Товарищ подполковник, разрешите вас обнять?

Маша открыла глаза в восемь утра. За окном было серо, но дождь, кажется, закончился. Сквозь щель в старых шторах пробивался бледный ноябрьский свет, падал на пол, на разбросанные вещи, на спящего Женю. Он лежал на животе, уткнувшись носом в подушку, и храпел. Тихо, ритмично, с тем самым присвистом, от которого она когда-то умилялась, а теперь просто... слушала как фон. Маша смотрела на него минуту, две. Свет падал на его затылок, на взлохмаченные волосы, на край уха. Он весь такой родной. Такой знакомый. И такой... далёкий. — Ничего, — прошептала она одними губами. — Всё наладится. Сама не зная, кого убеждает — себя или его. Она осторожно, стараясь не скрипеть диваном, выбралась из-под одеяла. Ноги коснулись холодного пола, и Маша поёжилась. Ноябрь всё-таки. Надо будет теплее одеться. На цыпочках, собирая по дороге разбросанные вещи (бюстгальтер, футболку, носки), она надела длинную футболу и выскользнула в кухню.

***

Там было холодно и тихо. Маша включила чайник, пока вода грелась, умылась ледяной водой в ванной — горячую по утрам так и не давали, точнее расписание она так и не узнала, некогда да и привыкла уже. Почистила зубы, влезла в тёплые домашние штаны и толстовку, собрала волосы в небрежный пучок. К завтраку приступила с хозяйственным спокойствием. Яичница с колбасой, тосты, остатки сыра. Нарезала аккуратными ломтиками, разложила по тарелкам. Чай заварила покрепче, в термос, который передала неделю назад мама. Потом принялась собирать вещи. Тёплые носки (две пары — себе и ему, вдруг его модные городские не спасут). Запасной свитер (себе, большой, почти как одеяло). Шапки, шарфы, перчатки. Плед — старый, бабушкин, мама положила в чемодан «на всякий случай». Сейчас этот случай настал. Пакет с едой. Бутерброды (нарезала наспех). Печенье. Яблоки. И главное — термос с чаем и второй, маленький, с кофе (для Лукиной, она же кофе любит, а не чай, Маша запомнила). Она замерла на секунду, глядя на этот маленький термос. — Дура, — сказала она себе. — Просто кофе. Просто вежливость. Но почему-то сердце стукнуло быстрее.

***

В комнате заскрипел диван. Потом ещё раз. Потом раздался протяжный стон и голос Жени: — Ма-а-аш... — Здесь! — отозвалась она. — Сколько времени? — Полдесятого. Юра в десять заедет. Новый стон, более драматичный. Скрип, шарканье — и в дверях кухни появился Женя. Взлохмаченный, заспанный, с красными глазами и полосой от подушки на щеке. Его модные трусы (явно дорогие, явно брендовые) смотрелись дико на фоне обшарпанной кухни с капающим краном. — О господи, — простонал он, щурясь на свет. — Где я? — У меня, — усмехнулась Маша. — Привыкай. Он потёр глаза, огляделся, снова поморщился — то ли от света, то ли от реальности. — Слушай, — сказал он, подходя и садясь на табуретку. — Может, ну её, эту рыбалку? Поспим ещё? Выходной же... Маша поставила перед ним тарелку с яичницей. — Нет. — Почему? — Я обещала, — жёстко сказала она. — Юра организовал, Лукина отпросилась с каких-то своих дел. Все ждут. Я не могу не прийти. Женя поморщился, но спорить не стал. Он тупо смотрел на яичницу, потом на Машу, потом снова на яичницу. — А пожрать у тебя есть че? — спросил он жалобно. — Это пожрать, — она ткнула вилкой в тарелку. — Ешь давай. И одевайся теплее. Там ноябрь, а не курорт. — Я в пальто, — напомнил он. — В пальто ты замёрзнешь через полчаса. Я тебе свитер дам. И носки тёплые. — Носки? — Женя посмотрел на неё с ужасом. — Маш, я носки с оленями с первого курса не ношу. — Будешь носить, — отрезала она. — Или замёрзнешь. Выбирай. Он вздохнул и покорно уткнулся в тарелку. Маша смотрела на него и вдруг поймала себя на мысли, что разговаривает с ним как... как с ребёнком. Или как с подчинённым. Командует, распоряжается, не спрашивает. Раньше было иначе. Раньше она сюсюкала, уговаривала, смеялась. — Жень, — сказала она мягче. — Я, правда, соскучилась. И я хочу, чтобы сегодня всё было хорошо. Пожалуйста. Он поднял на неё глаза, и в них мелькнуло что-то тёплое. — Ладно, — сказал он. — Уговорила. Будет тебе рыбалка. Он доел яичницу, встал, чмокнул её в макушку и поплёлся в душ. А Маша осталась стоять у плиты, глядя на два термоса — большой с чаем и маленький с кофе. — Всё будет хорошо, — повторила она шёпотом. И очень хотела в это верить.

***

Женя вышел из душа, замотанный в полотенце, с мокрыми волосами и дрожащий от холода. Протопал босыми ногами по холодному полу, чертыхнулся, натянул носки и принялся одеваться. Маша наблюдала за этим процессом с растущей тревогой. Он натянул джинсы (тонкие, явно не на ноябрь), потом футболку с дурацкой надписью, потом — главный удар — своё модное пальто. Песочного цвета, тонкое, элегантное, идеально скроенное. Для городской осени, для походов в кафе, для красивых фоток на фоне кленовых листьев. Для ноября в посёлке Горькое, где ветер продувает до костей, а на дорогах грязь по щиколотку, это был приговор. — Жень, — осторожно начала Маша. — А? — он застёгивал пуговицы, любуясь собой в маленькое треснутое зеркало в прихожей. — Ты уверен, что это... ну, подходит? — Для рыбалки? — он усмехнулся. — Не, ну а что? Все девушки оборачиваются на меня в нем. — Здесь не девушки, — вздохнула Маша. — Здесь ветер, сырость и, возможно, снег. — Да норм, — отмахнулся он. — Я крепкий. Не в первый раз. Он посмотрел на свои ботинки — чистые, кожаные, на тонкой подошве — и удовлетворённо кивнул. Маша закрыла глаза. «Через час он будет мёрзнуть и ныть, — подумала она. — Через два — проклинать всё на свете». Она сделала вид, что роется в сумке, а сама незаметно достала телефон. Юре: «Юрчик, родной, спаси. У Жени пальто осеннее, ботинки городские. Есть у тебя какая-нибудь старая куртка тёплая? Можно потрёпанная, можно страшная, лишь бы грела. И может запасные ботинки?» Через минуту пришёл ответ: Юра: «))) Окей, понял. У меня есть древний пуховик, в котором я картошку копаю. Но тёплый. Ботинки 42-е, если его нога пролезет — пусть носит. Через 10 минут будем)» Маша улыбнулась и убрала телефон. — Кто пишет? — спросил Женя, подозрительно косясь. — Юра, — спокойно ответила Маша. — Сказал, через десять минут будут. — О, норм, — Женя поправил воротник пальто. — Я готов. «Ты не готов», — подумала Маша, но вслух сказала: — Отлично. Тогда давай вещи соберём.

***

Она засунула в пакет свой запасной свитер, плед, термосы, еду. Женя взял маленькую сумку, в которую положил пауэрбанк, зарядку и наушники. — Телефон сядет, — пояснил он. — Там природа, — осторожно сказала Маша. — Может, не надо наушники? — А что там делать без музыки? — искренне удивился он. Маша промолчала. Ровно через десять минут во дворе засигналили. Они вышли на улицу. У подъезда стояла старенькая, но ухоженная «буханка» Юры — жёлтая, с потеками грязи на бортах, но с характером. Из открытого окна торчала лохматая голова Юры. — Здрасте, пожалуйста! — гаркнул Юра, когда они подошли. Он окинул Женю быстрым, цепким взглядом — с ног до головы, задержался на пальто, на ботинках, снова на пальто. — О, жених! Ну, здорово! — Привет, — Женя протянул руку. — Женя. — Юра, — тот пожал руку крепко, по-мужски. — Садись спереди, тут трясёт меньше. Хотя, — он усмехнулся, — трясти будет везде. Дороги у нас, сам понимаешь. — Понимаю, — Женя выдавил улыбку и полез в кабину. Маша открыла дверцу и заглянула внутрь. На заднем сиденье уже расположились Дмитрий Андреевич с удочками и сумкой, а рядом с ним — девушка. Красивая. Русые волосы собраны в аккуратный хвост, румянец во всю щеку, глаза добрые и любопытные. На коленях у неё покоилась огромная корзина, накрытая полотенцем, от которой пахло так, что у Маши сразу потекли слюни. — Маша! — девушка улыбнулась во весь рот. — А я Мари! Юра столько про тебя рассказывал, я так рада наконец познакомиться! Она привстала и через Дмитрия Андреевича протянула Маше руку. Маша пожала её, чувствуя неожиданное тепло. — Очень приятно, — улыбнулась она. — Юра тоже про тебя много рассказывал. Говорит, ты гениально готовишь. — Ой, да ладно, — засмущалась Мари. — Так, балуюсь. Вот пирожков напекла, с капустой, с картошкой, с яйцом. Угощайтесь! — Попозже, — проворчал Дмитрий Андреевич. — Сначала доехать надо, а то я сейчас от запаха сознание потеряю. Все засмеялись. Женя уже устроился спереди, рядом с Юрой. Маша залезла на заднее сиденье, пристроилась рядом с Мари, и «буханка» тронулась.

