Товарищ подполковник, разрешите вас обнять?

Утро понедельника встретило Машу ледяным ветром и серым, тяжёлым небом. Зима пришла. Не та, красивая, с пушистым снегом и морозным солнцем, а злая, промозглая, безжалостная. Ветер пробивал куртку насквозь, забирался под шарф, обжигал щёки так, что они немели через минуту после выхода из дома. Маша шла к отделу, втянув голову в плечи, и чувствовала, как холод добирается до самых костей. Или это не холод. Она почти не спала эту ночь. Маша толкнула дверь отдела и с облегчением вдохнула тёплый, пахнущий казёнщиной и растворимым кофе воздух. — Третьякова! — гаркнул дежурный дядя Коля. — Явилась! Проходи давай, там Лаура Альбертовна всех на совещание собирает. — Совещание? — переспросила Маша, стягивая промёрзший шарф. — С утра пораньше? — Ага. Что-то важное, видать. Лица у всех кислые. Маша кивнула и стала подниматься по лестнице. Ноги были ватными.

***

В кабинете следствия уже собрались. Юра сидел на подоконнике, болтал ногами и грыз яблоко. Дмитрий Андреевич расположился за своим столом с неизменной газетой, но вид у обоих был такой, будто они уже знали, что будет разнос. — О, Мария Владимировна! — Юра спрыгнул с подоконника. — Ты чего такая замёрзшая? На улице жесть? — Жесть, — эхом отозвалась Маша, вешая куртку. — Что за совещание? — Не знаю, — Юра пожал плечами, но в глазах мелькнуло беспокойство. — Лукина сказала, срочно. И велела всем быть. — Может, просто текучка, — проворчал Дмитрий Андреевич. — С такими лицами на текучку не ходят, — резонно заметил Юра. В этот момент дверь открылась, и вошла Лаура. Маша замерла. Они не виделись со вчерашнего утра, когда прощались у машин. Но казалось, прошла вечность. Лаура была в форме, как всегда идеальная, собранная, с непроницаемым лицом. Ни следа той ночной, тёплой, почти домашней Лауры, которая лежала рядом в темноте и смотрела на неё. Их взгляды встретились. Одну секунду. Две. В глазах Лауры мелькнуло что-то — тепло? беспокойство? вопрос? — но тут же исчезло, сменившись привычной служебной маской. — Проходите все в кабинет, — сказала она ровно. — Быстро.

***

Они расселись в кабинете Лауры. Маша оказалась напротив начальницы, и это было испытанием. Каждую секунду она чувствовала взгляд Лауры, даже когда та смотрела в бумаги. Лаура обвела всех взглядом и начала без предисловий: — На следующей неделе к нам нагрянет проверка. Юра присвистнул. Дмитрий Андреевич тяжело вздохнул. — Из управления, — продолжила Лаура. — Будут смотреть всё. Дела, отчёты, отказные материалы. Всё, до последней бумажки. Она перевела взгляд на Юру: — Степанов, что по отказным материалам? Все сшиты в том? Юра замялся, заерзал на стуле: — Ну... да. В общем, сшиты. — Сколько томов? — Один, — тихо сказал Юра. — Один? — переспросила Лаура. Голос её звучал всё ещё спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Степанов, сейчас конец года. В одном томе максимум двести пятьдесят страниц. Сколько у нас отказных материалов накопилось? Юра молчал. — Я спрашиваю, — Лаура повысила голос, — сколько должно быть томов? — Два-три, — еле слышно выдавил Юра. — Два-три, — эхом повторила Лаура. Она встала из-за стола, прошлась по кабинету. — И ты, Степанов, решил, что один том — это нормально? Что проверка не заметит? — Я думал, успею... — Ты думал! — взорвалась Лаура. — А ты, — она резко повернулась к Дмитрию Андреевичу, — как старший, куда смотрел? Вы оба месяцами сидели, делали вид, что работаете, а такие мелочи упустили? Это же даже не мелочи! Дмитрий Андреевич нахохлился, но промолчал. — Лаура Альбертовна, — попытался вставить Юра. — Молчи, Степанов, — отрезала она. — Я ещё не закончила. Она подошла к окну, постояла, глядя на серую улицу, потом резко обернулась: — Степанов, все ли отказные материалы зарегистрированы в КУСП? Юра побелел. — Я спрашиваю, — Лаура шагнула к нему, и голос её зазвенел, — все ли дела занесены в книгу учёта сообщений о преступлениях? Молчание. — Степанов! — Нет, — выдохнул Юра. — После первого тома я не заносил. Лаура остановилась прямо перед ним. Руки её дрожали — впервые на памяти Маши. — То есть ты хочешь сказать, — очень тихо, почти шёпотом произнесла она, — что у нас полгода отказных материалов висят в воздухе? Нигде не учтены? Ни в одной базе? Юра кивнул, не поднимая глаз. И тут Лауру прорвало. — Да вы ахренели?! — заорала она так, что, кажется, стены задрожали. — Полгода! Полгода работы — и всё мимо КУСП?! Вы понимаете, что если проверка это найдёт, нас всех разгонят?! Меня — в первую очередь! А вас — вслед за мной! Она металась по кабинету, и Маша впервые видела её такой — не железной леди, а живым человеком, который на грани. — Чтобы к концу недели, — Лаура остановилась и ткнула пальцем в Юру, — всё было зарегистрировано! Всё до единого! Чтобы комар носа не подточил! Чтобы лучше всех! Понял?! — Понял, — убито сказал Юра. — Дмитрий Андреевич, — Лаура перевела дух и посмотрела на ветерана уже чуть спокойнее, — у тебя сегодня собрание в управлении. Нужен либо начальник, либо зам. Я сейчас не могу отлучиться — буду здесь разгребать это дерьмо. Поедешь ты. Дмитрий Андреевич кивнул: — Когда? — Через два часа. Сборы, документы — всё готово. Вопросы? — Никак нет. — Вот и чудно. — Лаура повернулась к Юре. — Ты, Степанов, берёшь все отказные материалы и садишься регистрировать. Сшивать будешь потом, но журнал — в первую очередь. Маша тебе поможет, пока нет вызовов. Маша, которая всё это время сидела тихо, стараясь не привлекать внимания, подняла глаза. И встретилась взглядом с Лаурой. Секунда. В глазах Лауры мелькнуло что-то — усталость, тепло, благодарность? — и тут же исчезло. — Поможешь, Третьякова? — спросила она ровно. Голос уже не дрожал, снова стал служебным. — Да, — ответила Маша. — Конечно.

