Товарищ подполковник, разрешите вас обнять?

Утро в четверг встретило Машу противным моросящим дождём и полным отсутствием похмелья. Странное дело — вчера она была готова умереть, сегодня чувствовала себя почти человеком. Голова не болела, глаза открывались без сопротивления, а тазик, который всё ещё стоял в углу комнаты, вызывал не стыд, а какое-то умиление. Юра. Добрый, дурашливый Юра с его заботой. И Лукина. Маша зажмурилась и на секунду провалилась в воспоминания: голос Лукиной, её спокойное «ты была искренняя, это редкость», её улыбка... — Стоп, — сказала Маша вслух и села на кровати. — Хватит. Она заставила себя встать, умыться ледяной водой (горячую так и не давали по утрам), сварить кофе и сделать бутерброд. Рутина действовала успокаивающе. Сегодня обычный день. Работа. Бумаги. Может, какое-нибудь дело. К восьми утра она была готова. Форма сидела идеально, волосы уложены в строгий хвост, макияж — минимум, чтобы не смываться под дождём. Она посмотрела на пустую кобуру на поясе, вздохнула и вышла из квартиры. Дождь барабанил по крыльцу, лужи на дороге пузырились. Маша натянула капюшон и зашагала к отделу, перепрыгивая через особо глубокие ямы.

***

В отделе пахло сыростью, табаком и привычной уже казёнщиной. Дежурный, пожилой прапорщик дядя Коля, кивнул ей и снова уткнулся в монитор. — Третьякова! — окликнули её, когда она уже поднималась на второй этаж. Маша обернулась. Внизу стояла Лукина — в плаще, с мокрыми волосами, видимо, только что пришла. — Зайди ко мне, как вещи оставишь. — Есть, — отозвалась Маша и почему-то покраснела. «Что со мной? — подумала она, поднимаясь по лестнице. — Она просто начальник. Просто сказала зайти. Просто... Да блять!» В кабинете следствия было пусто. Юра ещё не пришёл, Дмитрий Андреевич, судя по вещам, был на месте, но куда-то вышел. Маша повесила куртку, поправила китель перед маленьким зеркальцем, которое Юра прилепил на шкаф, и глубоко вздохнула. — Спокойно, — сказала она своему отражению. — Это просто разговор. Может дело новое? Она постучала в дверь кабинета двести четыре и, дождавшись короткого «Войдите», шагнула внутрь.