***

— Пальто у тебя конечно…моднявое, — усмехнулся Юра и вдруг, понизив голос, добавил: — Но на озере дует знатно. У меня тут куртейка завалялась, старая, но тёплая. Если замёрзнешь — скажи, я дам. Не стесняйся. — А... спасибо, — сказал он. — Если что. — Если что, — подмигнул Юра. Разговор не шел и Юра, как истинный хозяин положения, взял инициативу в свои руки. Он покосился на Женю, чуть прищурился — с лёгким прищуром, оценивающе, но без враждебности — и начал: — Ну, рассказывай, Женек. Чем в городе занимаешься? — Айтишник, — Женя поправил воротник пальто, которое уже начинало казаться ему неуместным. — Разработчик. Игры делаю. — О, игры! — оживился Юра. — Это типа «танчики»? — Ну, сложнее, — Женя улыбнулся снисходительно, но быстро спохватился. — Но да, примерно. Графика, сюжеты, всё такое. — Круто, — кивнул Юра. — А у нас тут, знаешь, какие игры? Угадай, кто сегодня пьяный в кювете. Или кто у бабки Зины петуха украл. Дмитрий Андреевич сзади крякнул, Мари захихикала. — А, ну да, — Женя попытался поддержать разговор. — Маша рассказывала про петуха. Весёлая история. — Весёлая, — усмехнулся Юра. — Она у нас вообще молодец. За две недели — и убийство раскрыла, и с петухом разобралась, и бабки на лавочке её за свою приняли. Звезда, а не лейтенант. — Да ладно тебе, — пробормотала она. — Чего ладно? — обернулся Юра. — Я правду говорю. Ты у нас единственная, кто с ходу вписался. А некоторые, — он многозначительно посмотрел на Женю, — даже в гости приехали. Уважаю. Женя кивнул, но Маша видела, как он тянется к карману, где лежал телефон. — У вас тут связь ловит? — спросил он. — Ловит, — кивнул Юра. — Пока из посёлка не выехали. А там, на озере, по-разному бывает. Женя уже достал телефон, глянул на экран, удовлетворённо хмыкнул и принялся листать ленту. Юра покосился на него, но ничего не сказал. Только хмыкнул себе под нос и уставился на дорогу.

***

— Маш, — вдруг тихо спросила Мари, понизив голос. — А ты чего такая напряжённая? — Нормально, — отозвалась Маша. — Не нормально, — Мари покачала головой. — Я вижу. Из-за него? — она кивнула вперёд, где Женя всё ещё сидел в телефоне. Маша помолчала. — Не знаю, — сказала она наконец. — Просто... волнуюсь. Чтобы всё хорошо прошло. — Пройдёт, — уверенно сказала Мари. — Ты главное не дёргайся. А если что — я рядом. Мы, девушки, держаться вместе должны. Маша улыбнулась ей — впервые за этот день искренне. — Спасибо, Мари. Женя всё ещё сидел в телефоне. Юра крутил баранку и что-то насвистывал. Дмитрий Андреевич дремал.

***

«Буханка» подпрыгнула на последней кочке и выкатилась на поляну. — Приехали! — объявил Юра, глуша мотор. Все зашевелились, заоглядывались. Маша первой выскочила наружу и замерла, втягивая воздух. Лес стоял вокруг — чёрный, голый, но по-своему красивый. Где-то вдалеке блестела вода. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался частью пейзажа. — Ничего себе, — выдохнула Маша. — Красота, да? — Мари вылезла следом, прижимая к себе корзину. — Я тут первый раз, но Юра говорил — лучше места нет. Из машины выбрались остальные. Дмитрий Андреевич потянулся, хрустнув суставами, оглядел горизонт и одобрительно крякнул: — Хорошо. Лес, воздух... Рыба должна быть. Женя вылез последним, ёжась в своём пальто. Ветер на поляне дул сильнее, чем в посёлке, и он это сразу почувствовал. Но старался держаться молодцом. — Ну, — сказал он, оглядываясь. — А ничего так. Пейзажно. Юра тем временем уже хозяйничал — выгружал из багажника удочки, пакеты, свёртки. Мари помогала, что-то щебеча про пирожки и чай. Маша подошла к Юре: — Слушай, а где тут у нас... ну, костёр, поляна? Мы прямо здесь? Юра распрямился, посмотрел на неё и вдруг хитро прищурился: — Третьякова, у меня для тебя новости. — Какие? — Мы с Мари посоветовались, — он кивнул в сторону девушки, которая уже раскрыла стулья, — и решили: погода не летная. Больше трёх часов на улице не продержимся. Вон, — он мотнул головой на Женю, который уже достал телефон и искал точку, — жених твой в пальто замёрзнет быстрее всех. Маша насторожилась: — И что? — А то, — Юра расплылся в улыбке. — Я с одним знакомым договорился. Тут недалеко, полкилометра через лес, домик есть. Охотничий, но нормальный. Печка, кровати, кухня. Мы можем там переночевать, а завтра утром — по домам. — То есть... — Маша переваривала. — Мы тут с ночевкой? — А чего обратно тащиться? — пожал плечами Юра. — Все выпьют, никто за руль не сядет. Мари тоже хочет расслабиться, так бы она могла повести нас. А так — красота: костёр, шашлык, уха, а замёрзнем — в домик уйдём. Нормально? Маша посмотрела на поляну. На озеро вдалеке. На лес. На Женю, который всё ещё тыкал в телефон, пытаясь поймать сеть. — Нормально, — сказала она. — Отличная идея. — Я знаю, — самодовольно кивнул Юра. — Ладно, давайте располагаться. Мужики, тащите дрова! Мари, организуй поляну! Маш, помогай давай! Все засуетились.

***

Через полчаса поляна преобразилась. Дмитрий Андреевич с Юрой ушли к воде с удочками, но пока без особого энтузиазма — рыба, видимо, тоже чувствовала, что ноябрь. Маша сидела у костра, грела руки о кружку и смотрела на озеро. Красота была неописуемая. Вода — тёмная, спокойная, зеркальная. В ней отражалось серое небо и чёрные ветки деревьев. Где-то далеко крикнула птица. Тишина стояла такая, что казалось — слышно, как падают листья. — Красиво, — сказала Маша вслух. — Ага, — отозвалась Мари, подсаживаясь рядом. — Я такие места люблю. Тишина, покой... А в городе вечно шум. Маша кивнула. Женя сидел чуть поодаль, на пеньке, и грел руки о кружку с чаем. Пальто он пока не снимал, но уже заметно ёжился. — Слушай, — позвала его Маша. — Иди к костру ближе, замёрзнешь совсем. — Да норм, — отозвался он. — Я греюсь. Но через пять минут всё же пересел поближе к огню. Мари хихикнула в кружку. — А где домик? — спросила Маша у неё. — Далеко? — Юра сказал, полкилометра через лес, — Мари махнула рукой в сторону тропинки. — Туда ведёт. Недалеко вообще-то. Если замёрзнем — быстро переберёмся. — А он какой? — заинтересовалась Маша. — Домик? — Ну, я сама не знаю, Юра был там с друзьями, когда они на охоту ездили и останавливались, — пожала плечами Мари. — Печка, кровати, кухня. Юра говорит, там даже душ есть, но воду греть надо. В общем, жить можно. — Комнат сколько? — Две вроде, — Мари задумалась. — Или три. Я не помню. Но места хватит. Маша кивнула, стараясь, чтобы лицо ничего не выражало. Две комнаты. Или три. Интересно, как расселяться будут? Она поймала себя на этой мысли и одёрнула. — Дура, — шепнула она себе. — Что? — переспросила Мари. — Ничего. Греюсь.