***

Совещание закончилось. Все разошлись. Дмитрий Андреевич уехал в управление. Юра утащил в кабинет кипу папок и теперь сидел, обложившись бумагами, с видом человека, которого приговорили к расстрелу. — Маш, — позвал он жалобно, — ты где? Иди помогай! Тут работы на неделю, а нам до конца недели! — Иду, — отозвалась Маша. Маша подошла и села рядом. — Давай сюда свои отказные. Они погрузились в бумаги. Но каждые пять минут Маша ловила себя на том, что смотрит на дверь. И каждый раз, когда она поднимала глаза, ей казалось, что Лаура чувствует это. Где-то там, в своём кабинете. А между ними, через стены и коридоры, гуляло то самое электричество, которое невозможно было ни объяснить, ни погасить.

***

— Третьякова! Собирайся! Голос Лауры разорвал тишину кабинета, где Маша и Юра уже час корпели над отказными материалами. Сшиватели, папки, листы — всё смешалось в одну унылую кучу. Маша подняла голову, потирая затекшую шею. Лаура стояла в дверях — в куртке, с ключами от служебной «Нивы» в руках, и вид у неё был такой, что сразу стало ясно: это не очередная мелкая бытовуха. — Что случилось? — спросила Маша, вставая и уже на ходу стягивая резинку с волос, чтобы собрать их заново. — Труп в квартире на Юбилейном. Девушка. Соседи вызвали. Юра завозился, делая вид, что тоже собирается, но Лаура остановила его взглядом — тяжёлым, не терпящим возражений. — Сиди, Степанов. У тебя журнал. Третьякова едет со мной. — А как же... — начал Юра, с надеждой глядя то на Лауру, то на Машу. — У Маши прав нет, — перебила Лаура. — Я повезу. Всё, не рассуждай. Чтобы к моему возвращению первый том был готов. Юра сник и уткнулся в бумаги. Маша схватила куртку, на ходу проверяя, на месте ли перчатки, бланки протоколов, ручка. Всё было в сумке. Она выбежала в коридор, где Лаура уже ждала её у лестницы. — Не отставай, — бросила та и зашагала вниз.

***

На улице ветер всё ещё выл, как голодный зверь. Маша вжала голову в плечи, пока они бежали до служебной «Нивы». Лаура открыла пассажирскую дверь, жестом приказала садиться, и сама нырнула за руль. В салоне было прохладно — машина ещё не прогрелась. Маша плюхнулась на сиденье, пристёгиваясь, и краем глаза наблюдала, как Лаура уверенно выруливает со стоянки. — Что известно? — спросила Маша, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мало, — Лаура сосредоточенно смотрела на дорогу, ловко объезжая ямы. — Девушка, примерно двадцать пять — тридцать лет. Соседка зашла проведать, дверь была не заперта. Лежит в гостиной. Ножевое ранение. — Врача вызвали? — Да. «Скорая» уже там, констатировали смерть. Ждут нас. Маша кивнула, прокручивая в голове алгоритм действий. Осмотр места, фиксация, опрос свидетелей, протоколы. Всё как учили. В машине повисла тишина. Не та тишина, которая бывает, когда не о чем говорить. А та, которая говорит громче любых слов. Напряжённая, звенящая, полная того, что нельзя высказать вслух. Лаура, не глядя на неё, протянула руку к печке, выкрутила на максимум. — Согреешься, — сказала коротко. Маша кивнула.