***

Лукина сидела за столом и что-то писала. Мокрые волосы она уже успела кое-как высушить, и теперь они торчали в разные стороны, придавая ей почти человеческий вид. Перед ней лежала раскрытая папка, а рядом — синяя коробочка, которую Маша заметила не сразу. — Садись, Третьякова, — Лукина подняла голову и кивнула на стул. — Как самочувствие? — Нормально, — Маша села и положила руки на колени. — Сегодня чувствую себя человеком. — Хорошо. Лукина отодвинула папку в сторону и взяла в руки ту самую синюю коробочку. Маша замерла. — Третьякова, — начала Лукина официальным тоном. — По результатам стрельб и на основании подписанных документов, тебе разрешено ношение и применение табельного оружия. Она открыла коробочку. Там, на бархатной подложке, лежал пистолет Макарова. Чёрный, тяжёлый, пахнущий маслом и металлом. Настоящий. Маша смотрела на него и не верила своим глазам. — Это... мне? — А кому же ещё? — Лукина приподняла бровь. — Юре? У него свой есть. Она вынула пистолет из коробки, ловко, одним движением проверила, не заряжен ли, и протянула Маше рукояткой вперёд. — Держи. Знакомься. Маша взяла пистолет. Руки чуть дрожали — от волнения, не от страха. Металл приятно холодил ладонь, вес чувствовался уверенно, надёжно. — Спасибо, — выдохнула она. — Не за что, — Лукина откинулась на спинку кресла и сложила руки на груди. — Теперь слушай внимательно, Третьякова. Это не игрушка. Это оружие. Ты отвечаешь за каждый выстрел, за каждый чих. Если потеряешь — я тебя сама пристрелю. Если применишь не по назначению — посажу. Вопросы? — Никак нет, — Маша с трудом оторвала взгляд от пистолета и посмотрела на Лукину. — Хранить в сейфе. Носить в кобуре. На занятия в тир ходить регулярно, навыки поддерживать. Разрешение на оружие, всегда должно быть с тобой. Всё понятно? — Всё понятно, товарищ подполковник. Лукина чуть прищурилась и вдруг — совершенно неожиданно — улыбнулась. Коротко, уголками губ, но тепло. — Поздравляю, лейтенант. Ты теперь при оружии. Маша почувствовала, как по щекам разливается жар. — Спасибо, — повторила она. — Я... это очень важно для меня. — Знаю, — Лукина кивнула. — Иди, работай. И смотри не застрелись. — Есть! — Третьякова, — окликнула её Лукина, когда Маша уже взялась за ручку двери. Маша обернулась. — Патроны, — Лукина протянула ей небольшой опечатанный пакет и толстую амбарную книгу. — Две обоймы, шестнадцать штук. Для начала, на стрельбы и отработку нормативов. Распишись вот здесь, здесь и здесь. Маша взяла пакет — тяжёлый, увесистый. Настоящие патроны. — Каждый патрон подотчётный, — продолжала Лукина, водя пальцем по строчкам. — Видишь графы? Номер патрона, дата получения, дата использования, цель использования. За каждый израсходованный патрон пишешь рапорт. Просто так пострелять в лесочке — не выйдет. За каждую пулю нужно отчитаться. — Поняла, — кивнула Маша, вчитываясь в графы. — Если патрон дал осечку — всё равно отчитываешься. Сдаёшь гильзу, пишешь объяснительную. Если потеряла хоть один — я тебя сама потеряю. Вопросы? — Никак нет, — выдохнула Маша. — Тогда иди. И спрячь это в сейф, не носи в кармане. Маша встала, прижимая пистолет к груди, пакет с патронами и амбарную книгу, как величайшую драгоценность. Настоящий следователь с настоящим оружием и настоящей ответственностью. У двери обернулась. — Лаура Альбертовна... вы правда приедете в субботу? Лукина подняла на неё глаза. Взгляд задержался на секунду дольше положенного. — Правда, Третьякова. Если график позволит. — Хорошо, — выдохнула Маша и выскользнула за дверь.

***

В коридоре она столкнулась с Юрой. — О, Мария! — обрадовался он. — А мы тебя уже потеряли. Ты чего светишься вся? — Смотри, — Маша показала ему пистолет. Юра присвистнул: — Ничего себе! Поздравляю! Дай глянуть. Он бережно взял пистолет, покрутил в руках, хмыкнул: — Хороший ствол. Не новый, но ухоженный. Лукина лично выбирала, наверное. — Думаешь? — спросила Маша, и сердце снова ёкнуло. — А кто ж ещё? — Юра пожал плечами и вдруг резко стал серьезным. Он протянул ей пистолет обратно и сказал твёрдо, без обычной своей дурашливости. — Слушай меня внимательно, Третьякова. Больше никогда никому в руки не давай свой пистолет. Поняла? Маша замерла: — Но ты же... — Я — это я, — перебил Юра. — И то зря. Это твоё оружие. Ты за него отвечаешь головой. Если что случится — спросят с тебя. Не с меня, не с Дмитрича, не с Лукиной. С тебя. Он посмотрел ей прямо в глаза: — Запомни: пистолет — это не игрушка и не предмет гордости. Это инструмент. И ответственность. Если потеряешь, если украдут, если выстрелишь не туда — всё, Третьякова. Конец карьере. А может, и не только карьере. Маша сглотнула: — Я поняла. Спасибо. — Вот и умница, — кивнул Юра и снова стал самим собой. — А теперь пошли, а то Дмитрич заждался.

