я явно что-то вытворила еще…

***

Тир находился на окраине райцентра — длинное приземистое здание с железными дверями и табличкой «Стрелковый клуб. Вход только по пропускам». Юра припарковал «Ниву» у входа и повернулся к Маше: — Ну что, готова? — Готова, — соврала Маша. Голова всё ещё слегка кружилась, во рту стоял привкус вчерашней водки, а руки предательски подрагивали. Она спрятала их в карманы, чтобы Юра не заметил. — Не дрейфь, — подмигнул он. — Я рядом. Если что — подстрахую. — Ты-то тут при чём? — усмехнулась Маша. — Стрелять-то я буду. — Морально поддержу, — Юра расплылся в улыбке. — Я талант. Они вошли внутрь. Внутри пахло порохом, металлом и ещё чем-то неуловимым, что бывает только в таких местах — смесью пота, масла и сосредоточенности. В небольшом холле за стеклянной перегородкой сидел пожилой мужчина в камуфляже и читал газету. — Кто такие? — спросил он, не поднимая головы. — От Лукиной, — Юра положил на стойку направление. — Третьякова Мария, на допуск к оружию. Мужчина поднял глаза, окинул Машу быстрым взглядом — оценивающим, но без неприязни — и кивнул: — Проходите. Третья дверь налево. Инструктор подойдёт. Они прошли по длинному коридору мимо закрытых дверей, за которыми слышались ритмичные выстрелы. Где-то вдалеке кто-то громко выругался — видимо, промахнулся. — Красиво тут, — заметила Маша, чтобы хоть что-то сказать. — Ага, — кивнул Юра. — Я сам сюда как в храм хожу. Стрельба — это медитация. — Ты? Медитация? — Маша скептически посмотрела на него. — А что? — обиделся Юра. — Я вообще человек глубокий. Они вошли в комнату, которая оказалась обычным тиром — длинное помещение, в конце которого виднелись мишени, вдоль стен — столы с оружием и боеприпасами. Через минуту появился инструктор — молодой парень лет тридцати, подтянутый, с короткой стрижкой и спокойными уверенными движениями. — Третьякова? — спросил он. — Я Игорь. Лукина звонила, предупредила. Готова? — Готова, — снова соврала Маша. Игорь окинул её взглядом — уже профессиональным, отмечающим детали. — Руки трясутся, — констатировал он. — Вчера пили или от волнения? — И то и другое, — призналась Маша. — Бывает, — Игорь усмехнулся. — Ладно, справимся. Давай для начала разомнёмся без оружия. Стойка, хват, дыхание. Он потратил минут двадцать на теорию: как правильно стоять, как держать пистолет, как дышать между выстрелами, как плавно нажимать на спусковой крючок. Маша слушала внимательно, впитывая каждое слово, хотя в голове шумело. — Всё запомнила? — спросил Игорь. — Да. — Тогда пробуй. Он протянул ей пистолет — учебный, как пояснил, для начала. Маша взяла его в руки. Холодный металл приятно оттягивал ладонь. — Первый выстрел, — скомандовал Игорь. — Мишень на десять метров. Целься и стреляй. Маша подняла пистолет, прицелилась, задержала дыхание и нажала на спуск. Выстрел грохнул громче, чем она ожидала. Руку дёрнуло, в ушах зазвенело. Она опустила пистолет и посмотрела на мишень. — Шестёрка, — объявил Игорь без осуждения. — Для первого раза с похмелья — нормально. Маша почувствовала, как щёки заливаются краской. Шестёрка. Позорище. — Руки трясутся, — повторил Игорь. — Дыши глубже. Не зажимайся. — Давай, Маш, — подбодрил Юра сзади. — Ты можешь. Ты у нас вообще молодец. Маша глубоко вздохнула, выдохнула и снова подняла пистолет. Она представила, что это не просто мишень. Что это — её страх. Её неуверенность. Её вчерашний позор. Всё, от чего она хочет избавиться. — Спокойно, — шепнула она себе. — Ты можешь. Второй выстрел. — Восьмёрка! — крикнул Игорь. — Уже лучше! — Давай, Машка! — заорал Юра. — Покажи им! Маша выдохнула и снова прицелилась. Третий выстрел. — Девятка! Четвёртый. — Десятка! Пятый. — И снова десятка! Маша опустила пистолет и уставилась на мишень. Четыре выстрела легли почти в центр. Руки больше не