***

Место происшествия оказалось обычной панельной пятиэтажкой на окраине. Серой, обшарпанной, с вечно сломанным домофоном и запахом кошек в подъезде. Подъезд уже оцепили синей лентой. У дверей толпились любопытные — бабушки в платках, мужик в трениках, девушка с коляской. Все жадно всматривались в происходящее. Чуть поодаль стояла машина «скорой помощи» с работающим двигателем — врачи грелись. Маша и Лаура поднялись на четвёртый этаж. Дверь в квартиру была распахнута настежь, оттуда доносились голоса оперативников, которые уже работали внутри. У дверей маялся врач «скорой» — молодой парень с усталым лицом. — Фельдшер? — спросила Лаура, показывая удостоверение. — Да, — кивнул он. — Смерть наступила примерно восемь-десять часов назад. Ножевое ранение в грудь, предположительно смерть была быстрой. Больше ничего сказать не могу, пусть эксперты разбираются. — Спасибо, пока можете быть свободны. Фельдшер ушёл, а Лаура повернулась к Маше: — Готова? Маша натянула перчатки, глубоко вздохнула. — Готова. — Тогда вперёд. Я за тобой. Маша шагнула внутрь. Квартира оказалась маленькой, но уютной. Чисто, аккуратно, чувствовалось, что хозяйка следила за порядком. На стенах — постеры с фильмами, на подоконнике — цветы в горшках. В прихожей — аккуратно поставленная обувь, на вешалке — куртка. Ничего не предвещало трагедии. Маша прошла в гостиную и замерла. Девушка лежала на полу, лицом вверх. Молодая, лет двадцати семи, симпатичная, с длинными тёмными волосами. Домашняя одежда — лосины и свободная футболка. На светлой ткани — тёмное пятно крови в области груди. Маша присела на корточки рядом с телом, стараясь дышать ровно. Второй труп в её карьере. Уже не так страшно, как в первый раз. Но всё равно внутри всё сжималось. Она осмотрела рану, не прикасаясь. Потом поднялась и начала осматривать комнату. Первое, что бросилось в глаза — журнальный столик у дивана. На нём стояли два бокала для вина. Один — с остатками тёмно-красной жидкости на дне. Второй — пустой, но с тёмным следом на стенке, будто кто-то пил и поставил, не допив. Рядом — бутылка красного вина, открытая, наполовину пустая. — Она была не одна, — сказала Маша. — Два бокала. Вино пили вдвоём. Она наклонилась, рассматривая бокалы, но не трогая их. На одном чётко отпечатались следы губной помады — тёмной, вишнёвой. — Её, — кивнула Маша. — А второй... чистый. Мужской. Она обошла комнату. Диван аккуратный, подушки на месте. Никаких следов борьбы. Всё стояло ровно, будто ничего не случилось. В этот момент в дверях появился Валера. Криминалист, как всегда, возник бесшумно — с чемоданчиком в руке, в очках с толстыми линзами, уже в белом халате поверх формы. Кивнул Лауре, мельком глянул на Машу и сразу направился к телу. — Здрасьте, — буркнул он в пространство. — Что имеем? — Девушка, ножевое, — чётко доложила Маша. — Врач сказал, восемь-десять часов назад. Два бокала на столе, бутылка вина. Валера присел над телом, деловито осмотрел рану, потом поднялся и подошёл к столику. — Бокалы, значит, — пробормотал он, доставая из чемоданчика кисточку и порошок. — Сейчас посмотрим, кто тут пил. Маша смотрела, как он ловко обрабатывает бокалы, как проявляются отпечатки. Один — чёткий, женский, явно принадлежал убитой. Второй — частичный, но тоже вполне пригодный для идентификации. — Есть, — довольно сказал Валера. — Пальчики. Будем пробивать. — Замок посмотрите, — попросила Маша. Валера перешёл к двери, осветил замок фонариком, покачал головой: — Чисто. Никаких следов взлома. Даже царапин нет. Она открыла сама. Добровольно. — Значит, свой, — подвела итог Лаура. Маша снова прошлась по комнате, заглянула в спальню. Там было чисто, кровать заправлена. На тумбочке — телефон на зарядке, книга, какая-то косметика. В ванной — порядок. Полотенца висят ровно, зубные щётки — одна женская, второй не было. Значит, жила одна. Маша вернулась в гостиную. — Жила одна, — сказала она. — Мужских вещей нет. Она записала всё в блокнот, чтобы потом перенести в протокол.

***

Через час, когда Валера закончил работать на месте, Маша и Лаура вышли в подъезд. Там уже ждали люди для опроса. Первой Маша позвала женщину с коляской — ту самую, которая стояла у подъезда. Молодая, растрёпанная, с младенцем, который мирно спал в коляске. — Здравствуйте, — Маша подошла с бланком протокола. — Я следователь Третьякова. Мне нужно задать вам несколько вопросов. Можете уделить время? Женщина закивала: — Да, конечно. Я всё расскажу. Маша открыла протокол, приготовилась записывать. — Ваши данные для протокола? ФИО полностью. — Петрова Анна Сергеевна. — Где проживаете? — В этом же подъезде, третий этаж, квартира тридцать один. — Хорошо. Анна Сергеевна, расскажите, что вы видели вчера вечером? Женщина задумалась, поглаживая коляску. — Я вечером с малышом гуляла. Поздно уже, часов в одиннадцать, наверное. Возвращалась домой и видела их. Они стояли у подъезда и ругались. — Кто именно? — Ну, эта девушка, с четвёртого этажа. И сосед её, пожилой мужчина из пятьдесят седьмой квартиры. Они всегда ругались, я слышала. Но вчера особенно громко. — О чём ругались? — Я не вслушивалась, — женщина пожала плечами. — Но слышала, как она крикнула: «Ещё раз подойдёшь — я в полицию заявлю!». А он ей что-то ответил, но я не разобрала. Потом она ушла в подъезд, а он ещё стоял, курил. — Во сколько это было примерно? — Около одиннадцати. Может, чуть позже. Маша записала показания, дала женщине прочитать, попросила расписаться внизу: «С моих слов записано верно, мной прочитано». — Спасибо, Анна Сергеевна. Если понадобитесь ещё, мы вас найдём. Женщина кивнула и покатила коляску дальше.