***

Через час подъехала Лукина. Чёрная «Ауди» бесшумно вынырнула из-за деревьев и замерла на краю поляны. Маша почувствовала, как сердце пропустило удар, ещё до того, как увидела, кто выходит. Лукина вышла из машины — в тёплом свитере крупной вязки, в высоких сапогах, без формы, в распахнутой куртке, но с той же королевской осанкой. Волосы немного растрепались от ветра, но ей это шло. Она оглядела поляну, костёр, компанию — и направилась к ним. — Всем привет, — сказала она, подходя. — Не опоздала? — Лаура Альбертовна! — обрадовался Юра, махая рукой от воды. — Вы вовремя! Шашлык скоро поспеет! — Я всегда вовремя, — усмехнулась Лукина. Она подошла к костру, поздоровалась с Мари (та вспыхнула и заулыбалась), кивнула Дмитрию Андреевичу, мельком глянула на Женю и остановила взгляд на Маше. — Третьякова, — сказала она. — Не замёрзла? — Нет, — ответила Маша. И почувствовала, как щёки розовеют. — Я у костра. — Молодец, — Лукина чуть улыбнулась. Она села рядом на бревно, протянула руки к огню. Маша смотрела на неё — на её профиль, освещённый пламенем, на её спокойные, уверенные движения, на то, как она естественно вписалась в эту компанию, будто всю жизнь тут сидела. Рядом завозился Женя. — А это, значит, та самая? — шепнул он Маше на ухо. — Замолчи, — так же шёпотом ответила Маша. — Да я ничего, — он поднял руки. — Просто спросил. Лукина, словно услышав, повернула голову и посмотрела на них обоих. Взгляд её задержался на Жене чуть дольше, чем на Маше. — Парень? — спросила она спокойно. — Ага, — Женя расправил плечи, пытаясь выглядеть увереннее. — Женя. Очень приятно, Лаура Альбертовна. — Взаимно, — кивнула Лукина. И снова отвернулась к костру. Женя растерянно посмотрел на Машу. — Она всегда такая? — шепнул он. — Всегда, — ответила Маша. — Привыкай.

***

Костёр весело потрескивал, выбрасывая в серое ноябрьское небо снопы искр. Над углями, насаженные на шампуры, шипели и благоухали куски мяса — Юра колдовал над шашлыком с видом заправского шеф-повара, периодически сдувая пепел и подкручивая шампуры. — Мясо должно дышать, — вещал он, обращаясь к Дмитрию Андреевичу. — Нельзя его торопить. Оно само скажет, когда готово. — Оно скажет, когда сгорит, — проворчал в ответ ветеран, но по глазам было видно — одобряет. Рядом, на походном столике, который Юра предусмотрительно захватил из дому, разворачивалось настоящее пиршество. Мари хлопотала как пчёлка. Она расстелила клеёнку (смешную, в цветочек, явно бабушкину), расставила тарелки — пластиковые, разложила вилки. В центре стола гордо возвышалась та самая корзина с пирожками, от которой невозможно было оторвать взгляд. — Овощи, — приговаривала Мари, выкладывая нарезанные помидоры и огурцы. — Сало домашнее, папа солил. Огурчики маринованные, мамины. Грибочки — я сама собирала, опята, закатывала на зиму. — Ты всё это сама? — восхитилась Маша, разглядывая богатство. — Ага, — Мари засмущалась. — Я люблю готовить. Это успокаивает. Рядом с закусками появилась и главная героиня вечера — бутылка тёмного стекла, без этикетки, с мутноватой рубиновой жидкостью внутри. — А это, — Мари понизила голос до заговорщицкого, — наливочка моя, вишнёвая. Сама делала. Секретный рецепт. — Крепкая? — заинтересовался подошедший Дмитрий Андреевич. — В самый раз, — подмигнула Мари. — Чтобы согреться и разговориться. — Ну, это мы любим, — крякнул ветеран.

***

Удочки тем временем уже были разложены. Юра с Дмитрием Андреевичем отошли к воде, поставили рожки, аккуратно размотали лески, насадили наживку и прицепили к удилищам маленькие колокольчики. — А это зачем? — удивился Женя, который наблюдал за процессом со стороны, грея руки о кружку с чаем. — Чтобы слышать, — пояснил Юра. — Рыба клюнет — колокольчик зазвенит. Мы тут сидим, отдыхаем, а оно само ловится. Женя хмыкнул, но ничего не сказал. — Ну что, мужики! — гаркнул Юра, возвращаясь к столу. — Хватит рыбу мучить, пора себя порадовать! Мари, наливай! Мари разлила наливку по пластиковым стаканчикам — себе, Юре, Дмитрию Андреевичу, Маше. Потом вопросительно посмотрела на Лукину. — Лаура Альбертовна? — спросила она, протягивая бутылку. Лукина покачала головой: — Я за рулём. Мне обратно ехать. — Да ладно вам, — махнул рукой Юра. — Выпейте за компанию, мы же тут все свои. — Не могу, Степанов, — усмехнулась Лукина. — Ответственность. Она взяла кружку с кофе, отпила и отвернулась к костру, давая понять, что тема закрыта. Женя, заметив это, почувствовал себя увереннее — он-то не за рулём. — Ну, за компанию, — сказал он, поднимая стаканчик. — Погоди, — остановил его Юра. — Сначала тост! Традиция! Он встал, поднял свой стакан и торжественно оглядел собравшихся. — Ну что, друзья! За рыбалку! Чтобы клевало, чтобы не мёрзнуть, чтобы компания была хорошая! И за новеньких, — он кивнул на Женю и Машу, — чтобы вписались и остались! — За клёв! — поддержал Дмитрий Андреевич. Все выпили. Маша закусила пирожком и почувствовала, как по телу разливается приятное тепло. Наливка и правда оказалась мягкой, вишнёвой, с лёгкой кислинкой.

***

Застолье закипело. Юра травил байки про рыбалку, Дмитрий Андреевич ворчал, Мари подкладывала пирожки и подливала наливочку. Маша слушала и смеялась, чувствуя, как напряжение отпускает. Лукина сидела рядом, пила кофе и молчала. Но её молчание было каким-то... тёплым, что ли. Она не лезла в разговор, но когда кто-то говорил что-то смешное, уголки её губ чуть приподнимались. А когда Маша смеялась особенно громко, она смотрела на неё — и во взгляде этом было что-то, от чего у Маши внутри всё переворачивалось. Женя сидел рядом и пытался вписаться в разговор, но то и дело говорил невпопад. — А у нас в городе, — начал он, когда Юра закончил очередную историю, — на платнике карпа ловят. С мостиков. Там даже беседки с мангалами сдают. — Платник — это хорошо, — вежливо кивнул Юра. — Удобно. А у нас тут дикая, настоящая. — Да, но на платнике гарантированно поймаешь, — не унимался Женя. — В том и кайф, — философски заметил Дмитрий Андреевич, — что не знаешь, повезёт или нет. Как в жизни. Женя хотел возразить, но передумал. Отпил наливки, поморщился и полез в карман за телефоном. — Связь тут есть? — спросил он. — У костра ловит, — ответил Юра. — Ты бы отдохнул от него, а? Природа же. — Да я просто гляну, — Женя уже уткнулся в экран. Маша почувствовала знакомое раздражение, но рядом сидела Мари, которая смотрела на неё с пониманием, а Лукина... Лукина сидела чуть поодаль и, кажется, вообще не упускала ни одной детали. — Кстати, — вдруг сказал Юра, поворачиваясь к Лукиной. — Лаура Альбертовна, а вы же в курсе, что мы тут с ночёвкой? Лукина подняла бровь: — В каком смысле? — Ну, — Юра развёл руками. — Погода не летная. Я с мужиком договорился, тут домик есть, полкилометра через лес. Переночуем, а утром — по домам. Все выпьют, никто за руль не сядет. Он говорил это буднично, но Маша вдруг поняла, что сейчас произойдёт что-то важное. Лукина молчала. Она сидела, глядя в костёр, и лицо её ничего не выражало. Потом медленно повернула голову и встретилась взглядом с Машей. Одну секунду. Две. В этом взгляде было столько всего, что Маша перестала дышать. — Ну, — сказала наконец Лукина, не отрывая глаз от Маши. — Если с ночёвкой, тогда, наверное, можно и выпить. Юра аж подскочил: — Серьёзно?! — Серьёзно, — Лукина перевела взгляд на него, и в уголках её губ мелькнула тень улыбки. — Только чур завтра с утра мне нужна кружка кофе. — Договорились! — обрадовался Юра. — Мари, налей Лауре Альбертовне! Самую лучшую! Мари, сияя, плеснула наливки в чистый стаканчик и протянула Лукиной. Та взяла, поднесла к губам, но перед тем как выпить, снова посмотрела на Машу. И чуть заметно подмигнула. У Маши внутри всё перевернулось. Она схватила свой стакан и сделала большой глоток, чтобы скрыть, как горят щёки. Рядом Женя всё ещё сидел в телефоне и ничего не заметил. — Жень, — позвала Маша. — Ты пирожок будешь? Мари такие вкусные испекла. — А? — он поднял голову. — Да, давай. Он взял пирожок, откусил, жуя, снова уставился в телефон. Юра переглянулся с Дмитрием Андреевичем. Тот едва заметно покачал головой, но ничего не сказал. Лукина смотрела на Женю спокойно, без осуждения. Но Маша почему-то чувствовала, что этот взгляд оценивает его по каким-то своим, лукинским критериям. — Ладно, — Юра хлопнул себя по коленям. — Предлагаю тост за женщин! За наших прекрасных девчонок, которые нас кормят, поят и терпят! — Поддерживаю! — оживился Дмитрий Андреевич. Выпили снова. Маша поймала взгляд Лукиной. Та чуть приподняла бровь, и в этом жесте было что-то такое... своё, тайное, будто они вдвоём знают что-то, чего не знают остальные. Маша улыбнулась ей в ответ и отвернулась к костру. Всё было хорошо. Ну, почти всё. Женя всё ещё сидел в телефоне. А она всё ещё смотрела на Лукину краем глаза.