дрожали. — Ну, — Игорь подошёл ближе, с одобрением разглядывая результат. — А ты способная, Третьякова. Лукина говорила. Я не верил. Теперь верю. — Это я от страха, — выдохнула Маша. — Думала, если плохо стрельну, Лукина меня уволит. — Не уволит, — засмеялся Юра. — Она в тебе души не чает. Но стреляешь ты реально круто. Даже с похмелья. Маша посмотрела на пистолет в своей руке. Он больше не казался чужим. Он стал продолжением руки, инструментом, который она училась контролировать. «Лукина сказала, что я способная. Интересно, а как она стреляет? Наверное, всегда в десятку». — Ещё можно? — спросила она у Игоря. — Можно, — кивнул он. — Но сначала отдохни. А то перестреляешь и завтра руки болеть будут. Они вышли в коридор, и Маша прислонилась к стене. — Я сделала это, — сказала она тихо. — Сделала, — подтвердил Юра. — И очень круто. Я горжусь. — Спасибо, — улыбнулась Маша. — За поддержку. — Обращайся, — он хлопнул её по плечу. — Мы ж одна команда. Через час, когда Маша отстреляла положенную норму и Игорь подписал все бумаги, они вышли на улицу. Солнце светило ярко, голова почти не болела, а на душе было тепло и спокойно. — Ну что, в отдел? — спросил Юра. — В отдел, — кивнула Маша. — К Лукиной. Обещала отчитаться. — Боишься? — Немного. — Не бойся, — Юра открыл дверцу машины. — Она строгая, но справедливая. И, кажется, ты ей нравишься. Маша посмотрела на него: — С чего ты взял? — Да так, — Юра загадочно улыбнулся и сел за руль. — Поехали, лейтенант. Жизнь продолжается. Маша улыбнулась и села рядом.

***

Они вернулись в отдел ближе к обеду. Маша чувствовала себя почти человеком — голова наконец перестала раскалываться, руки больше не дрожали, а на душе было тепло от удачной стрельбы. Юра остался внизу, трепаться с дежурным, а Маша поднялась на второй этаж и остановилась перед знакомой дверью с табличкой «Подполковник Лукина Л.А.». Она постучала. — Войдите. Маша вошла. Лукина сидела за столом и что-то печатала на компьютере. При виде Маши она оторвалась от монитора и вопросительно подняла бровь. — Ну? — спросила она. — Как стрельба? Маша вытянулась по струнке, как на экзамене: — Товарищ подполковник, лейтенант Третьякова по окончании стрельб прибыла. Результат — «отлично». Инструктор Игорь сказал, что я способная. Лукина чуть прищурилась, и уголок её рта дрогнул в полуусмешке: — Вольно, Третьякова. Садись. Маша опустилась на стул напротив, чувствуя, как напряжение потихоньку отпускает. — Инструктору виднее, — Лукина откинулась на спинку кресла. — Если сказал, что способная — значит, так и есть. Я Игоря давно знаю, он зря хвалить не будет. — Спасибо, — выдохнула Маша. — Не за что, — Лукина взяла ручку и начала что-то писать на листе бумаги. — Значит так. По результатам стрельб я подготовлю документы на выдачу оружия. Через пару дней ­получишь свой ПМ. Маша почувствовала, как внутри разливается тепло: — Спасибо, Лаура Альбертовна. Я очень старалась. — Вижу, — Лукина подняла на неё глаза и задержала взгляд чуть дольше обычного. — Ладно, с этим разобрались. Теперь по поводу вчерашнего. Маша внутренне сжалась. Она надеялась, что этот разговор не состоится, но понимала — Лукина не из тех, кто оставляет недоговорённости. — Я помню, вы обещали рассказать, — осторожно сказала Маша. — Обещала, — кивнула Лукина. — Значит, слушай. Она отложила ручку и сложила руки на столе. — После того, как ты вырубилась, мы посидели ещё минут пять, убедились, что ты дышишь и в сознание не приходишь. Потом Юра с Дмитрием Андреевичем погрузили тебя в машину. Я за руль, потому что отвечаю за вас, балбесов, головой. Маша слушала, затаив дыхание. — Довезли нормально. Ты всю дорогу спала, даже храпела немного. Маша закрыла глаза: — Этого не может быть. Я не храплю. — Храпишь, — спокойно сказала Лукина. — Но тихо, не переживай. Потом мы тебя