***

Следующей была та самая соседка, которая обнаружила тело. Полная женщина в фартуке поверх халата, она всё ещё всхлипывала. Маша оформила протокол так же подробно: данные, обстоятельства обнаружения, время. Женщина рассказала, что зашла проведать, потому что днём дверь была открыта, а тишина стояла подозрительная. — Хорошая девочка была, — повторяла она сквозь слёзы. — Вежливая. Здоровалась всегда. Никогда никому зла не делала. Маша записала, дала подписать. Потом подошла третья — сухая, пожилая женщина с поджатыми губами, из квартиры напротив. — Ваши данные? — Маша приготовилась записывать. — Семёнова Клавдия Петровна. Я напротив живу, всё вижу. — Что именно вы видели? — А то вы не знаете, — женщина скрестила руки на груди. — Проститутка она. Два месяца уже тут работает. Стоны из её квартиры каждый вечер слышны. И мужики ходят — то один, то второй, то третий. Иногда до утра остаются. Маша почувствовала, как щёки заливаются краской. Она смутилась. Это было видно — по тому, как она опустила глаза, как закусила губу, как пальцы сжали ручку чуть сильнее. Но она продолжала записывать в протокол, стараясь сохранять профессиональный тон. — А вчера вечером вы что-то видели? — Вчера? — женщина задумалась. — Вчера она с Петровичем ругалась. С соседом из пятьдесят седьмой. Он на неё давно зуб точит, что она тут разврат развела. Я слышала, как он орал: «Я из тебя душу вытрясу!». Вот такие дела. Маша записала. — Спасибо, Клавдия Петровна. Распишитесь. Женщина подписала, не глядя, и отошла. В этот момент к Маше подошла Лаура. — Слышала? — тихо спросила она. — Да, — кивнула Маша. — Конфликт с соседом. И свидетельница с коляской видела их ссору в одиннадцать вечера. Лаура кивнула и тут же набрала номер: — Оперативная группа, задержите мужчину из пятьдесят седьмой квартиры. Пока для разбирательства. Доказательств прямых нет, но он последний, кто с ней разговаривал при свидетелях. Она убрала телефон и посмотрела на Машу. — Поехали в отдел. Там разберёмся.