***

После второго тоста атмосфера стала совсем тёплой и расслабленной. Юра покосился на удочки, которые сиротливо стояли у воды, и хлопнул себя по коленям: — Ну что, мужики? За клёв выпили, пора и вид делать. А то рыба обнаглеет совсем. Дмитрий Андреевич крякнул, поднимаясь: — Дело говоришь. А то сидим, как в баре, а удочки без дела мокнут. Женя замялся. Ему было хорошо у костра — тепло, уютно, Маша рядом, наливочка приятно греет изнутри. Но оставаться с девушками, когда мужики идут к воде... Не по-пацански. — Я с вами, — сказал он, поднимаясь. Юра одобрительно хлопнул его по плечу: — Молодец, жених! Сейчас мы тебя рыбачить научим. Будешь потом в городе хвастаться. Женя выдавил улыбку и поплёлся за ними. Маша проводила его взглядом и переглянулась с Мари. Та закатила глаза, но ласково. — Ничего, — шепнула она. — Пусть мужики пообщаются. У них свои разговоры. — Ага, — кивнула Маша и почему-то посмотрела на Лукину.

***

У воды было ветрено, но красиво. Юра ловко перебрал снасти, проверил колокольчики, поправил рожки. Дмитрий Андреевич достал вторую удочку, свою, старую, но явно любимую, и принялся колдовать над ней с неожиданной нежностью. — Главное — не дёргаться, — наставлял он пространство. — Рыба нервная, чувствует, когда торопятся. Жене выдали удочку — простую, телескопическую, с катушкой, на которую он посмотрел как на инопланетный артефакт. — Держи, — Юра сунул ему снасть. — Разматывай, пока мы тут с Дмитричем стратегию обсуждаем. Женя взял удочку, покрутил в руках, попытался разобраться, куда нажимать, чтобы коленца выехали. Получилось, но криво. Леска сразу запуталась в кольцах, образовав хитроумный узел. — Э-э-э, — протянул он, глядя на это безобразие. Юра обернулся, посмотрел на Женины мучения и философски заметил: — Бывает. Первый раз всегда сложно. Ты главное не дёргай, она сама распутается. — Сама? — недоверчиво переспросил Женя. — Ну, не совсем сама, — усмехнулся Дмитрий Андреевич. — Давай сюда, помогу. Он забрал удочку и, ворча про «молодёжь, которая ничего руками делать не умеет», ловко распутал леску за минуту. Вернул обратно. Женя принял снасть, как принимают горячую картошку — осторожно и с подозрением. — Спасибо, — буркнул он. — На здоровье, — кивнул Дмитрий Андреевич и снова уставился на воду.

***

Мужики ушли к воде, и у костра стало как-то особенно уютно. Тишина, нарушаемая только потрескиванием дров, тёплое пламя, запах шашлыка и пирожков. И три женщины, которые вдруг оказались наедине друг с другом без всяких "мужских" тем. Мари первой нарушила молчание. Она подлила себе ещё наливочки, прищурилась довольно и посмотрела на Машу с хитрецой: — Ну что, Маш, рассказывай. Как он вообще? Серьёзно у вас? Маша покосилась на Лукину. Та сидела глядя в огонь, и лицо её ничего не выражало. Идеальная маска. — Ну... — Маша замялась. — Серьёзно. Три года уже. — Три года! — всплеснула руками Мари. — А я и не знала! Юра сказал, ты недавно приехала, я думала, может, молодой человек там, в городе остался... — Остался, — усмехнулась Маша. — Вот он, собственной персоной. С удочкой мучается. Приехал навестить. — А чего мучается? Рыбалка не каждому дана. — Мари махнула рукой. — Нормальный же парень. Симпатичный, статный. И вкус есть. Вон, какой модный. — Модный, — согласилась Маша. Она снова глянула на Лукину. Та по-прежнему смотрела в огонь, но Маше показалось, что в уголках губ что-то дрогнуло. Совсем чуть-чуть. Еле уловимо. Или показалось? — Лаура Альбертовна, — позвала Мари. — А вы чего молчите? Лукина медленно подняла глаза. Перевела взгляд с Мари на Машу. Задержалась на ней на секунду дольше, чем нужно. — Нормальный парень, — сказала она ровно. — Молодой, здоровый. Радуйся, Третьякова. — Радуюсь, — кивнула Маша, но почему-то внутри кольнуло. «Радуйся, Третьякова». Как отрезала. Без эмоций. Без тёплых ноток, которые иногда проскальзывали, когда они говорили наедине. Или это она себе придумывает?

***

Ветер шелестел голыми ветками, где-то далеко крикнула птица. Колокольчики на удочках тихо позвякивали. — А на что сейчас ловить? — спросил Женя, чтобы хоть что-то сказать. — На спиннер, — ответил Юра. — Сейчас как раз сезон на щуку и окуня. Они в ноябре активные, перед зимой жирок нагуливают. — Щука вообще хищница, — поддержал Дмитрий Андреевич. — Ей подавай живца или блесну. А окунь мелочь пузатая, но на червя тоже идёт. Женя слушал и понимал, что для него это китайская грамота. Щука, окунь, спиннер, блесна... Он даже не знал, как они выглядят. — А у нас в городе, — начал было он, но осекся. Юра и Дмитрий Андреевич переглянулись, но ничего не сказали. — Короче, — подвёл итог Юра, — будем пробовать. Ты, Жень, главное удочку не урони в воду. А то плавать холодно. Женя хмыкнул, но решил, что лучше помолчать.

***

— Ладно, — Маша тряхнула головой, прогоняя наваждение. — А вы с Юрой когда уже? Свадьба будет? Мари засмущалась, замахала руками: — Ой, Маш, ну ты чего! Мы пока только планируем... — Планируете? — оживилась Маша. — То есть будет? — Будет, — Мари расплылась в улыбке. — Весной хотим. Осталось чуть-чуть подкопить, и всё. — Ого! А где? — Мечтаем на море, в Крыму, — Мари мечтательно закатила глаза. — Чтобы тепло, чтобы море, чтобы как у людей. Свадьба на берегу, гости, платье красивое... — Мари хочет, — раздался голос Лукиной, и в нём впервые за вечер проскользнули тёплые нотки. — А Юре деваться некуда. Все трое рассмеялись. — Да, — подтвердила Мари. — Он сначала упирался, говорил, давай просто распишемся и шашлык пожарим. А я сказала: или море, или я к маме уезжаю. Он и сдался. — Молодец, — одобрила Лукина. — Держи планку. Маша смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Лукина смеётся. Настоящим смехом, не служебной полуулыбкой. Мари сияет. Костер потрескивает. Хорошо-то как.

***

— Слушай, Дмитрич, — Юра почесал затылок. — У меня в «буханке» движок что-то чихать начал. На холодную заводится нормально, а как прогреется — троит. — Карбюратор, — авторитетно заявил Дмитрий Андреевич. — Настройку надо сделать. И свечи глянуть. — А самому не справиться? — Ну, — ветеран задумался. — Вдвоём попробуем. Если чего — зови, помогу. В гараже у меня инструмент есть, сделаем. — О, спасибо, Дмитрич! — обрадовался Юра. — А то я уже думал в сервис тащить, а там дерут, как не знаю кто. — В сервис только деньги возить, — проворчал тот. — Своими руками всегда надёжнее. Женя слушал этот разговор и чувствовал себя лишним. Машина, карбюратор, свечи — он в этом не понимал ничего. Его «Фольксваген» в городе обслуживался у официального дилера, и единственное, что он делал сам — заливал незамерзайку в бачок омывателя. — У меня тоже машина есть, — вставил он, когда пауза затянулась. — «Фольксваген». Там всё на электронике, сам не полезешь. Юра и Дмитрий Андреевич посмотрели на него. — Ну, — дипломатично сказал Юра. — У каждого своё. Электроника — это тоже хорошо. — Пока не сломается, — добавил Дмитрий Андреевич. — А как сломается — в сервис, и готовь деньги. Женя хотел возразить, что гарантия, что всё чинят бесплатно, но почему-то не стал. Вместо этого он снова уставился на удочку, леска на которой снова начала путаться от ветра. Колокольчики молчали. Рыба, видимо, обсуждала что-то своё, глубоко под водой. А Женя вдруг остро ощутил, насколько он здесь чужой. И от этого стало холоднее, чем от ноябрьского ветра.

