4:04

В кафе Влад пришёл за пятнадцать минут до назначенного. Сел за столик в углу, заказал американо, хотя по-хорошему бы опохмелиться. Нацепил солнечные очки, впервые не для того, чтобы его не узнали.  Пунктуальный Дима появился ровно в четыре, как и полагается большим начальникам маленьких театров. Левая скула заметно припухла, тональный крем лишь частично маскировал синяк, уходящий к виску зеленовато-жёлтым разводом. Шагал Дима ровно, выверенно, без суеты, но Влад заметил едва уловимую скованность в движениях: похоже, он здорово его вчера уложил. Бикбаев сел напротив, снял очки и положил на стол, аккуратно сложив дужки. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга: Дима — на Владовы костяшки, Влад — на Димину опухшую щёку. Он пытался прочитать его выражение, но лицо Бикбаева было, как и последние семнадцать лет, закрытым для незапланированных чтений.  — Привет, — сказал Влад. — Не ожидал, что ты правда придешь. Дима чуть склонил голову набок и едва заметно усмехнулся уголком губ. — Ну, ты оставил довольно убедительный аргумент вчера. Трудно было не прийти. — Он дотронулся до края водолазки, поправляя ворот, и Влад машинально отвёл взгляд в чашку с американо. — Если ты ждёшь извинений, то их не будет. — Ты был пьян, приехал ко мне ночью и сломал мне лицо. Дима откинулся на спинку стула, и по спине прострелило — там, где вчерашний асфальт оставил своё напоминание. Он поморщился, всего на секунду, но Влад заметил. Дёрнулся, как будто хотел что-то сказать, и осёкся. — Я не оправдываюсь, — начал Влад, глядя в стол, — но у меня были причины это сделать. — Причины, — повторил Дима ровно, без вопроса. — У тебя были причины приехать ко мне ночью и вмазать мне по лицу. Интересно. — Ты меня игнорировал, как будто я, блять, твоя фанатка. Потом ты прислал мне то, что прислал. И я должен был что? Сказать «спасибо, Дима, что открыл мне глаза»? — Можешь не благодарить, — Дима взял очки, повертел в пальцах, отложил. Сделал паузу и продолжил. — Ты ждал меня после премьеры не из желания помириться. Ты стоял там, потому что тебе некуда было идти. Потому что ты потерялся в своей собственной жизни и решил, что наша давняя история — это удобный якорь. Всё уже изучено, тропинка к вершинам протоптана.  — Это правда только с твоей стороны, — Влад вскинул голову, и Дима увидел, как он мгновенно ушёл в глухую оборону. Забавно. Всегда забавно наблюдать, как Влад, который только что был готов извиняться, вдруг ощетинивается. — Ну так расскажи мне, как там с твоей, — Дима развёл руками. — Мы для этого здесь. Сидим тут, оба с похмелья, с травмами и с кучей дерьма, которое тянется за нами с «Фабрики». Давай. Рассказывай. Что ты хочешь от меня, Влад? Если бы он только знал. Хотел знать и боялся этого одновременно. Но если Влад сейчас скажет «ничего», Дима точно встанет и уйдёт. И это будет конец. Настоящий. И Соколовский понятия не имел, что будет делать с этим концом. Сидя здесь, напротив Димы, Влад почему-то был спокоен. Может, потому что ему не приходилось гадать, где он может быть? Или потому, что Бикбаев весь, целиком и полностью, был предоставлен ему одному, слушал его и вникал, не пытался сбежать или оттолкнуть. — Я не знаю, чего я хочу от тебя, — сказал он. — Но я точно хочу перестать делать себе больно, а с тобой по-другому не получается. Дима посмотрел на Владову руку. На доказательство того, что Владу тоже больно, и, может быть, даже больнее, чем ему.  — Тебе бы на бокс походить. — Я не за этим пришёл. — Влад спустил очки на кончик носа и сверкнул своими ангельскими глазами. — Я знаю. Слушай, — сказал Дима, и говорить стало труднее, чем он рассчитывал. — Я не отвечал на твои сообщения не потому, что мне плевать. Я не отвечал, потому что не знал, что тебе сказать. Ты пришёл тогда к театру, как будто ничего не было.  Он осёкся. Потёр переносицу, подбирая слова.  — И я испугался, что всё начнётся заново. А я не могу заново, Влад. Я только-только собрал себя в кучу. Театр, работа, какая-то жизнь. А ты приходишь — и всё разлетается. И в эту секунду Дима — всегда уверенный в себе Дима — вдруг замолк, растеряв буквы. Уставился куда-то в угол, где на стене висела дешёвая репродукция, и замер. Сказал больше, чем собирался. Во рту у него пересохло, так что Бикбаев бесцеремонно схватился за американо Влада, задевая его холодные пальцы своими, и сделал глоток. — Как ты пьешь это дерьмо? Но Влад сидел и ждал. И это было невыносимо, потому что Дима привык, что Влад взрывается, орёт, машет руками, и можно ответить тем же. А к тишине он оказался не готов. — Я позвал тебя, чтобы предложить перемирие. Это было настолько детское слово, что Соколовский прыснул, откидывая голову назад. Потом уставился на Диму в ожидании продолжения вроде: «Мирись, мирись, и больше не дерись». — Ты не бьёшь меня перед важными спектаклями, а я отвечаю на твои сообщения. Этого хватит, чтобы ты перестал ездить ко мне как к себе домой? — Бикбаев протянул левую руку над столом, и Влад благодарно схватился за неё своей здоровой.   Но этого было мало. — И мы запишем новую песню. — Нет, — отрезал Дима. — Да, — продолжил Влад, кладя локти на стол и переваливаясь грудью на сторону Димы. — Я её уже написал. Останется только тебя записать, ну и спеть. И прежде, чем Дима успел нацепить на себя язвительную маску или заворчать, Влад вскочил со стула и двинулся к выходу. — Я не приду, — крикнул Бикбаев. — Тогда приду я, — напомнил Соколовский и вышел из кофейни под звон музыкальных колокольчиков.    Одной проблемой у него точно стало меньше.