***

В машине они сидели молча. Лаура завела мотор, но не тронулась сразу. Посмотрела на Машу. — Смутилась? — спросила она прямо. Маша не ответила. Только кивнула. — Зря, — сказала Лаура. — Люди любую жизнь обсуждают. А наша работа — не обсуждать, а искать правду. Какая бы она ни была. — Я понимаю, — тихо сказала Маша. — Просто... не ожидала, вроде приличная девушка и проститутка. — Привыкай. В этой работе много такого, к чему не ожидаешь. Она тронула машину. — Ну как? — спросила Лаура после паузы, глядя на дорогу. — Добрался твой жених домой? Что рассказывает о нашем месте? Маша замерла. Вопрос прозвучал буднично, почти небрежно. Но от него у Маши внутри всё сжалось. — Добрался, — сказала она тихо. И провалилась в воспоминания. Сегодняшнее утро. Её квартира. Серый свет за окном. Женя стоял у двери с чемоданом. Уже одетый, уже готовый уехать. Его модное пальто, которое за эти выходные покрылось пятнами и потеряло весь свой лоск, было перекинуто через руку. Он ждал, что она скажет. А она молчала. Стояла у окна, обхватив себя руками, и смотрела на пустую улицу. В груди было холодно и пусто. — Маш, — позвал он. — Ну, я пошёл? Проводить, поцеловать не хочешь? — Жень, — она обернулась. — Нам надо поговорить. Он замер. Что-то в её голосе заставило его насторожиться. — О чём? — О нас. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, натянутой. — Маш, ну какие разговоры с утра пораньше? Давай вечером созвонимся, всё обсудим... — Нет, — перебила она. — Сейчас. Он поставил чемодан на пол. Подошёл ближе. Остановился в метре от неё. — Что случилось? Маша смотрела на него и чувствовала, как слова застревают в горле. Она готовилась к этому разговору всю ночь и утро. Репетировала. Проговаривала про себя десятки раз. Но сейчас, глядя в его растерянные глаза, всё вылетело из головы. Она сделала глубокий вдох. — Жень, я больше ничего к тебе не чувствую. Он моргнул. Не понял. — В смысле? — В прямом, — голос её дрогнул. — Я смотрю на тебя и не чувствую ничего. Кроме раздражения. Прости. — Раздражения? — переспросил он. — Из-за чего? — Из-за всего, — она развела руками. — Из-за того, как ты смотришь. Из-за того, как ты сидишь в телефоне. Из-за того, как ты храпишь. Дышишь. Ешь. Обнимаешь. Из-за того, что мы стали разными. Совершенно разными. — Маш, — он шагнул к ней, протянул руку, но она отшатнулась. — Не надо. — Что значит «не надо»? — голос его начал повышаться. — Мы три года вместе! Три года! И ты сейчас просто берёшь и говоришь, что всё? — Я не просто говорю, — она смотрела ему прямо в глаза, и по щекам уже текли слёзы. — Я чувствую это. Каждый день. Каждую минуту. Я смотрю на тебя и понимаю, что мы чужие. — Чужие? — он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Мы чужие, потому что ты уехала в эту дыру и нашла тут новых друзей? — Не в этом дело! — она повысила голос. — Дело в том, что я стала другой! А ты остался прежним! И всё, что меня раньше в тебе радовало, теперь меня только отталкивает! — Что именно? — он шагнул ближе. — Что тебя отталкивает? Скажи! — Всё! — закричала она. — Твои игры! Твой телефон! Твоя бесконечная занятость! То, что ты даже когда рядом, тебя нет! Ты здесь, но ты не со мной! — Я стараюсь! — он тоже перешёл на крик. — Я приехал! Я бросил всё и приехал в эту твою глушь! — И что? — она вытерла слёзы рукой. — Ты приехал, но даже здесь сидел в телефоне! Ты не спрашивал, как я, что со мной, что я чувствую! Тебе было всё равно! — Не всё равно! — он схватил её за плечи. — Мне не всё равно! Я люблю тебя! — Не надо, — она попыталась вырваться, но он держал крепко. — Люблю! — повторил он. — И не отпущу! — Жень, отпусти, — голос её задрожал. — Нет! — он вдруг рухнул на колени. Маша замерла. Он стоял на коленях перед ней, смотрел снизу вверх, и в глазах его были слёзы. — Не уходи, — сказал он. — Пожалуйста. Я изменюсь. Я всё изменю. Брошу игры, буду приезжать каждые выходные, буду слушать тебя, слышать тебя... Только не уходи. — Встань, — прошептала Маша. — Встань, не надо. — Нет, пока ты не скажешь, что даёшь мне шанс. Он обхватил её ноги руками, прижался щекой к её коленям. — Жень... — она заплакала в голос. — Не надо так. Пожалуйста. — Я не могу без тебя, — бормотал он, уткнувшись в её джинсы. — Три года... ты моя жизнь... — Я не твоя жизнь, — она гладила его по голове, и слёзы капали на его волосы. — Я была частью твоей жизни. Но сейчас... сейчас мы уже не те Маша и Женя, что были раньше. Он поднял на неё глаза. Красные, мокрые, полные боли. — Почему? — Потому что люди растут в разные стороны, — сказала она слова, которые когда-то сказал ей Юра. — Это не значит, что кто-то плохой. Это значит, что мы стали разными. — Я стану таким, как ты хочешь, — он сжимал её ноги, будто она могла исчезнуть. — Только скажи. — Не надо становиться, — она покачала головой. — Надо быть. А ты уже не тот, кого я полюбила. Или я уже не та. Но нас больше нет. — Маша... — Зачем я тебе? — спросила она сквозь слёзы. — Зачем, если я тебя больше не люблю? Ничего не чувствую. Тебя интересуют только проекты, друзья. Я там тоже была, в твоих интересах, но всегда на последнем месте. Я чувствовала это. Всегда. И я устала от такой любви. — Это не так... — Так, — перебила она. — И ты сам это знаешь. Ты ко мне привязан, как к привычке. Как к удобному дивану или любимой кружке. Тебе больно это терять, потому что привык. Но это не любовь, Жень. Это привязанность. Он молчал, глядя на неё снизу вверх. — А мне больно по-другому, — продолжала она. — Мне больно от того, что я причиняю тебе боль. Мне больно от того, что я до сих пор люблю тебя... но уже не той любовью. Эти три года не были ошибкой. Я благодарна тебе. — Останься, — прошептал он. — Просто останься. Мы что-нибудь придумаем. — Нечего придумывать, — она осторожно высвободила ноги из его рук. — Встань. Пожалуйста. Он не вставал. Так и стоял на коленях, глядя на неё. — Жень, — она присела перед ним, взяла его лицо в ладони. — Посмотри на меня. Он поднял глаза. — Я никогда не забуду тебя, — сказала она тихо. — Ты был моим первым настоящим. Ты был моим другом, моим любимым, моей семьёй три года. Но сейчас... сейчас нам надо отпустить друг друга. — Я не хочу, — прошептал он. — Я знаю, — она вытерла его слёзы большими пальцами. — Я тоже не хочу. Но так надо. Так будет лучше. Он вдруг рванулся к ней, обнял, прижал к себе так сильно, что у неё перехватило дыхание. — Не отпускай, — шептал он куда-то в плечо. — Не отпускай. — Тш-ш-ш, — она гладила его по спине, и слёзы текли по её щекам. — Всё будет хорошо. Ты встретишь кого-то, кто будет любить тебя так, как ты заслуживаешь. Кто будет радоваться твоим играм, твоим проектам, твоим друзьям. Кто будет твоей, а ты — её. — Я не хочу никого, — бормотал он. — Я хочу тебя. — Знаю, — шептала она. — Знаю. Они сидели на полу, обнявшись, и плакали оба. Долго. Потом он встал. Поднял чемодан. Посмотрел на неё в последний раз. — Если передумаешь, — сказал он тихо. — Я всегда... — Я знаю, — кивнула она. Он ушёл. Дверь закрылась. Маша осталась одна. Она сидела на полу, обхватив колени, и смотрела в одну точку. Слёзы всё ещё текли, но внутри было пусто. И легко. Впервые за долгое время.

***

— Третьякова. Голос Лауры вырвал её из воспоминаний. Маша вздрогнула, моргнула. Они сидели в машине, на стоянке у отдела. Двигатель работал, но Лаура не глушила, не выходила. Смотрела на неё. — Ты где была? — спросила Лаура тихо. — Вспоминала, — так же тихо ответила Маша. — Что? — Утро сегодняшнее. Лаура помолчала. Потом спросила: — Тяжелое утро? Маша кивнула. — Мы расстались. — Тяжело? — Очень. Лаура отвела взгляд, посмотрела в лобовое стекло. На лице её не было ни удивления, ни торжества. Только спокойное, тёплое понимание. — Я знала, — сказала она. Маша удивилась: — Откуда? — Взгляд другой. Грустный, но облегченный. Маша молчала. — Больно? — спросила Лаура. — Есть, — призналась Маша. — Но... странно. Правильно говорите. Будто гора с плеч. — Это нормально, — Лаура повернулась к ней. — Когда уходит то, что уже не твоё, всегда сначала больно. А потом легко. Потому что перестаёшь врать себе. Они смотрели друг на друга. Между ними было всего полметра. И тишина, которая говорила громче любых слов. — Идём, — Лаура открыла дверь. — Нас там работа ждёт. Будем разбираться. Маша кивнула и вышла из машины.