***

— А парфюм? — вдруг спросила Мари, переводя тему. — Девчонки, я себе никак аромат найти не могу. Всё не то, всё не моё. А у вас какие любимые? — У меня «Лакост», — сказала Маша. — Розовый такой флакончик. Ещё со студенчества, мама подарила. С тех пор и пользуюсь. — Классный, — кивнула Мари. — А вы, Лаура Альбертовна? Лукина чуть приподняла бровь: — А что, моим запахом интересуешься? — Ну да, — не смутилась Мари. — Вы так вкусно пахнете. Цитрусы какие-то? Или нет? Маша замерла. Это был тот самый запах. Тот, которым пахло в кабинете Лукиной. Тот, которым пахло в машине вечером. Тот, который она ловила каждый раз, когда Лукина проходила мимо. — «Аква ди Парма», — спокойно ответила Лукина. — Бергамот, цитрус, немного древесных нот. Фирменный, можно сказать. — Красиво, — выдохнула Мари. — Надо запомнить. А Маша запомнила. Навсегда. «Аква ди Парма». Бергамот, цитрус, древесные ноты. Она теперь будет знать, как называется этот запах, от которого у неё каждый раз пересыхает во рту и ёкает сердце. — Третьякова, — вдруг обратилась к ней Лукина. — Ты чего задумалась? — А? — Маша вздрогнула. — Ничего. Просто... запомнила. Лукина посмотрела на неё долгим взглядом. В котором снова было что-то, чего Маша не могла расшифровать. — Ну, запоминай, — сказала она тихо. — Пригодится. — Девчонки, — встрепенулась Мари. — А давайте ещё по одной? За знакомство! За то, что мы тут все собрались, такие разные, а так хорошо друг с другом! — Давай, — Маша первая протянула стаканчик. Лукина помедлила секунду, потом тоже взяла. — За знакомство, — сказала она. Они чокнулись. Три стаканчика, три женщины, три судьбы, которые в этот ноябрьский вечер вдруг сплелись в один тугой узел. Выпили. Мари закусила пирожком и зажмурилась от удовольствия. Лукина, казалось, даже не поморщилась — только губы чуть облизала. — Хороша наливочка, — одобрила она. — Мари, ты действительно кудесница, — подтвердила Маша. — Ага, — засмущалась та. — Я вообще скромная. Они засмеялись. И в этот момент Лукина вдруг встала, подошла к мангалу, ловко перевернула шампуры, поправила угли. — А то мужики ушли, — пояснила она, поймав Машин взгляд. — Мясо сгорит — никто не заметит. — Вы и шашлык умеете? — удивилась Мари. — Двадцать лет в органах, — усмехнулась Лукина. — Там многому научишься. И шашлык жарить, и картошку в мундире, и кашу из топора. Она вернулась на своё место, и Маша снова почувствовала тот самый запах. Бергамот, цитрус, древесные ноты. И почему-то от этого запаха стало тепло даже без наливочки. — Хорошо сидим, — мечтательно протянула Мари. — Хорошо, — согласилась Маша. Лукина ничего не сказала. Только чуть заметно улыбнулась. И этого было достаточно.

***

Мужики вернулись от воды с таким видом, будто совершили подвиг. Правда, без рыбы, но с чувством выполненного долга. — Ну что, — Юра плюхнулся на табуретку, — рыба пока думает. Но мы её переждём. Она ждать не умеет, а мы умеем. — Ага, — проворчал Дмитрий Андреевич, усаживаясь поудобнее. — Главное — терпение. И наливочка. Шашлык тем временем дошел до кондиции. Лукина, которая следила за ним последние полчаса, ловко сняла шампуры с мангала и водрузила на большое блюдо. Мясо шипело, дымилось, пахло так, что у всех одновременно заурчало в животах. — Красота, — выдохнул Юра, с вожделением глядя на гору мяса. — Лаура Альбертовна, вы чудо! — Рано радуешься, — усмехнулась та. — Сначала попробуй, потом хвали. Все потянулись к тарелкам. Застучали вилки, захрустели огурцы, зашуршали пирожки. На несколько минут воцарилась блаженная тишина — только довольное чавканье и редкие возгласы «Ох, хорошо!». — А мясо-то божественное, — простонал Юра, закатывая глаза. — Лаура Альбертовна, я ваш должник навеки. — Запиши, — кивнула Лукина с довольной улыбкой. — Пригодится.

***

Когда первый голод был утолён, Юра обвёл компанию хитрым взглядом. — Ну что, — сказал он многозначительно. — Наливочка Мари, конечно, хорошо, но одной бутылки на шестерых маловато будет. — Это точно, — поддержал Дмитрий Андреевич. И тут началось самое интересное. Из Лукиной сумки появилась бутылка коньяка — приличного, судя по этикетке, явно не из ближайшего магазина. — Я тоже не с пустыми руками, — спокойно сказала она, ставя бутылку на стол. — А я, значит, с водкой, — Дмитрий Андреевич водрузил рядом пузатую бутылку с прозрачным содержимым. — Запасливые мы люди! Одной никогда не хватает. — Вот это правильно! — одобрил Юра. — По старинке? Девушки пьют коньяк, мужики — водку. По-честному. Мари и Маша переглянулись и синхронно кивнули. — Мы не против, — улыбнулась Мари. — Совсем не против, я от водки дурнею — подтвердила Маша и рассмеялась вспоминая прошлый опыт. Разлили. Юра и Дмитрий Андреевич — себе водки. Лукина, Мари и Маша — коньяк. А Женя... Женя замешкался. — А мне что? — спросил он, глядя то на водку, то на коньяк. — Ты мужик или где? — усмехнулся Юра, но беззлобно. — Давай, жених, водку. Это наш напиток. Женя неуверенно взял рюмку с водкой. Понюхал. Поморщился. — Давай, не бойся, — подбодрил Дмитрий Андреевич. — Она хорошая, чистая, не палёная. — За встречу! — провозгласил Юра. — За то, чтобы рыбалка удалась, за новых друзей и за то, чтобы всё у всех было хорошо! Чокнулись. Выпили. Маша закусила огурцом и покосилась на Женю. А Женя... Женя пил водку впервые. Он сделал глоток, и лицо его вытянулось. Он закашлялся, замахал рукой, схватил стоявшую рядом бутылку пепси (которую привёз с собой в качестве «своего напитка») и плеснул прямо в рюмку, размешивая остатки водки с газировкой. За столом повисла тишина. Мужики смотрели на этот процесс с каменными лицами. Дмитрий Андреевич даже жевать перестал. Юра замер с вилкой на полпути ко рту. Женя допил получившийся коктейль, выдохнул и облегчённо отставил рюмку. — Ну, — сказал он. — Так пойдёт. Тишина длилась ещё секунду. Потом Дмитрий Андреевич медленно перевёл взгляд на Юру. Юра — на Дмитрича. И оба синхронно уставились в тарелки, делая вид, что ничего не произошло. Тактично промолчали. Маша прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Мари захихикала в кулак. Лукина... Лукина сдержала улыбку. — Закусывай, — сказала она Жене, протягивая тарелку с мясом. — Водка с пепси — это... оригинально. — Спасибо, — не понял иронии Женя и с аппетитом впился в шашлык.