***

Они вошли в кабинет следствия. Дмитрий Андреевич сидел на своём месте и читал газету. При виде Маши с пистолетом он поднял голову и одобрительно крякнул: — О, вооружилась! Ну теперь держись, преступность. — Дмитрий Андреевич, ну вы чего, — смутилась Маша. — А чего я? — он усмехнулся. — Я за тебя радуюсь. Только смотри, лейтенант, не застрелись. — Все мне сегодня это говорят, — вздохнула Маша, садясь за стол, — но психиатра я прошла. — Потому что мы за тебя переживаем, — наставительно сказал Дмитрий Андреевич. — Оружие — это ответственность. Особенно для молодых. — Я поняла, — кивнула Маша. Она осторожно положила пистолет на стол перед собой и смотрела на него, не в силах насмотреться. Её собственное оружие. Её первый шаг к тому, чтобы стать настоящим следователем. — Ты бы спрятала его пока, — посоветовал Юра. — А то зайдёт кто-нибудь, испугается. — А кто зайдёт? — удивилась Маша. — Ну, мало ли. Народ у нас разный. Маша вздохнула, открыла сейф, который ей выделили накануне, и бережно уложила пистолет, патроны и книгу внутрь. Закрыла, проверила, дёрнула ручку — надёжно. — Теперь я настоящий следователь, — сказала она, поворачиваясь к коллегам. — Теперь ты настоящий следователь, — подтвердил Дмитрий Андреевич. — А вот и работа для тебя, кстати. Он протянул ей листок — заявление, от руки написанное корявым почерком. — Что это? — спросила Маша, вчитываясь. — Бабка Зина с Первомайской жалуется, — вздохнул Юра. — Говорит, соседский петух её курицу... того... опозорил. Маша подняла глаза: — Что сделал? — Опозорил, — повторил Юра с серьёзным лицом. — В смысле, топтал. Прямо на её огороде. А петух породистый, сосед за него деньги просит, а бабка Зина платить не хочет, потому что курица теперь, того... не девушка. Дмитрий Андреевич фыркнул в газету. Маша смотрела то на заявление, то на Юру, то снова на заявление. — Вы серьёзно? — Абсолютно, — кивнул Юра. — Это тебе не убийства расследовать. Это тебе семейно-бытовые отношения. Самое сложное. Маша закрыла глаза и рассмеялась. Настоящий следователь с настоящим оружием едет разбираться с петухом-насильником. — Господи, — выдохнула она. — Ну где логика? — В деревне своя логика, — философски заметил Дмитрий Андреевич. — Привыкай. Маша взяла заявление, вздохнула и посмотрела в окно. Дождь кончился, сквозь тучи пробивалось робкое солнце. — Ладно, — сказала она. — Поеду. Разбираться с петухом. — С богом, лейтенант, — напутствовал Дмитрий Андреевич. Юра подмигнул: — Если что, звони. Подмогу вышлем. — Какую? — усмехнулась Маша. — Собаку? — Можно и собаку, — серьёзно кивнул Юра. Маша засмеялась, надела куртку, проверила, пустая ли кобура (пустая — пистолет ей явно не понадобится), и вышла на улицу.