занесли в квартиру. Юра с Дмитричем понесли, я дверь держала. Положили на диван. Юра тазик поставил рядом, таблетку нашли в твоей аптечке и минералку из холодильника достали. Она сделала паузу. — А потом они ушли. У Юры невеста ругается, а Дмитрия Андреевича я сама выпроводила, ему идти далеко. И мы остались вдвоем. Маша почувствовала, как сердце пропустило удар. — И? — выдохнула она. Лукина усмехнулась — не привычной полуусмешкой, а по-настоящему, тепло. — И я попыталась тебя раздеть. Хотя бы китель снять, чтобы ты не в форме спала. Неудобно же. — И? — повторила Маша, боясь ответа. — И тут началось, — Лукина чуть наклонила голову, вспоминая. — Ты открыла глаза — мутные, но очень злые — и сказала: «Не трогай китель, это святое». Я попробовала ещё раз, а ты начала брыкаться, пихаться и материться. Маша закрыла лицо руками: — О господи... — Я попыталась снять кобуру, — продолжила Лукина с явным удовольствием. — А ты вдруг села на диване, посмотрела на меня страшными глазами и заявила: «Я лейтенант внутренней службы Третьякова Мария Владимировна! Без оружия я никуда! Это мой служебный долг!» И снова рухнула на подушку. — Нет... — Да. Потом я подумала — может, хоть ботинки снять? Наклонилась, а ты меня ногой толкнула и послала. — Куда? — обречённо спросила Маша. — Далеко и надолго, — Лукина уже не скрывала улыбку. — Причём так виртуозно, я даже заслушалась. Ты в обычной жизни так материшься? — Нет! — простонала Маша. — Я вообще не матерюсь! Почти... — Значит, алкоголь раскрывает таланты, — сделала вывод Лукина. Маша готова была провалиться сквозь землю. — А потом, — продолжила Лукина, — у тебя зазвонил телефон. Маша замерла. — Кто? — Какой-то Женя. На экране высветилось. У Маши внутри всё оборвалось. — Я пыталась дать тебе трубку, — продолжала Лукина. — Ты её брала, но пальцы не слушались, ты роняла, злилась, снова брала. В итоге я сама ответила. — Что? — Маша подскочила на стуле. — Сиди смирно, — Лукина жестом показала ей опуститься. — Я ответила. Потому что он уже пятый раз звонил, а ты не могла взять трубку. Человек волнуется. — И что вы сказали? — Сначала я сказала, что ты занята и перезвонишь завтра. А потом... — Что? Лукина вздохнула, но в глазах её плясали чертики: — А потом ты выхватила у меня телефон и заорала в трубку. Маша закрыла глаза. Ей казалось, что она сейчас упадёт в обморок. — Что я орала? — Примерно следующее, — Лукина наморщила лоб, вспоминая. — «Женя! Ты где? А я тут! В этой дыре! А ты там... в своём городе... иди ты знаешь куда!» — О нет... — А потом ты добавила, что он козёл, что ты его больше не любишь, что у тебя теперь новая жизнь и новая начальница, которая круче всех мужиков вместе взятых. Маша сползла на стуле и закрыла лицо руками. — Я этого не переживу. — Это ещё не всё, — хладнокровно сказала Лукина. — Ты закончила фразой «Лейтенант внутренней службы Третьякова отключается! Честь имею!», швырнула телефон в стену и потухла окончательно. Тишина. Маша сидела, не поднимая головы. Ей казалось, что щёки горят огнём, а в ушах шумит. — Телефон, кстати, цел, — добавила Лукина. — Упал на подушку. Я проверила. — Лаура Альбертовна, — сказала Маша глухо, из-под ладоней. — Я увольняюсь. Я уезжаю. Я меняю имя и уезжаю в другую страну. — Не выдумывай, — спокойно ответила Лукина. — Подумаешь, послала жениха. Он того заслуживал, судя по тому, как ты о нём говорила. Маша подняла голову: — Но я же при вас... такое... матом... — Третьякова, — Лукина наклонилась вперёд и посмотрела ей прямо в глаза. — Я двадцать лет в органах. Я такое слышала — твой мат покажется детским лепетом. И потом... Она чуть улыбнулась: — Ты была искренняя. Это редкость. Маша смотрела на неё и не верила своим ушам. — А Женя... — продолжила Лукина. — Если он после этого не приедет и не разберётся — значит, он