***

Застолье покатилось дальше. Разговаривали обо всём — о работе, о погоде, о том, что скоро снег выпадет, а дороги опять не почистят. Дмитрий Андреевич травил байки про старые времена, Юра подкалывал его, Мари рассказывала смешные истории из своей работы в местной библиотеке (да, она там работала, и там творилось такое, что Маша ахала). Лукина говорила мало, но всегда в тему. Иногда бросала фразы, от которых все покатывались со смеху. Оказалось, что у неё отличное чувство юмора — сухое, ироничное, но очень точное. Маша ловила себя на том, что постоянно на неё смотрит. На то, как она улыбается, как поправляет волосы, как облизывает губы... — Третьякова, — вдруг окликнула её Лукина. — Ты чего задумалась? — А? — Маша вздрогнула. — Да так... Вкусно очень. И хорошо. — Хорошо, — согласилась Лукина, и взгляд её стал на секунду мягче. — Кстати, — встрепенулся Юра. — А колокольчик наш где? Не слышно что-то. — Не слышно, — подтвердил Дмитрий Андреевич. — Видать, рыба умнее нас. Поняла, что мы выпиваем, и не хочет мешать. — Или ждёт, пока мы совсем расслабимся, — усмехнулась Мари. И тут — дзынь! Колокольчик. Все замерли. — Что это? — не понял Женя. — Рыба! — заорал Юра, вскакивая с табуретки так резко, что она едва не опрокинулась. Он рванул к воде с такой скоростью, будто за ним гнались. Остальные повскакивали с мест и побежали следом — кто за компанию, кто из любопытства. Юра схватил удочку, подсек, и леска натянулась. — Есть! — закричал он. — Попалась, родная! Он ловко вытягивал рыбу, пятясь назад, и через минуту на траве затрепыхался карась — небольшой, граммов на триста, серебристый, с розовыми плавниками. — Карась! — торжественно объявил Юра, поднимая рыбу за жабры. — Первый! Смотрите! Он сиял как начищенный самовар. Довольный, как чеширский кот, которого только что угостили сметаной. — Ну ты даёшь! — восхитился Дмитрий Андреевич. — Ай да Степанов! — Молодец! — захлопала Мари. Маша засмеялась и тоже захлопала. Лукина стояла рядом, скрестив руки на груди, и улыбалась — той самой редкой улыбкой, от которой у Маши внутри всё переворачивалось. — Ну что, — сказала она, глядя на Юру. — Зачёт, Степанов. Не зря старался. — А то! — Юра гордо прошествовал к столу, неся карася как олимпийский факел. — Будет уха! Самая настоящая! Женя стоял чуть поодаль и смотрел на эту сцену с лёгким недоумением. Он явно не понимал, почему все так радуются какому-то маленькому карасю. Вот у них на платнике и не такое поймать можно! Но Маша уже не смотрела на него. Она смотрела на Лукину, которая смеялась вместе со всеми.

***

Сумерки сгущались быстро. Только что было серо, но терпимо, а теперь лес вокруг поляны начал превращаться в тёмную стену, и костёр, который ещё недавно казался таким ярким, теперь отчаянно боролся с надвигающейся темнотой. — Ну что, орлы! — Юра хлопнул в ладоши. — Собираем манатки! Двигаем в сторону домика, а то сейчас окончательно стемнеет и будем тут, как три тополя на Плющихе ночевать. Все засуетились. Мари принялась упаковывать остатки еды — пирожки, овощи, недопитый алкоголь. Дмитрий Андреевич деловито свернул удочки, что-то ворча про то, что рыбу тоже надо забирать, а она, между прочим, ещё не вся поймалась. Юра носился между машиной и поляной, загружая в багажник сумки, пакеты, складные стулья и столик. Маша помогала Мари, но краем глаза следила за Лукиной. Та спокойно, без суеты, собрала свои вещи, помогла Юре закинуть тяжёлый рюкзак в багажник и остановилась у костра, глядя, как догорают угли. Женя стоял рядом, ёжась в своём пальто, и с надеждой смотрел в сторону леса. — Далеко идти-то? — спросил он у Юры. — Полкилометра, — отозвался тот. — По тропинке. Там нормально, не заблудитесь. Фонарики у всех есть? Оказалось, что фонарики есть не у всех. Юра раздал два запасных — Мари и Жене. Лукина достала свой, маленький, но мощный, из сумки. Маша полезла в карман и с ужасом поняла, что оставила фонарик в машине. — Третьякова, — окликнула её Лукина. — Будешь без света? — Я забыла, — призналась Маша. — В машине, наверное. Лукина вздохнула, но как-то... по-доброму. — Иди рядом со мной. Вдвоём посветим. — Хорошо, — выдохнула она.

***

Костёр залили водой. Он обиженно зашипел и выпустил последний клуб пара. Стало совсем темно. Юра закрыл машину, проверил, всё ли забрали, и скомандовал: — Погнали! Тропинка прямо, за мной не отставать! В темноте замелькали огоньки фонариков. Юра шёл первым, высоко поднимая ноги и подсвечивая дорогу. С ним за руку — Мари, которая то и дело оглядывалась на Машу. Потом Маша и Лукина рядом. Замыкал шествие Дмитрий Андреевич с Женей, который всё пытался разглядеть что-то в темноте и постоянно спотыкался. — Лес прям, как в фильмах ужасов, — сказала Маша, чтобы хоть что-то сказать. — Страшновато, — честно призналась Лукина. — Но терпимо. Они шли в нескольких сантиметрах друг от друга. Луч фонарика Лукиной выхватывал из темноты корни деревьев, камни, мокрую листву. Маша старалась ступать след в след, чтобы не оступиться. — А расскажу-ка я вам страшилку! — вдруг гаркнул Юра впереди. — Ой, мамочки, — пискнула Мари. — Юра, не надо! — Надо, Мари, надо! — заржал он. — Кто не боится — тому не страшно, а кто боится — тому полезно! — Степанов, — раздался спокойный голос Лукиной. — Только попробуй. — Ладно, ладно, — сдался Юра. — Не буду страшилку. Но вы там смотрите, в лесу всякое бывает. Вон, говорят, в прошлом году охотники видели... — Юра! — хором закричали Мари и Маша. — Молчу, молчу! Он замолчал ровно на минуту. А потом отлучился под предлогом «ну мне нужно в лес отойти по делам», все поняли по каким делам и не возражали. Он выключил фонарик и спрятался за дерево. А затем из-за дерева вылетела тень с диким воплем: — А-А-А-А! Мари завизжала так, что, наверное, в посёлке было слышно. Маша вздрогнула и споткнулась. Нога поехала по мокрым корням, и она начала заваливаться в сторону. В темноте не видно было, куда летишь — то ли в грязь, то ли в кусты, то ли в овраг... Но падения не случилось. Чьи-то руки перехватили её за талию, рванули назад, прижали к себе. Маша влетела спиной в твёрдое, тёплое, пахнущее бергамотом и цитрусом. — Осторожнее, Третьякова, — раздался над самым ухом низкий голос. Маша замерла. Она стояла, прижатая к Лукиной, чувствуя её руки на своей талии, её дыхание где-то у виска, её запах, который сейчас, в темноте, казался особенно отчётливым. Сердце колотилось где-то в горле. — Я... — выдохнула Маша. — Спасибо. — Будешь должна, — Лукина не отпускала её ещё секунду, другую. Потом руки разжались. — Ноги выше поднимай, — сказала она буднично, будто ничего не произошло. — Тут корни. — Ага, — кивнула Маша, надеясь, что в темноте не видно, как горят её щёки. — Юра! — заорала тем временем Мари. — Я тебя убью! Честное слово, убью! — А что я? — Юра уже включил фонарик и сиял довольной улыбкой. — Я ж пошутил. Для атмосферы. — Для атмосферы он, — проворчал Дмитрий Андреевич, подходя. — Я чуть инфаркт не схватил. — Ты же старый, — отмахнулся Юра. — Тебе не страшно. — Мне-то не страшно, а сердце уже не казённое. Все засмеялись. Кроме Маши. Она всё ещё чувствовала на талии тепло Лукиных рук. И запах. И этот голос над ухом. — Идём, — сказала Лукина, беря её за локоть. — Не отставай. Они пошли дальше. Рядом. Почти вплотную. — Домик! — объявил Юра. — Пришли! Все ускорили шаг. А Маша и Лукина всё шли рядом. И когда они вышли на поляну перед домиком, Лукина на секунду задержала руку на Машином локте. — Нормально? Нигде не ушиблась? — спросила она тихо. — Нормально, — ответила Маша. И это была чистая правда.