***

В коридоре было шумно — оперативники таскали бумаги, дежурный дядя Коля куда-то звонил, из камеры для задержанных доносилось недовольное ворчание. — Привезли? — спросила Лаура у проходящего мимо оперуполномоченного. — Ага, — кивнул тот. — Сидит, злой как чёрт. В камере пока, ждёт. — Веди в допросную. Мы сейчас подойдём. Маша сняла куртку, повесила на вешалку и вдруг почувствовала, как дрожат руки. Не от холода — от напряжения. От всего этого дня. От утра. От разговора с Женей. От того, как Лаура смотрела на неё в машине. — Готова? — спросила Лаура, останавливаясь рядом. — Нет, — выдохнула Маша. — Отлично, тогда пойдем.

***

Допросная комната была маленькой, с обшарпанными стенами и тусклой лампой под потолком. Посередине — стол, два стула с одной стороны и один — с другой. На стене — зеркало, за которым, Маша знала, иногда наблюдали, но сейчас там никого не было. За столом, на стуле для допрашиваемых, сидел так называемый Петрович. Мужчина лет шестидесяти, коренастый, с тяжёлыми руками и мрачным взглядом исподлобья. Одет в простую тёмную куртку и старые брюки. При виде вошедших женщин он нахмурился ещё сильнее. Лаура села напротив него. Маша — рядом, приготовив бланк протокола и ручку. — Гражданин Петров Пётр Ильич? — начала Лаура официально. — Ну я, — буркнул мужчина. — Я подполковник Лукина, это следователь Третьякова. Будем с вами беседовать. — Беседуйте, — он скрестил руки на груди. — Только мне сказать нечего. — Посмотрим, — Лаура откинулась на спинку стула. — Скажите, Пётр Ильич, а за что же вы так проституток не любите? Петрович дёрнулся, будто его ударили. — Чего? — Я спросила, — Лаура говорила спокойно, даже лениво, — за что вы так проституток не любите? Соседи говорят, вы на них постоянно жаловались. С девушкой убитой ругались. — А вы бы их любили? — огрызнулся Петрович. — Они ж позорят наш дом! Мужиков таскают, стонут на всю ночь, дети слышат! — И что бы вы с ними сделали? Петрович подался вперёд, глаза его зло блеснули: — Я бы всех этих проституток к стенке приставил! Из РПК бы расстрелял, до последнего патрона! И сразу дышать легче бы стало! Маша записывала в протокол, стараясь сохранять спокойное лицо. Рука не дрожала — уже научилась. — Да суровый вы человек, — Лаура чуть приподняла бровь. — Вот так взять и легко человека к стеночке приставить. А если вы провинитесь по-взрослому, вас тоже к стеночке? Петрович на секунду опешил, потом усмехнулся: — Если виноват по-взрослому — расстреливай. Закон есть закон. — Интересная позиция, — кивнула Лаура. — А где вы работаете, Пётр Ильич? — На рынке. Мясником. Маша подняла глаза от протокола: — Мясником? Разделываете мясо? — Ну да, — Петрович посмотрел на неё с подозрением. — А что? — Служили где-то до этого? — Служил, — нехотя ответил он. — Где именно? — В морской пехоте. Маша и Лаура переглянулись. — В горячих точках бывали? — спросила Маша. Петрович прищурился: — По молодости. Семьдесят восьмой год, Эфиопия. — В боевых действиях участвовали? Он помолчал, потом сказал: — Пришлось пострелять малеха. И не только. Интернациональный долг выполняли. — Значит, оружие знаете хорошо? — уточнила Лаура. — Знаю, — Петрович вдруг подался вперёд. — Слушайте, вы чего вопросы такие мутные задаёте? Говорите прямо, чего вам надо? — Спокойно, — Лаура подняла руку. — Просто беседуем. Вот скажите, Пётр Ильич, соседи говорят, вы постоянно ходили в потёртых джинсах. Такие старые, синие, с пятнами. Где они сейчас? Петрович нахмурился: — Джинсы? А чё вы про джинсы спрашиваете? — Интересуемся, — спокойно ответила Лаура. — Порвались они, старые уже, — буркнул он. — Выкинул. — Куда выкинули? — Ну куда выбрасывают? В мусорку, во дворе. Маша записала и подняла глаза: — Мусор уже вывезли сегодня утром. — Ну и чё? — Петрович напрягся. — Крови на них не было? — спросила Маша прямо. Он замер. — Чего? — Я спросила, — Маша смотрела ему в глаза, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, — крови на ваших джинсах не было? — Какой крови? — голос его дрогнул. — Убитой девушки, — ровно сказала Лаура. Петрович вскочил со стула, опрокинув его: — Вы чё, обалдели?! Вы чё мне шьёте?! — Сидеть! — рявкнула Лаура, и в голосе её зазвенел металл. — Сядьте немедленно! Петрович замер, тяжело дыша, потом медленно поднял стул и сел обратно. Лаура выдержала паузу, давая ему успокоиться. Потом сказала очень спокойно, почти буднично: — Гражданин Петров, вы задерживаетесь по подозрению в убийстве гражданки Соколовой Ирины Владимировны. Петрович побелел. — Я... я не убивал! — выдохнул он. — Посидите пока, — Лаура встала. — Разберёмся. Она кивнула Маше, и они вышли из допросной.