действительно козёл. И ты правильно его послала. — Я разбила телефон? — Нет, я же сказала — в подушку попала. Целый. — И вы всё это время были со мной? Одни? Лукина пожала плечами: — А что мне было делать? Бросить пьяного лейтенанта одного? Чтобы ты утром в тазике утонула? Маша почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. — Спасибо, — сказала она тихо. — Вы... вы не представляете, как мне стыдно. Но и спасибо. Простите меня за это все. — Не за что, — Лукина откинулась на спинку кресла. — Иди работай. Вечером принесу документы на подпись. Маша встала, но на пороге задержалась. — Лаура Альбертовна... я правда говорила, что вы круче всех мужиков? — Правда, — Лукина усмехнулась. — И не раз. Маша вышла в коридор и прислонилась к стене. Стыд и какое-то странное, тёплое чувство смешались в груди. — Господи, — прошептала Маша. — Кажется, я вляпалась. Она не знала точно, во что именно. Но сердце билось быстрее обычного. Коридор плыл перед глазами, но не от похмелья — от всего сразу. От стыда. От облегчения. От того, что Лукина не просто не разозлилась, а смотрела на неё вот так... с этой своей полуулыбкой, от которой внутри всё переворачивается. — Третьякова, ты живая? — Юра высунулся из кабинета следствия. — Не знаю, — честно ответила Маша. — Кажется, да. — Лукина не убила? — Она... — Маша запнулась. — Она рассказала мне, что я вчера вытворяла. Юра присвистнул: — Ладно, заходи, чай будешь? — Потом, — Маша мотнула головой. — Мне нужно... позвонить. Юра понимающе кивнул и исчез за дверью. Маша достала телефон. Двенадцать пропущенных. Все от Жени. И одно сообщение, отправленное в час ночи: «Маш, ты чего? С тобой всё в порядке? Ты говорила какие-то странные вещи... Перезвони, когда сможешь. Я волнуюсь». Она закрыла глаза. В груди заныло — то ли от стыда, то ли от чего-то другого. Нужно звонить. Сейчас. Она вышла на улицу, села на лавочку у входа в отдел, глубоко вздохнула и нажала вызов. Гудок. Второй. Третий. — Машка! — Женин голос в трубке звучал скорее удивлённо, чем сердито. — Наконец-то! Я уже думал, тебя в вытрезвитель увезли! — Жень... — Маша выдохнула. — Прости меня. Пожалуйста. — За что? — он хмыкнул. — За то, что ты мне вчера устроила шоу «Дом 2» в исполнении пьяного лейтенанта? — Я... — она замялась. — Я такого наговорила. И матом... Я вообще не помню половины. — О, я тебе потом перескажу, — в голосе Жени прорезались весёлые нотки. — Ты там, оказывается, боевая. «Лейтенант внутренней службы Третьякова отключается! Честь имею!» — это было сильно. Я прям представил, как ты трубку об стену швыряешь. — Я не швыряла! — пискнула Маша. — То есть... швыряла, но в подушку. — Ну, уже легче, — засмеялся Женя. — Слушай, Маш, ты чего так накирялась-то? Ты же вообще не пьёшь обычно. Не так много. — Звёзды обмывала, — уныло сказала Маша. — Традиция такая. Первое звание. Надо было водку пить из гранёного стакана, а я... — А ты не рассчитала, — закончил за неё Женя. — Бывает. Я после армии тоже так однажды... Но я не матерился, а просто уснул в туалете. Маша улыбнулась сквозь всё ещё ноющую голову: — Ты злишься? — На что? — удивился Женя. — На то, что ты мне впервые за две недели позвонила не с дежурным «всё нормально», а с настоящими эмоциями? Маш, это было... неожиданно. Но круто. Честно. Я тебя такой никогда не видел. — Какой? — Живой, — сказал Женя просто. — Ты обычно такая... собранная, правильная. А вчера ты орала, что я козёл, что ты меня больше не любишь, что у тебя новая жизнь и новая начальница, которая круче всех мужиков. Маша зажмурилась. Это она помнила смутно, но Лукина подтвердила. — И знаешь, — продолжил Женя, — я подумал: может, ты права? Может, я правда редко к тебе приезжаю, редко звоню, всё в игры свои утыкаюсь? — Жень... — Нет, погоди, — перебил он. — Я не для того, чтобы ты