***

Маша шла на Первомайскую и пыталась понять, какого чёрта её жизнь так резко повернулась. Ещё утром она получала пистолет, чувствовала себя крутым следователем, чуть ли не героем боевика. А сейчас она топает по лужам разбираться с петухом, который, видите ли, опозорил чужую курицу. — Господи, — вздохнула она, перепрыгивая через особо глубокую лужу. — За что? Первомайская улица оказалась такой же, как и все в посёлке — одноэтажные домики, покосившиеся заборы, бабушки на лавочках. Только лавочек здесь было две, и на каждой сидело по бабушке. При приближении Маши они оживились и зашептались. — Здравствуйте, — кивнула Маша. — А где тут дом бабы Зины? — А вон, — хором показали бабушки. — Только ты, дочка, поосторожнее. Там война идёт. — Война? — переспросила Маша. Но бабушки только загадочно закивали и уткнулись в свои платочки. Маша вздохнула и пошла дальше. Война — это было мягко сказано. Ещё за полквартала она услышала крики. Женский голос — пронзительный, как сирена, перекрывал мужской бас, который, в свою очередь, пытался задавить женский визг. Где-то в глубине подворья возмущённо кудахтали куры и заливисто орал петух, явно гордый собой. — Да он всю мою птицу перепортил! — орала женщина. — А ты свою птицу держать должна! — гремел мужской бас. — Мой петух на своей территории гулял! — На своей? А это чей огород, твой? Ты вообще картошку сажаешь? У тебя там бурьян выше меня! — А ты вообще молчи, Зина! Твоя курица к моему петуху сама прибежала! Маша остановилась у калитки и несколько секунд просто слушала этот балаган. Два дома стояли напротив друг друга, разделённые узкой улочкой. У одного забор был крашеный, у другого — нет. На чьей территории что произошло, было решительно непонятно. Маша глубоко вздохнула, открыла калитку и шагнула внутрь. — Здравствуйте, — сказала она громко. — Лейтенант Третьякова, следователь полиции. Поступило заявление. Крики стили ровно на секунду. Бабка Зина — маленькая, юркая, в цветастом фартуке — уставилась на Машу с подозрением. Мужик — здоровенный, лохматый, в тельняшке и с трёхдневной щетиной — скрестил руки на груди и набычился. — Заявление, значит, — прогудел он. — А чего заявление-то? Мы сами разберёмся. — Разберётесь? — уточнила Маша. — А кто вызывал? — Я вызывала! — бабка Зина выскочила вперёд. — Потому что этот... этот... петух его... он мою курицу... того... Она запнулась, видимо, подбирая приличное слово. — Опозорил, — подсказала Маша. — Во! — обрадовалась бабка Зина. — Опозорил! Прямо на моём огороде! А он, — она ткнула пальцем в мужика, — говорит, что я платить должна! — А кто ж виноват? — взревел мужик. — Твоя курица на мою территорию зашла! — На твою? А это чей огород? Я тут всю жизнь живу! — А я тут двадцать лет живу! — А петух твой — хулиган! — А курица твоя — гулящая! Маша закрыла глаза. Когда она их открыла, крики не стихли. Они даже усилились. Бабка Зина размахивала руками, мужик топал ногами, где-то на заднем плане куры носились по двору как угорелые. — Граждане! — попыталась вставить Маша. — Она первая начала! — Он первый начал! — Да вы посмотрите на неё! — Да вы посмотрите на него! — Граждане! — рявкнула Маша так громко, как только могла. Крики стили. Оба уставились на неё. — Я пытаюсь разобраться в ситуации, — сказала Маша ледяным тоном, которым, как ей казалось, говорила Лукина. — Но если вы будете продолжать орать друг на друга, я заберу вас обоих в отделение. — В отделение? — бабка Зина побледнела. — За что? — мужик нахмурился. — За препятствие следствию, — Маша вспомнила формулировку из учебника. — За нарушение общественного порядка. За... ну, за всё сразу. Она скрестила руки на груди и постаралась придать лицу максимально суровое выражение. — Я составлю протокол, вы поедете в отдел, будете давать объяснения. Часа два-три, не меньше. Потом, может быть, суд. Штраф. Административный арест. Как пойдёт. Бабка Зина и мужик переглянулись. — Да ты что, дочка, — вдруг запричитала бабка Зина. — Какое отделение? Мы ж свои люди! Мы вообще... мы сами! — Чего? — переспросила Маша, не веря своим ушам. — Сами разберёмся, — буркнул мужик, отводя глаза. — Нечего туда ехать, время тратить. — А как же заявление? — Маша посмотрела на бабку Зину. — Вы же писали? — Да мало ли что пишется, — замахала руками бабка Зина. — Погорячилась я. Думала, он меня хочет разорить. А он, — она кивнула на мужика, — он вообще-то сосед хороший. Забор вон чинил мне в прошлом году. — А курица? — Маша уже почти ничего не понимала. — И петух? Кто кому должен? — Да мы сами посчитаемся, — мужик неловко переступил с ноги на ногу. — Я ей, — он кивнул на бабку Зину, — крышу починю. А она мне пирожков напечёт. Мы ж всегда так. — Так вы... не хотите, чтобы я разбиралась? Бабка Зина и мужик дружно замотали головами. — Не надо, дочка, — ласково сказала бабка Зина. — Иди с богом. Мы сами. — А заявление? — Заберу, — бабка Зина уже тянулась к Маше, чтобы забрать бумагу. — Я ж не знала, что оно такое серьёзное. Думала, просто для страху напишу, чтоб он знал. Маша смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. — Для страху? — переспросила она. — Ну да, — бабка Зина развела руками. — А то он совсем распетушился. А так — глядишь, испугается. Мы ж не со зла. Маша отдала заявление. Бабка Зина довольно спрятала его в карман фартука. — Ну, бывай, дочка. Спасибо, что пришла. Если что — мы ещё позовём. — Если что, — эхом отозвалась Маша и вышла за калитку.