***

Домик оказался именно таким, как описывал Юра — охотничьим, но уютным. Снаружи — бревенчатые стены, маленькие окна, из трубы лениво тянулся дымок (хозяин, видимо, уже протопил). Внутри пахло деревом, сухими травами и ещё чем-то тёплым, домашним. Они ввалились всей гурьбой, стряхивая с себя холод и ноябрьскую сырость. В прихожей было тесно — все толкались, снимали куртки, искали, куда повесить мокрые вещи. — Ого! — восхитилась Мари, заглядывая вглубь. — Да тут настоящий терем! — Не терем, — усмехнулся Юра. — Но жить можно. Пошли, покажу, что есть. Он повёл всех в общую комнату. Большая, с грубым деревянным столом посередине, лавками вдоль стен и настоящей печкой в углу. Печка уже гудела, распространяя вокруг благословенное тепло. Рядом стояла поленница с дровами — на случай, если захочется подкинуть. — Красота, — выдохнул Дмитрий Андреевич, сразу направляясь к печке и протягивая руки к теплу. — Вот это я понимаю, отдых. — А спать где? — спросил Женя, ёжась — в домике было тепло, но пальто он ещё не снял. — А вот сейчас самое интересное, — загадочно сказал Юра. — Пошли, покажу. Он вывел всех в коридорчик, от которого отходили две двери. — Значит, так, — Юра распахнул первую дверь. — Комната мужиков. Маша заглянула внутрь. Небольшая комната, две двухъярусные армейские кровати и одна односпальная. На полу — половик, на стенах — какие-то старые фотографии леса. — Шикарно, — одобрил Дмитрий Андреевич. — Я на нижнюю, чтоб не лазить. — А я на верхнюю! — обрадовался Юра. — Давно мечтал в детство вернуться. Женя заглянул в комнату и как-то сник. Двухъярусные кровати, очевидно, не входили в его представление о комфортном отдыхе. — А тут... — начал он. — А тут второе крыло! — перебил Юра и распахнул вторую дверь. — Для прекрасных дам! Маша заглянула внутрь — и замерла. Комната была меньше мужской, но уютнее. И в ней стояла всего одна кровать. Огромная. Двуспальная. С высокой деревянной спинкой, горой подушек и пушистым одеялом. — Ой, — выдохнула Мари, заглядывая через Машино плечо. — Какая красивая! — А где... — Маша сглотнула. — Где остальные кровати? Юра заглянул в комнату и развёл руками: — А нету. Только одна. Хозяин сказал, тут обычно пары останавливаются. Ну, или компании, которые не против потесниться. Он почесал затылок: — Думал, вы, девчонки, поместитесь. Вы же худенькие все трое. Влезете? Маша медленно перевела взгляд с кровати на Мари, с Мари на Лукину, которая стояла в коридоре и смотрела на эту сцену с совершенно невозмутимым лицом. — Влезем, — спокойно сказала Лукина. — Не впервой. Маша почувствовала, как сердце ухнуло куда-то в пятки. Они будут спать в одной кровати. Все трое. Она, Мари и Лукина. В одной кровати. — Ой, как здорово! — Мари уже влетела в комнату и с разбегу плюхнулась на кровать. — Мягко-то как! Девчонки, идите сюда, кайф! Она раскинулась на одеяле, заняв добрую половину кровати. Лукина вошла следом, огляделась, сняла свитер (под ним оказалась простая футболка) и повесила на спинку стула. — Я с краю, — сказала она буднично. — Привыкла у стенки спать. — А я тогда с другого краю! — Мари перекатилась к противоположной стороне. — Маш, а ты, значит, в серединке! Маша застыла в дверях. В серединке. Между Мари и Лукиной. Всю ночь…

***

Общая комната дышала теплом и уютом. Печка в углу весело потрескивала, отбрасывая на стены танцующие тени. Юра притащил нашедшую в доме колонку — небольшую, но мощную — и теперь из неё лилось что-то ритмичное, но не навязчивое, под что хорошо сидеть у огня и разговаривать. — Вот это кайф, — развалившись на лавке, довольно протянул Дмитрий Андреевич. — Лес, тепло, музыка... Что ещё человеку для счастья надо? — Еды! — подхватил Юра и водрузил на стол остатки пиршества: пирожки, овощи, сало, маринованные огурчики. Мари расставила кружки, Юра разлил водку мужчинам, потом глянул на коньяк, бутылка которого ещё была почти полной, и вопросительно поднял бровь. — А давайте? — предложила Мари. — Ночь только начинается, спать рано. — Давайте! — поддержал Юра. — Лаура Альбертовна, разрешите? Лукина усмехнулась: — Степанов, я уже не на службе. Разрешаю. Все засмеялись. Разлили. Чокнулись. Выпили. И разговор покатился сам собой, без усилий.

***

— А вы, Лаура Альбертовна, — спросила Мари, — как в органы попали? С детства мечтали? Лукина задумалась на секунду, глядя в огонь. — Не мечтала, — сказала она. — Так сложилось. Училище, потом распределение, потом... затянуло. — И не жалеете? — Нет, — коротко ответила Лукина. И добавила, чуть мягче: — Работа как работа. Людей жалко иногда. А работу — нет. Маша слушала её голос и думала о том, как он звучит сейчас — не начальственно, не официально, а по-домашнему, чуть хрипловато от коньяка и долгого дня. — А ты, Маш? — повернулась к ней Мари. — Как ты вообще решилась в такую глушь поехать? — А куда деваться? — усмехнулась Маша. — В городе мест не было. А здесь взяли. И... знаешь, не жалею. Она посмотрела на Лукину. Та встретила её взгляд и чуть заметно улыбнулась. — Правильно, — сказала Лукина. — Не все карьеру в кожаном кресле начинают. — Спасибо, — тихо сказала Маша. Их взгляды встретились и задержались на секунду дольше, чем нужно. Юра тем временем вскочил и прибавил громкость. — А ну-ка, девчонки, танцевать! — заорал он, пытаясь вытащить Мари из-за стола. — Юра! — засмеялась та. — Я пьяная уже! — А тем лучше! Они закружились по комнате, неуклюже, но весело. Дмитрий Андреевич хлопал в ладоши и подпевал. Маша смотрела на них и смеялась. А потом повернулась к Лукиной — и увидела, что та смотрит на неё. — Чего? — спросила Маша. — Ничего, — Лукина покачала головой. — Радуюсь. Молодёжь... — Вы не старая, — вырвалось у Маши. Лукина приподняла бровь: — Комплименты? — Правда. Они снова замолчали. Но молчание это было тёплым, почти интимным. В углу, на лавке, сидел Женя. Он не участвовал в общем веселье. Не танцевал, не смеялся, не рассказывал байки. Он сидел, уткнувшись в телефон, и что-то там листал, иногда постукивая по экрану. Маша мельком глянула на него и... ничего не почувствовала. Ни раздражения, ни обиды, ни желания подойти и вытащить в общий круг. Просто констатировала факт: Женя в телефоне. И снова повернулась к Лукиной. — А вы в детстве хотели кем стать? — спросила она. Лукина задумалась, глядя в огонь. — Ветеринаром, — сказала она неожиданно. — Лечить животных. Я их любила. — Серьёзно? — удивилась Маша. — Серьёзно. Даже в кружок юннатов ходила. А потом... не сложилось. — А сейчас? — Маша подалась ближе. — Сейчас не хотите? Лукина посмотрела на неё долгим взглядом. — Сейчас, — сказала она тихо, — я хочу, чтобы ты перестала называть меня на «вы». Маша замерла. — Что? — Сейчас, — повторила Лукина, чуть усмехаясь, — вне службы. Когда мы вот так сидим. Можешь называть меня по имени. Если хочешь, конечно. — Лаура, — выдохнула Маша. Это имя прозвучало как пароль. Как ключ. Как что-то запретное, что вдруг стало разрешённым. — Хорошо, — кивнула Лукина. — Лаура. Они смотрели друг на друга, и вокруг них, казалось, не существовало ничего — ни Юры с Мари, которые всё ещё танцевали, ни Дмитрия Андреевича, который продолжал хлопать в такт, ни Жени в углу с его телефоном. Только ночь. Только они. — А можно ещё вопрос? — спросила Маша. — Можно. — Почему вы... почему ты... — она запнулась. — Почему ты со мной так? — Как? — Ну... — Маша подбирала слова. — Ты же строгая. Со всеми строгая. А со мной... иногда... Она не договорила. Лаура смотрела на неё. В отблесках пламени её глаза казались бездонными. — А ты как думаешь? — спросила она тихо. Маша не знала, что ответить. Но сердце колотилось где-то в горле. — Ладно, — Лаура вдруг поднялась. — Пойду воздухом подышу. А то жарко. Она вышла на крыльцо, прикрыв за собой дверь. Маша осталась сидеть, глядя ей вслед. — Маш! — окликнула её Мари. — Ты чего? Иди к нам! — Сейчас, — отозвалась Маша. Она посмотрела в угол, где Женя всё ещё сидел в телефоне. Потом на дверь, за которой скрылась Лаура. — Иду, — сказала она Мари. Но сама поднялась и направилась к двери. На крыльцо. К Лауре.