меня жалела. Я к тому, что... в общем, я приеду в пятницу. Маша замерла: — Что? — В пятницу. После работы сяду на электричку и приеду. Хочу посмотреть, где ты живёшь. Хочу познакомиться с твоей... как её... Лукиной? Которая круче всех мужиков. — Жень, ты серьёзно? — голос Маши дрогнул. — Серьёзнее некуда, — он вздохнул. — Я тут без тебя сижу, в монитор пялюсь, и понимаю: мы друг от друга отдаляемся. А я не хочу. Ты мне нужна. Даже если ты материшься и считаешь меня козлом. Маша рассмеялась — сквозь слёзы, которые вдруг навернулись на глаза: — Ты правда приедешь? — Правда. В пятницу вечером буду. Встречай. — Хорошо, — выдохнула Маша. — Я встречу. — Ну, всё, давай. И больше так не пей, ладно? А если пьёшь — звони мне сразу, чтобы я слышал всё в прямом эфире, а не пересматривал потом пропущенные. — Договорились, — улыбнулась Маша. — Пока. — Пока, лейтенант. Она убрала телефон в карман и откинулась на спинку лавочки. Солнце светило в лицо. Голова всё ещё немного кружилась. Но на душе было тепло. Женя приедет. Он не злится. Он смеётся. Он хочет её увидеть. И она вдруг поняла, что действительно хочет, чтобы он приехал. Не чтобы спасать отношения, а чтобы показать ему эту жизнь. Посёлок. Отдел. Юру с его дурацкими шутками. Дмитрия Андреевича с его вечным ворчанием. И... И Лукину. Вот об этом Маша подумала и замерла. Почему-то мысль о том, что Женя увидит Лукину, вызвала странное, непонятное чувство. Что-то среднее между гордостью и... ревностью? Нет, глупости. Она тряхнула головой и встала. — Третьякова! — раздалось от входа. — Ты чем трешься? Чай стынет! Юра кричал ей в окно и махал рукой. — Иду, — крикнула Маша и зашагала к отделу.

***

Маша вернулась в кабинет, где её уже ждали. Юра сидел на подоконнике и болтал ногами, Дмитрий Андреевич читал газету с таким видом, будто ничего особенного не произошло. Но по тому, как он поглядывал поверх очков на дверь, Маша поняла: ждали именно её. — Ну что, — Юра спрыгнул с подоконника и плюхнулся на свой стул. — Дозвонилась? Не кричал жених, твой? — Не кричал, — Маша села за стол и уставилась в монитор, делая вид, что изучает какие-то бумаги. — Сказал, что в пятницу приедет. — Ого! — Юра присвистнул. — Серьёзный у тебя парень. К нам в дыру приехать. — А что ему сделается? — проворчал Дмитрий Андреевич из-за газеты. — Молодой, здоровый, не рассыплется. Маша молчала, глядя в одну точку. Юра это заметил. — Ты чего кислая? — спросил он. — Радоваться должна. Жених едет, соскучился небось. — Радуюсь, — вяло отозвалась Маша. — Просто... не знаю. Что ему тут показывать? Посёлок? Коровник, где труп нашли? Бабушек на лавочке? Или памятник Ленину? — А чем тебе наши бабушки не угодили? — обиделся Дмитрий Андреевич. — Они, между прочим, лучшие информаторы в округе. — Я не в том смысле, — Маша вздохнула. — Просто он городской. У него там офис, айфон последней модели, кофе навынос. А тут... ну вы сами знаете. Юра и Дмитрий Андреевич переглянулись. — Слушай, — Юра пододвинул стул поближе и понизил голос до заговорщицкого шёпота. — А ты хочешь, чтобы он с нами познакомился? Ну, со всеми? Маша подняла глаза: — Хочу. Он сам сказал, что хочет. Спрашивал про Лукину, кстати. — Про Лауру Альбертовну? — удивился Дмитрий Андреевич. — С чего бы? — Я вчера по телефону, — Маша покраснела, — в общем, сказала, что она круче всех мужиков. Юра заржал. Дмитрий Андреевич крякнул, пряча улыбку в газету. — Ну, правильно сказала, — отсмеявшись, заявил Юра. — Она и есть круче. Только ты ему это при встрече не повторяй, а то обидится. — Не обидится, — Маша пожала плечами. — Он вообще спокойный. Как большая река. — А давай так, — Юра хлопнул ладонью по столу. — В субботу устроим выезд на природу. Рыбалка, шашлыки, всё такое. Я Мари возьму, ты своего Женю, Дмитрич с нами, может, Лукину