***

Она шла обратно и пыталась переварить случившееся. Её вызвали. Она пришла. Разрулить ситуацию. А в итоге оказалось, что никому не нужно, чтобы она её разруливала. Им просто нужно было, чтобы она пришла. Чтобы сосед испугался. Чтобы было кому позвонить, когда совсем припрёт. — Вот это да, — сказала Маша вслух. — Чего, дочка, наработалась? — окликнули её с лавочки. Те самые бабушки. Сидят, смотрят с понимающими улыбками. — Наработалась, — вздохнула Маша и присела на краешек скамейки. — Слушайте, а почему они так? Сами позвали, а потом сами прогнали? Бабушки переглянулись. — А ты думала, — сказала крайняя, та самая, с хитринкой в глазах. — В деревне так и живут. Поссорятся — в полицию бегут. А как испугаются — сразу мирятся. Им не чтобы ты рассудила, им чтобы ты пришла. Для страху. — Для страху, — повторила Маша. — Ага, — кивнула вторая. — Ты теперь официально есть. Можно соседей пугать. А как напугаешь — они сами разберутся. — И заявление заберут, — добавила третья. Маша смотрела на них и чувствовала, как внутри медленно, но верно формируется новый, очень важный урок. — Так полиция тут... для чего? — спросила она. — Для порядка, — хором ответили бабушки. — А порядок каждый по-своему понимает. Главное, чтоб ты была. Чтоб знали — есть кому прийти. Маша сидела на лавочке, смотрела на серое ноябрьское небо и пыталась понять, как она умудрилась за один день стать одновременно крутым следователем с пистолетом и пугалом для соседей. — Понятно, бабушки, — сказала она наконец. — Пойду я. — Мы тут всё знаем. Заходи, если что. Маша встала и зашагала в сторону отдела. В голове крутилась одна мысль: в деревне своя логика. И если она хочет здесь работать, эту логику придётся принять.

***

В отделе её ждали. — Ну как? — Юра выглянул из-за монитора. — Разобралась с петухом? — Разобралась, — Маша плюхнулась на свой стул. — Заявление забрали. Юра и Дмитрий Андреевич переглянулись и заржали. — Классика! Тобой теперь по всему посёлку бабки будут пугать соседей! — Юра хлопнул себя по коленке. — Смейся, смейся, — проворчала Маша, но не выдержала и улыбнулась. — Я, между прочим, ценный урок получила. — Какой? — спросил Дмитрий Андреевич, вытирая слёзы. — Что в деревне люди сами решают свои проблемы. А полиция им нужна только для... ну, для страху. — Правильно, — кивнул Дмитрий Андреевич. — Запомни это, лейтенант. И жить станет легче. Маша откинулась на спинку стула и посмотрела на сейф, где лежали её пистолет и патроны. Крутой следователь. Пугало для бабок. — Господи, — вздохнула она. — И как я до такого докатилась? — Хорошо докатилась, — философски заметил Юра. — Правильно. По-нашему. Не всё убийц да воров ловить. Маша улыбнулась и полезла в ящик за чайным пакетиком.