***

Маша накинула куртку уже на выходе — сунула руки в рукава, на ходу застегивая молнию. Дверь за ней тихо скрипнула и закрылась, отсекая тепло, музыку и голоса. На крыльце было холодно. Ноябрьский воздух обжёг лицо, но Маша этого почти не заметила. Она смотрела на Лауру. Та стояла у перил, опершись локтем о деревянный столбик, и курила. Без куртки. В одной футболке, которая совсем не спасала от ночного холода. Сигарета тлела в темноте оранжевой точкой, дым поднимался вверх и таял в свете луны. — Холодно, — сказала Маша, подходя ближе. — Замёрзнешь ведь. Лаура повела плечом, даже не оборачиваясь: — Я привыкла к холоду. — Привыкла, — Маша остановилась рядом. — Иди в дом. — Не хочу. — Лаура. Та наконец повернула голову. В темноте её глаза блестели — то ли от света из окна, то ли от чего-то другого. — Иди, Третьякова, — сказала она тихо. — Я сейчас приду. Маша не ушла. Она стояла и смотрела на неё. На её профиль, освещённый луной. На сигарету в пальцах. На то, как ветер играет её волосами. И вдруг поняла, что больше не может стоять и смотреть, как она мёрзнет. — Ладно, — сказала Маша и начала расстёгивать куртку. — Ты чего? — насторожилась Лаура. — Согревать буду, — Маша стянула куртку и, не слушая возражений, накинула на плечи Лауре. — Надевай давай. — Третьякова, ты дура? — Лаура попыталась сбросить куртку. — Сама замёрзнешь. — А мне все равно, — огрызнулась Маша, придерживая куртку на её плечах. Они стояли друг напротив друга, и между ними шла немая борьба — Лаура пыталась вернуть куртку, Маша не принимала. — Прекрати, — сказала Лаура, но в голосе уже не было прежней твёрдости. — Сама прекрати, — парировала Маша. — Стоит тут, курит, мёрзнет... Зачем вышла-то? Лаура посмотрела на неё долгим взглядом. — Подумать. — О чём? — О разном, — Лаура отвернулась к лесу. — О жизни. О том, как быстро всё меняется. Как во мне что-то меняется… Маша встала рядом. Теперь они обе были в одной куртке — Лаура в ней, а Маша прижималась сбоку, чтобы хоть немного согреться. — Холодно, — призналась Маша. — Я говорила, — усмехнулась Лаура. — Но красиво. — Красиво, — согласилась та. Они смотрели на лес, залитый лунным светом, на тёмные силуэты деревьев, на небо, усыпанное звёздами. Где-то далеко ухнула сова. — Знаешь, — вдруг сказала Лаура, — я редко такое позволяю. — Что? — Выходить вот так. Смотреть. Дышать. Маша молчала, боясь спугнуть момент. — Всё время бегу куда-то, — продолжала Лаура. — Работа, дела, ответственность. А тут... лес, ночь, и ты со своей дурацкой курткой. — Почему дурацкой? — обиделась Маша. — Потому что тёплая, — усмехнулась Лаура. — А я в ней теперь. Маша улыбнулась. Они помолчали. Потом Лаура глубоко затянулась, выдохнула дым в сторону и сказала: — Спасибо. — За что? — За то, что вышла. Не побоялась. Мало кто себе позволяет такое со мной. — А я ничего не боюсь, — сказала Маша и сама удивилась своим словам. — Ну, почти ничего. — Врёшь, — спокойно сказала Лаура. — Вру, — согласилась Маша. — Боюсь. Многого. — Например? Маша задумалась. — Например, что не справлюсь. Что меня отсюда попрут. Что... — она запнулась. — Что всё это сон и я проснусь. Лаура посмотрела на неё. В темноте не было видно выражения лица, но Маша чувствовала этот взгляд. Лаура ничего не ответила. Только чуть наклонила голову, касаясь виском Машиной макушки. Так они и стояли — вдвоём в одной куртке, глядя на лес и звёзды. — Пошли в дом, — сказала наконец Лаура. — А то Юра, наверное, уже обыскался или жених твой. — Пусть ищет, — улыбнулась Маша. Но послушно двинулась к двери. Они вошли внутрь — раскрасневшиеся от холода, пахнущие дымом и ноябрьской ночью. Юра что-то крикнул им про то, что «девчонки совсем с ума сошли, на морозе сидеть», Мари замахала руками, зазывая греться. А Маша и Лаура переглянулись. Всего на секунду. Но в этой секунде было столько, что хватило бы на целую жизнь.

***

В комнате было темно. Свет из общей комнаты давно погасили, печка прогорела, и только редкие отблески луны пробивались сквозь занавески, рисуя на потолке причудливые узоры. Мари уснула первой. Она вырубилась практически сразу, едва голова коснулась подушки — наливочка, свежий воздух и долгий день сделали своё дело. Теперь она тихо посапывала с краю, уткнувшись носом в подушку и обнимая вторую. Маша лежала посередине и смотрела в потолок. Она боялась дышать. Потому что справа, всего в нескольких сантиметрах, лежала Лаура. Маша чувствовала её дыхание. Ровное, спокойное, но не сонное. Лаура не спала. Это было очевидно — слишком ровно она лежала, слишком тихо дышала. Сосчитать удары сердца было невозможно — они сливались в один сплошной гул. Маша смотрела в потолок и думала о том, что никогда ещё не была так близко к другому человеку. Физически близко. Под одним одеялом. В тишине. И никогда ещё не чувствовала себя так далеко. Потому что между ними были сантиметры, которые невозможно преодолеть. И пропасть, которую невозможно перешагнуть. — Не спится? — вдруг тихо спросила Лаура. Маша вздрогнула. — Нет, — так же тихо ответила она. — Мне тоже. Маша повернула голову. И замерла. Лаура лежала на боку, лицом к ней. В темноте Маша видела только очертания — линию плеча, изгиб шеи, блеск глаз. Но этого было достаточно, чтобы забыть, как дышать. Они смотрели друг на друга. Секунда. Две. Три. Маша чувствовала тепло, исходящее от Лауры. Слышала её дыхание — такое же неровное, как своё собственное. Видела, как в темноте блестят её глаза. Они были так близко. И так далеко. — Третьякова, — позвала Лаура шёпотом. — М? — Расскажи мне про Женю. Маша замерла. — Что рассказать? — Всё, — Лаура чуть заметно улыбнулась. — Как вы познакомились? Маша помолчала, собираясь с мыслями. Потом тихо, чтобы не разбудить Мари, начала: — Это смешная история вообще-то. Мы жили в одном доме. Три года в одном подъезде — и ни разу не виделись. — Серьёзно? — Ага. Он на седьмом этаже, я на третьем. Разные графики, разные компании... Короче, как в стену. Лаура слушала, не перебивая. — А познакомились мы из-за такси, — Маша усмехнулась. — Я опаздывала на экзамен. Первый раз в жизни опаздывала, представляешь? Я вообще пунктуальная, до мании. — Верю, — тихо сказала Лаура. — А он на собеседование опаздывал. И таксист, дурак, принял два заказа сразу. — И? — И мы устроили битву за машину, — Маша прыснула в подушку. — Выходим — я с конспектами, он в костюме, и оба к одной машине. Я кричу: «Это моё!», он кричит: «Я первый заказал!». Таксист сидит, смотрит на нас и ржёт. — И кто победил? — Никто. Поделили, — улыбнулась Маша. — Он сказал: «Давай подброшу, если по пути». Оказалось, что нам в одну сторону. Мы всю дорогу проговорили, я на экзамен успела, он на собеседование — тоже. А через неделю он меня в лифте поймал и позвал на свидание. — И ты пошла? — Пошла, — Маша вздохнула. — И три года прошло. Тишина. — Ты его любишь? — спросила Лаура. Вопрос повис в воздухе. Простой. Прямой. Очень опасный. Маша долго молчала. — Не знаю, — сказала она наконец. — Раньше думала, что да. А сейчас... — Что сейчас? — Сейчас не знаю. Лаура ничего не ответила. Она просто смотрела на неё. Долго. Пристально. Так, что у Маши перехватывало дыхание. — Ты очень смелая, — сказала Лаура. — Почему? — Потому что говоришь правду. Себе. Это сложно. — А ты? — вырвалось у Маши. — Ты себе говоришь правду? Лаура помолчала. — Учусь, — сказала она тихо. — С некоторых пор. Их взгляды встретились. Маша чувствовала тепло, исходящее от Лауры. Слышала её дыхание. Видела, как блестят её глаза. — Лаура, — выдохнула Маша. — Тише, — та приложила палец к своим губам. — Мари спит. Маша замерла. — Спи, Третьякова, — сказала она. — Завтра тяжёлый день. — Какой? — не поняла Маша. — Воскресенье, — усмехнулась Лаура. — Сборы, дорога, потом жених твой потерянный... Всё как всегда. Маша улыбнулась. — Ты издеваешься? — Немного, — призналась Лаура. Она повернулась на спину и снова уставилась в потолок. Маша ещё секунду смотрела на неё. На её профиль, освещённый луной. На линию подбородка. На то, как вздымается грудь от дыхания. Потом тоже отвернулась. Они лежали рядом, в нескольких сантиметрах друг от друга, и между ними гулял ток, который невозможно было объяснить словами.