уговорим... — Лукину? — переспросила Маша, и сердце почему-то ёкнуло. — Она поедет? — А почему нет? — удивился Юра. — Она тоже человек. Тем более с новым человеком познакомиться. Интересно же ей, кто там нашу Машку в жёны берёт. — В жёны никто не берёт, — поправила Маша. — Мы просто встречаемся. — Ну, это пока, — философски заметил Дмитрий Андреевич. — А там жизнь покажет. Юра уже развивал бурную деятельность: — Значит, так. Рыбалка на озере, там от посёлка полчаса езды. Место хорошее, я знаю. Костерок, ушица, шашлыки из баранины — пальчики оближешь. Ну и... Он многозначительно посмотрел на Дмитрия Андреевича. — И водочка, — закончил за него ветеран. — Куда ж без неё на рыбалке? — Водочка, — эхом отозвался Юра. Машу передёрнуло. — Только не это, — простонала она, хватаясь за голову. — Я это слово слышать не могу. Организм физически отторгает. Юра засмеялся: — Да ладно тебе, с похмелья всегда так. К вечеру отпустит. — Не отпустит, — мрачно сказала Маша. — Я вообще пить не буду. Ни капли. Никогда! Даже смотреть в сторону бутылки не хочу. — А кто тебя заставляет? — подал голос Дмитрий Андреевич. Он снял очки и посмотрел на Машу поверх газеты — взгляд у него был почти отеческий. — Ты своё вчера выпила. На год вперёд. — И на два, — добавил Юра. — А мы с Юрцом, — продолжил Дмитрий Андреевич, кивая на напарника, — мы выпьем. За компанию. За твоё здоровье. За знакомство с женихом. За то, чтобы всё хорошо было. — И за рыбу, — вставил Юра. — Чтобы клевало. — И за рыбу, — согласился Дмитрий Андреевич. — Так что не боись, лейтенант. Никто тебя насильно водкой поить не будет. Мы ж свои люди. Маша посмотрела на них — на этого вечно ворчливого, но по-своему заботливого ветерана, на вечно лохматого, но доброго Юру — и почувствовала, как к горлу подступает что-то тёплое. — Спасибо, — сказала она тихо. — Вы правда... свои. — Ну вот и договорились, — Юра потёр руки. — Значит, в субботу. Я Мари предупрежу, она будет в восторге — она тебя давно хотела увидеть. Говорит, Мария, наверное, крутая, раз в полиции работает. — Не крутая, — улыбнулась Маша. — Просто упрямая. — Это одно и то же, — заметил Дмитрий Андреевич и снова уткнулся в газету. Маша откинулась на спинку стула и посмотрела в окно. Суббота. Рыбалка. Женя. Коллектив. Лукина. — Третьякова, — раздалось от двери. Маша вздрогнула и обернулась. В дверях стояла Лукина. С папкой в руках и с обычным своим непроницаемым выражением лица. — Документы на подпись, — сказала она, подходя к столу. — И заодно скажи, что у вас тут за собрание? — Мы рыбалку планируем, — выпалил Юра. — В субботу. На озере. С шашлыками. Машин парень приезжает, хотим познакомиться. Вы с нами, Лаура Альбертовна? Лукина подняла бровь и перевела взгляд на Машу. — Парень, значит, приезжает? — В пятницу, — кивнула Маша, чувствуя, как щёки снова начинают теплеть. — Юра предложил... ну, познакомить всех. Лукина помолчала секунду, глядя на неё своим долгим, изучающим взглядом. — Хорошо, — сказала она наконец. — Если график позволит — приеду. — Правда? — вырвалось у Маши раньше, чем она успела подумать. Лукина чуть прищурилась: — А что, не рада? — Рада, — быстро сказала Маша. — Очень. — Тогда договорились, — Лукина положила папку на стол. — Подпиши здесь и здесь. И завтра не опаздывай. Она развернулась и вышла так же стремительно, как появилась. Юра проводил её взглядом и повернулся к Маше: — Слушай, а чего это ты так покраснела? — Ничего, — буркнула Маша, утыкаясь в документы. — Жарко просто. — Через 2 недели зима, — резонно заметил Дмитрий Андреевич. — Ну, значит, батареи топят, — огрызнулась Маша. Юра и Дмитрий Андреевич снова переглянулись, но ничего не сказали. А Маша смотрела в бумаги и думала только об одном: в субботу Лукина увидит Женю. А Женя увидит Лукину. И почему-то от этой мысли внутри всё сжималось.