***

Рабочий день дотянул до вечера с трудом. Маша перебирала бумаги, делала вид, что работает, но на самом деле просто ждала, когда можно будет уйти. Голова после утреннего разговора с Лукиной и абсурдного дела о петухе гудела, как трансформаторная будка. — Ты чего такая задумчивая? — спросил Юра, заметив, что она пялится в одну точку уже минут десять. — День тяжёлый, — вздохнула Маша. — Сначала оружие, потом петух, потом бабки на лавочке с лекцией о деревенской жизни. Я устала. — Привыкай, — философски заметил Дмитрий Андреевич. — Тут каждый день такое. В шесть вечера Маша наконец собралась. Проверила сейф (пистолет на месте, патроны на месте, книга тоже), надела куртку, попрощалась с коллегами и вышла в коридор. В отделе было тихо. Только где-то вдалеке гудел принтер да дежурный внизу переговаривался по рации. Маша спустилась по лестнице, толкнула тяжёлую дверь и вышла на крыльцо. И замерла. Дождь стоял стеной. Не просто дождь, а настоящий ноябрьский ливень — холодный, косой, злой. Вода лилась с неба сплошным потоком, лужи на асфальте пузырились, а до дома идти было минут двадцать, если не бегом. Маша постояла на крыльце, надеясь, что это ненадолго. Но дождь и не думал стихать. Он даже усилился. — Чёрт, — выдохнула Маша, втягивая голову в плечи. Она уже собралась нырнуть в эту водяную стену и бежать, надеясь, что не промокнет до нитки за первые же пять минут, как вдруг услышала звук, который заставил её обернуться. Низкое, бархатистое рычание мотора. Совсем не то, как тарахтят служебные «Нивы» и старенькие «Жигули» местных жителей. Из-за угла, со стороны служебной стоянки, выехала машина. Чёрная, стремительная, даже в пелене дождя угадывался её хищный силуэт. Маша не разбиралась в марках, но эту узнала сразу — старенькая, но ухоженная «Ауди». Тёмный металлик, низкая посадка, фары, которые смотрели на мир с лёгким прищуром. Машина плавно подкатила к крыльцу и остановилась. Стекло опустилось, и в проёме показалось лицо Лукиной. — Стоишь? — спросила она сквозь шум дождя. Маша моргнула, выныривая из ступора: — Стою. — Долго стоять будешь? — Не знаю. Может, перестанет. Лукина хмыкнула и открыла пассажирскую дверь. Из салона пахнуло теплом, кожей и тем самым цитрусовым ароматом, который Маша уже научилась узнавать с закрытыми глазами. — Садись, Третьякова. Довезу. Маша замялась: — Да ну, Лаура Альбертовна, зачем вам... я сама добегу. Тут недалеко. — Добежишь — завтра с соплями припрёшься, — отрезала Лукина. — А мне больных в отделе не надо. Садись, не выстужай салон. Спорить с Лукиной было бесполезно. Маша это уже поняла. Она нырнула в салон, захлопнула дверь и оказалась в другом мире. В салоне было тепло и уютно. Кожаные сиденья, приятно пахнущие дорогим освежителем и всё той же Лукиной. Приборная панель — старенькая, но идеально чистая, с аккуратными стрелками. На заднем сиденье лежал сложенный плед и пара папок с документами. Всё говорило о хозяйке — сдержанно, дорого, с характером. Маша вдруг вспомнила, что уже была в этой машине. Точнее, её сюда грузили во вторник вечером, когда она была в состоянии, близком к овощному. Но тогда она ничего не запомнила. Только смутное ощущение комфорта и запах. — Красивая у вас машина, — выдохнула она, откидывая мокрый капюшон. Лукина покосилась на неё с лёгкой усмешкой: — Старая уже. Пятнадцать лет стукнуло. Но ухоженная. — Видно, — Маша погладила кожаную обивку сиденья. — Она прямо... как вы. — Это комплимент? — приподняла бровь Лукина. — Я не знаю, — смутилась Маша. — Наверное. Она красивая. И солидная. И не такая, как все. Лукина усмехнулась, но ничего не сказала. Она плавно тронулась с места, и машина бесшумно поплыла по разбитой дороге, ловко огибая ямы, которые Маша обычно перепрыгивала пешком. Дождь барабанил по крыше, дворники ритмично шлёпали по стеклу, в салоне было уютно и почему-то очень спокойно. — Пристегнись, — напомнила Лукина. Маша послушно щёлкнула ремнём и откинулась на сиденье. — Ну, рассказывай, — Лукина покосилась на неё. — Как день прошёл? Справилась с петухом? Маша уставилась на неё: — Вы уже знаете? — Степанов доложил, — усмехнулась Лукина. — Не удержался и всем растрепал. — Господи, — простонала Маша, закрывая лицо руками. — Я этого не переживу. — Переживёшь, — спокойно сказала Лукина. — Давай, колись, как было. И Маша рассказала.