***

Из допросной они вышли почти в восемь вечера. Коридор отдела был пуст и тих — только где-то в дежурке гудел телевизор да лаяла собака на улице. Лаура шла быстро, Маша едва поспевала за ней. — Устала? — спросила Лаура, не оборачиваясь. — Нормально, — привычно ответила Маша. — Врёшь, — усмехнулась Лаура. — Но молодец, держишься. Она толкнула дверь кабинета следствия. — О, явились! — Юра оторвался от бумаг и посмотрел на них красными, уставшими глазами. — Ну как там ваш убийца? Сознался? — Сидит пока, — Лаура прошла к столу, взяла какие-то бумаги. — Думает. Завтра продолжим. — А я тут, — Юра обвёл рукой горы папок, — с КУСП воюю. Знаете, сколько отказных материалов за полгода накопилось? — Знаю, — спокойно сказала Лаура. Юра виновато опустил голову: — Лаура Альбертовна, ну простите... Я правда не специально. Замотался просто. — Замотался он, — проворчала Лаура, но в голосе уже не было утренней стали. — Ладно, Степанов. Живи пока. Но чтобы к четвергу всё было готово. — Будет! — Юра аж подскочил. — Честное слово, будет! Маша плюхнулась на свой стул и с наслаждением вытянула ноги. Ноги гудели после долгого дня. Голова тоже гудела. Но внутри было странно спокойно. В коридоре послышались тяжёлые шаги, и дверь распахнулась. — Я вернулся! — объявил Дмитрий Андреевич, с порога снимая шапку и растирая замёрзшие руки. — Ну и холодина там! В управлении вообще дубак, батареи еле греют. — Дмитрич! — обрадовался Юра. — Ну как съездил? — Нормально съездил, — ветеран прошёл к своему столу, сел, тяжело вздохнул. — Насобирали там, понавыдумывали... Короче, работы прибавится. — Всегда она прибавляется, — философски заметила Лаура. — Докладывай завтра. Сегодня все уже на пределе. Дмитрий Андреевич посмотрел на неё, потом на Машу, потом на Юру, заваленного бумагами. — А чё это Степанов такой убитый? — Потому что работать надо было раньше, чтобы сейчас не разгребать, — коротко сказала Лаура. — А-а-а, — протянул Дмитрич с пониманием. — Ну, бывает. Я ему говорил, не запускай. — Говорил, — вздохнул Юра. — Я не послушал. — Дурак, — резюмировал Дмитрий Андреевич. Все засмеялись. Даже Маша, хотя сил на смех почти не осталось. Лаура посмотрела на часы. — Так, — сказала она. — Время позднее. Завтра с утра продолжим. Дмитрий Андреевич, ты с дороги, отдыхай. Степанов, иди уже, а то Мари тебя потеряет. — Ага, — Юра потянулся, хрустнув позвоночником. — Мари сегодня пирог обещала. — Третьякова, — Лаура перевела взгляд на Машу. — Тебя подвезти? Вопрос прозвучал буднично. Но в глазах мелькнуло что-то, от чего у Маши перехватило дыхание. — Я... — начала она. — Подвезите, Лаура Альбертовна, — встрял Юра. — А то Маша наша пешком пойдёт, замёрзнет. Вон ветрище какой. — Я сама решу, Степанов, — отрезала Лаура, но без злости. — Третьякова? Маша кивнула: — Если не трудно. — Не трудно.

***

Они вышли на улицу вдвоём. Ветер к вечеру стих, но холод остался. Зима висела в воздухе, хотя снега всё ещё не было. Чёрное небо, усыпанное звёздами, нависало над посёлком. Лаура открыла пассажирскую дверь, Маша села. В салоне было холодно — машина не успела прогреться. Лаура завела двигатель, включила печку на полную. — Замёрзла? — спросила она. — Немного. — Потерпи, сейчас согреется. Они сидели молча, глядя, как на стекле тает иней от тепла. — Третьякова, — позвала Лаура. — М? — Ты сегодня молодец. Маша посмотрела на неё. В темноте салона лицо Лауры казалось мягче, чем днём. — Спасибо, — тихо сказала Маша. — Я не хвалю просто так, — Лаура усмехнулась. — Работала хорошо. Допрос вела уверенно. Не растерялась. — Это все вы, спасибо, что рядом были, я растерялась, только пару вопросов задала, — вырвалось у Маши. Лаура помолчала. — Я всегда рядом, — сказала она тихо. И тронула машину. Они ехали по пустым ночным улицам, и в салоне было тепло. Очень тепло.

***

Лаура высадила её у подъезда. — Завтра к девяти, — сказала она через опущенное стекло. — Выспись. — Постараюсь, — улыбнулась Маша. — Я не шучу, Третьякова. Завтра тяжёлый день. — Я поняла. Лаура кивнула, и «Ауди» уехала в темноту. Маша постояла минуту, глядя вслед. Потом развернулась и вошла в подъезд.

***

В квартире было холодно и тихо. Маша включила свет в прихожей, потом на кухне. Скинула куртку, разулась и прошла в комнату. Села на диван. Тот привычно скрипнул. Тишина. Она обвела взглядом комнату. На стуле висела кофта Жени, которую он забыл. На подоконнике стояла кружка — он пил из неё в субботу утром. На полу валялся его забытый зарядник. Маша смотрела на эти вещи и чувствовала, как к горлу подступает ком. Всё напоминало о нём. О том, как они сидели на этом диване в воскресенье. Как он пытался её обнять, а она отстранялась. Как он шутил. Как он смотрел на неё в последний раз — растерянно, больно, не понимая. Она не любила его. Не той любовью, что раньше. Это она поняла твёрдо. Но он не был ей чужим. Три года. Три года её жизни. Первый мужчина, которого она полюбила. Первый, с кем планировала будущее. Первый, кому доверилась до конца. Он стал частью её. И сейчас эта часть оторвалась, и на её месте осталась кровоточащая рана. Слёзы потекли по щекам. Маша не вытирала их. Сидела, смотрела на его кофту и плакала. Тихо, без всхлипов, просто слёзы капали на брюки. Она не жалела о своём решении. Знала, что поступила правильно. Что дальше так продолжаться не могло. Что они оба заслуживают настоящего, а не привычки. Она должна была это сделать. Должна была сделать больно себе и ему, чтобы потом зажить по новой, с человеком, которого будет любить, и чувствовать себя любимой в ответ. Но от этого знания легче не становилось.