***

— А в конце, — Маша уже сама смеялась, вспоминая, — бабки на лавочке объяснили мне, что полиция в деревне нужна для страху. Чтобы соседи боялись. А разбираться они сами будут. Лукина слушала, не перебивая. Только уголки губ подрагивали. А когда Маша закончила, она вдруг рассмеялась. Не усмехнулась, не хмыкнула, а рассмеялась — открыто, тепло, совсем не по-начальнически. В салоне чёрной «Ауди» этот смех звучал особенно неожиданно и особенно прекрасно. — Ох, Третьякова, — выдохнула она, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Ты даже не представляешь, как точно попала. — Во что? — В самую суть, — Лукина посмотрела на неё с непривычной мягкостью. — Я двадцать лет работаю, а лучше не сформулируешь. Полиция для страху. Это ж про нас, про всю нашу глубинку. Она перестроилась, объезжая очередную яму. — Понимаешь, люди тут живут просто. У них свои разборки, свои обиды, свои радости. Когда им страшно или обидно — они звонят нам. Не потому что хотят, чтобы мы рассудили. А потому что хотят, чтобы кто-то пришёл. Чтобы сосед видел — есть кому позвонить. А дальше они сами. — И мы просто... приходим? — уточнила Маша. — Мы работаем, — поправила Лукина. — Мы принимаем заявления, мы опрашиваем, мы фиксируем. Даже если через час они это заявление заберут. Потому что наша работа — не только преступников ловить. Наша работа — быть здесь. Для них. Маша молчала, переваривая. — Я сегодня думала, что зря сходила, — призналась она тихо. — Что время потеряла. — Не зря, — сказала Лукина. — Ты пришла. Ты выслушала. Ты припугнула. Они помирились. Сосед теперь будет знать, что бабка Зина может позвонить, и приедет полиция. Значит, будет думать, прежде чем петуха выпускать. Работа сделана. — Работа сделана, — повторила Маша и вдруг улыбнулась. — Спасибо. Вы мне сейчас мозги вправили. — Для того и начальник, — усмехнулась Лукина. Чёрная «Ауди» свернула на Советскую и притормозила у знакомого двухэтажного дома. — Приехали, — объявила Лукина. Маша посмотрела в окно на свой подъезд, на лужу у крыльца, на мокрые кусты, и вдруг поняла, что совсем не хочет выходить. Рука замерла на ручке двери. Она сидела и молчала. И Лукина не говорила «давай выходи» и не заводила мотор, чтобы уехать. Она просто сидела. Смотрела сквозь лобовое стекло на дождь. Ждала. В салоне повисло странное, тягучее молчание. Не неловкое — нет. Скорее, какое-то... доверительное. Будто обе знали, что сейчас можно не говорить. А можно и говорить. И то и другое будет правильно. — Спасибо, — снова сказала Маша, но почему-то шёпотом. — За что? — так же тихо отозвалась Лукина. — За всё, — Маша повела плечом. — За пистолет, за патроны, за то, что подвезли. За разговор. За... ну, просто. Лукина повернула голову и посмотрела на неё. В полумраке салона её лицо казалось мягче, чем днём в кабинете. Усталость делала его почти человеческим. — Слушай, Третьякова, — вдруг сказала она. — А ты как вообще обустроилась? Маша моргнула, не ожидая такого вопроса: — В смысле? — В прямом, — Лукина откинулась на спинку водительского сиденья и чуть развернулась к ней. — Квартира. Быт. Что у тебя там есть? Чего нет? — Ну... — Маша задумалась. — Диван есть. Старый, скрипучий, но я привыкла. Холодильник гудит, но работает. Плита. Раковина. Вода... — Вода когда горячая есть? — перебила Лукина деловито. — Я не знаю, — призналась Маша. — Вечером вроде тёплая бывает. А утром — ледяная. Я умываюсь из чайника. Лукина поморщилась: — Так нельзя. Там график есть. С утра, часов с шести до восьми, дают. Потом перерыв, потом вечером. Ты спроси у соседей, они скажут. Или у бабок на лавочке, они всё знают. — Спрошу, — кивнула Маша. — А посуда у тебя есть? — Тарелка одна. Кружка с отбитой ручкой. Кастрюля маленькая. Лукина вздохнула: — Третьякова, ну ты даёшь. Зайдёт кто-то — чай налить не во что. — А кто зайдёт? — удивилась Маша. — Ну, — Лукина повела плечом. — Коллеги. Соседи. Я, например. Маша замерла. — Вы... зайдёте? Лукина посмотрела на неё долгим взглядом: — А почему нет? Ты ж моя подчинённая. Имею я право проверить, в каких условиях живёт личный состав? — Имеете, — выдохнула Маша. — Вот, — Лукина усмехнулась. — А чай подать не во что. Она помолчала, потом добавила уже мягче: — В райцентре есть магазин хозяйственный. «Уют» называется, на улице Ленина. Там и посуда, и постельное, и всё такое. Цены нормальные. Съезди как-нибудь. — Хорошо, — кивнула Маша. — И кровать купи, — продолжила Лукина. — Не на диване же спать всю жизнь. Спина болеть будет. Там же, в «Уюте», матрасы есть. Не знаю, какие у них, но лучше, чем скрипучие пружины. Маша слушала и чувствовала, как внутри разливается странное тепло. Суровая, колючая Лукина, сейчас сидела в своей чёрной «Ауди» и давала советы, где купить матрас. Это было так неожиданно и так... по-человечески, что у Маши защипало в глазах. — Спасибо, — сказала она тихо. — За что опять? — усмехнулась Лукина. — За заботу. В салоне повисла тишина. Только дождь барабанил по крыше. — Ладно, — Лукина отвернулась к лобовому стеклу. — Иди уже. А то сидишь тут, сырость разводишь. — Иду, — сказала Маша, но не пошевелилась. Они сидели и молчали. Минуту. Две. Маша смотрела на Лукину — на её профиль, освещённый тусклым светом фонарей, на руки, лежащие на руле, на прядь волос, выбившуюся из-за уха. И думала о том, что вот это мгновение она запомнит надолго. — Лаура Альбертовна, — позвала она шёпотом. — М? — А вы... вы давно одна? Лукина повернула голову так резко, что Маша испугалась — переборщила. — Простите, — выпалила она. — Я не должна была... — Всё нормально, — перебила Лукина. Голос её звучал ровно, но в глазах мелькнуло что-то, чего Маша раньше не видела. — Давно. Очень давно. — И не скучно? — Некогда скучать, — усмехнулась Лукина. — Работа. А потом и привыкаешь. Маша кивнула, боясь спугнуть эту внезапную откровенность. — А вы? — вдруг спросила Лукина. — С парнем как? Всё серьёзно? — Не знаю, — честно сказала Маша. — Я думала, что серьёзно. А сейчас... не знаю. Лукина посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. — Тяжело на расстоянии, — сказала она просто. — Тяжело, — согласилась Маша. Они снова замолчали. Но молчание было тёплым, почти домашним. — Иди, Третьякова, — наконец сказала Лукина. — Завтра пятница, дел много. А тебе ещё жениха встречать. — Иду, — Маша взялась за ручку, но замерла. — Лаура Альбертовна... вы правда придёте в субботу? — Правда. — Обещаете? Лукина чуть прищурилась: — Ты у меня обещания требуешь, лейтенант? — Требую, — улыбнулась Маша. — Ну, наглеешь, — усмехнулась Лукина. — Ладно. Обещаю. Маша улыбнулась, выскочила под дождь, добежала до подъезда и обернулась. Черная «Ауди» всё ещё стояла. Сквозь запотевшее стекло угадывался силуэт Лукиной. Она не уезжала, пока Маша не скрылась в подъезде. В квартире было темно и сыро. Маша включила свет, скинула мокрую куртку и села на скрипучий диван. В голове крутились обрывки разговоров. Она посмотрела на пустую кружку с отбитой ручкой. Завтра приезжает Женя. Надо бы прибраться. И посуду помыть. И вообще... Она встала, нашла в телефоне заметку и записала: «Уют, улица Ленина, матрас, посуда, кровать, спросить у соседей про горячую воду».