***

Она просидела так минут десять. Потом встала, подошла к окну. За стеклом было темно, только редкие фонари освещали пустую дорогу. Нужно было кому-то позвонить. Мама. Она давно не звонила маме. В последние дни столько всего навалилось, что не было ни сил, ни времени на долгие разговоры. А сейчас... сейчас ей нужен был родной голос. Маша взяла телефон, нашла в контактах «Мама» и нажала вызов. Гудок. Второй. Третий. — Алло, доченька! — голос звучал радостно и встревоженно одновременно. — Ну наконец-то! Я уж думала, ты про нас забыла совсем! — Мам, — Маша всхлипнула, и голос предательски дрогнул. — Маш? — мама мгновенно сменила тон. — Ты чего? Плачешь? Что случилось? — Всё нормально, мам, — Маша вытерла слёзы рукой. — Просто... день тяжёлый. — Рассказывай, — коротко сказала мама. И Маша рассказала. Всё. Про работу, про убийство, про проверку, про то, как устала. А потом — про Женю. — Мы расстались, мам. — Что? — в голосе мамы послышалось искреннее удивление. — Когда? — Сегодня утром. Он уехал, и я сказала ему... сказала, что всё кончено. — Машенька... — мама замолчала на секунду. — Ты уверена? — Уверена, — твёрдо сказала Маша. — Я давно это чувствовала. Просто боялась себе признаться. — Он обидел тебя? — Нет, — Маша покачала головой, хотя мама не могла этого видеть. — Он хороший. Он просто... не тот. Мы стали разными. Совсем. — Это бывает, — тихо сказала мама. — Мы с твоим отцом тоже... но мы смогли. — Вы другое, — Маша вытерла слёзы. — Вы любили друг друга по-настоящему. А у нас была привычка. И я не хочу так. — Трудная ты у меня, — в голосе мамы послышались слёзы. — Всё по-своему хочешь. — Прости, мам. — За что? — мама всхлипнула. — За то, что ты честная? Это я тебя такой воспитала. Горжусь тобой. — Мам... — А как он? — спросила мама. — Женя? Маша помолчала. — Плохо, — сказала она тихо. — Он плакал. На коленях стоял, умолял не уходить. Мне было очень больно это видеть. — А ты? — Я тоже плакала. Всё утро. И сейчас вот... — Поплачь, дочка, — мама вздохнула. — Поплачь. Это надо пережить. Только помни: ты всё правильно сделала. Честно — это всегда правильно. — Спасибо, мам. В трубке послышался какой-то шум, приглушённые голоса, а потом знакомый бас: — Дай-ка мне трубку! — Пап? — удивилась Маша. — Я, Манька, я! — голос отца звучал бодро и немного ворчливо, как всегда. — Чего это вы тут расклеились? Я уже полчаса слушаю, как вы с мамой плачете в две трубки. Совсем меня не жалеете, старого человека! Маша невольно улыбнулась. — Пап, мы не плачем, мы разговариваем. — Ага, разговаривают они, — проворчал отец. — Слышу я, как разговаривают. Сопли на кулак наматывают. — Пап! — Ладно, ладно, — он вздохнул. — Ты это... Манька. Ты главное не кисни. Дело молодое, женихов много. А если этот дурак упустил такое сокровище — значит, сам виноват. — Пап, он не дурак, — Маша уже улыбалась сквозь слёзы. — Он хороший. — Хороший, а не удержал? — резонно заметил отец. — Значит, плохо старался. Вот я твою маму сорок лет удерживаю — и ничего, держится пока. Из трубки донеслось возмущённое «Ну Вова!» и звук подзатыльника. Маша рассмеялась. Впервые за этот день. — Пап, спасибо тебе, — сказала она. — За что? — удивился он. — Я ещё ничего не сделал. — За то, что ты есть. — Ну, это да, — согласился отец. — Я есть. И буду. Так что не раскисай там. А если что — звони. Мы с мамой приедем, любого жениха на место поставим. — Пап, не надо никого ставить, — засмеялась Маша. — Я сама справлюсь. — Вот это моя дочка! — одобрил он. — Ладно, давай, отдыхай. А то завтра на работу. И маму не мучай, она у меня тоже нервная. — Я слышу! — донеслось издалека. Маша улыбнулась: — Передай маме, что я её люблю и тебя люблю. — Передам. И себя не забудь. Люби. — Постараюсь. — Ну, всё. Целую. — Пока, пап. Она отложила телефон и откинулась на диване. Стало легче. Совсем чуть-чуть, но легче. И даже улыбка осталась на губах. Она посмотрела на кружку с которой пил Женя. Потом встала, подошла, взяла её в руки. Постояла минуту. Потом аккуратно поставила в шкаф, подальше. Кофту повесила на плечики. Зарядник убрала в ящик. Маленькие шаги. Маленькие прощания. Она вернётся к этому не раз. Будет ещё больно. Будет ещё грустно. Но первый шаг сделан. Маша выключила свет в комнате и пошла на кухню — греть чайник. Завтра будет новый день.