Человек с бензиновым лицом

— Анестезия. — Инфильтрационная? — Да. Зуб 2.6. И аппликацию подготовь. Заранее, а не как в прошлый раз. Мегуми кивает. Отточенным движением он оттягивает поршень шприца, вставляет карпулу. Как если бы между пальцами протирая, снимает колпачок с короткого среза иглы и вставляет её, иглу, в шприц, медленно закручивает по резьбе. Откладывает шприц и чистым шпателем наносит каплю геля на марлевый шарик. Гель задорно-розового цвета, пахнет химической клубникой — Мегуми ощущает запах сквозь маску и слабо морщится, — но на вкус та ещё приторно-горькая дрянь. К счастью, терпеть вкус пациенту предстоит полминуты-минуту: доктор Яга никогда не отличался терпением. Он передаёт марлевый шарик доктору, коротким нажатием на поршень проверяет проходимость иглы, и, заметив прозрачную каплю сквозь пластик, также передаёт и шприц. — Пошустрее, — журит его доктор. — Да, доктор Яга. А доктор Яга уже помещает марлевый шарик на слизистую в месте будущей инъекции, берёт шприц и также проверяет проходимость иглы. Мегуми не обижается, здесь нет места недоверию, только дежурная проверка, так же, как когда доктор Яга неизменно проверяет рабочую длину эндодонтических инструментов после того, как её выставил ассистент. Работа у них тонкая, почти ювелирная, и ошибок она не терпела. Особенно по невнимательности. — Мегуми, — предупреждающе щурится доктор, и Мегуми замирает. Он знает этот обманчиво мягкий тон, именно им озвучивается каждая его ошибка. — Инфильтрация. — М-м, да, простите, я сейчас. — Мегуми торопливо возвращает шприц, меняет иглу на более короткую. — У тебя всё хорошо? — Да, вполне, — лжёт Мегуми. — Сессия скоро, вот я и… Простите, я буду внимательнее. Непросто совмещать обучение в медицинском университете и подработку ассистентом стоматолога, но Мегуми справляется. Или ему так только кажется: если верить замечаниям доктора Яги, он вот-вот должен свалиться замертво от хронической усталости. И в чём-то это могло быть правдой... Только вот причиной скоропостижной кончины стали бы вовсе не занятия и рабочие часы. Мегуми аккуратно передаёт шприц доктору. — Коффердам? — заранее уточняет он. — С 2.4 по 2.7. — Кариес? — Эндо. — Под микро? — Само собой. — До кальция? — Нет, сразу обтурируем. — Штифт? — Пока не могу сказать. Стекловолокно, вероятно. Позже решу. Сначала восстановим стенки. Мегуми неслышно вздыхает. Из верхнего ящика тумбы он вынимает латексный платок, расстилает его на чистой салфетке, к нему же присоединяются дырокол и трафарет. Следом Мегуми достаёт апекслокатор, уже из третьего ящика, и аккуратно сматывает провода, чтобы не мешались. Он перемещается к ультрафиолетовому боксу и, двумя впрысками антисептика обработав перчатки, открывает стеклянную дверцу и берёт стерильное эндодонтическое зеркало. Мешкать некогда, объём работы предстоит большой. И лучше бы ему приготовить необходимое заранее. О! И обязательно собрать эндобокс! Хорошо хоть турунды крутить не придётся: на прошлой неделе он забрал со склада несколько упаковок бумажных штифтов и был рад им так, как не радовался собственному дню рождения. — Мегуми, эвакуатор! — строго командует доктор Яга, уже закончив проведение анестезии. От его окрика Мегуми вздрагивает, роняет зеркало на пол — оно звонко ударяется о плитку, отлетает в угол кабинета. На мгновение Мегуми замирает; лопатками он чувствует красноречивый прожигающий взгляд доктора. Но мешкать всё ещё некогда. Сухо сглотнув, он торопливо закрывает ультравиол и хватается за эвакуатор, помогает убрать пациенту слюну. Шапочка неприятно трёт лоб, а нос чешется из-за маски, и свободной рукой он поправляет её. Вскользь замечает: у пациента циферблат наручных часов стилизован под дерево, покрытое растрескавшейся красной краской. И что-то пробивает бок как заноза, как какая-то неясная фантомная боль — Мегуми вздрагивает, рефлекторно прижимает локоть к несуществующей ране. Резким движением отвлекает самого себя. Наконечник слюноотсоса неаккуратно проезжается по щеке пациента, а тот испуганно гудит, давится слюной. Под немигающим взглядом доктора Яги Мегуми вспыхивает, невнятно шепчет извинения и убирает слюну. Маска щекочет сильнее, а хирургическая рубашка влажно пристаёт между лопатками. Но Мегуми терпит и на часы пациента больше не смотрит. Смена обещает быть долгой.

***

В общежитие он возвращается уже в одиннадцатом часу вечера. Или ночи. Небо затянуто тучами, звёзды поглощены его рыхлым брюхом, как и луна, и из освещения — только мигающий фонарь у входа. Плёнки луж отражают его бесноватые вспышки, так что в глазах рябит вдвойне: и сверху, и снизу, — Мегуми трёт веки и заходит внутрь. Кивает охраннику, прикладывает пропуск и дотаскивает себя до лифта. Он страшно устал, ещё бы поужинать чем-нибудь и в идеале принять душ, но последнее — опционально, можно и с утра. Плечо болезненно оттягивает рюкзак, и Мегуми с тоской думает о подготовке к завтрашним занятиям. Положим, на английский он может забить, тут уже не до него, но, если он проигнорирует биохимию, не сносить ему головы. Ещё и патологическая анатомия дышит в затылок незакрытыми долгами… Лифт доставляет Мегуми до пятого этажа, распахивает перед ним двери. Нет, серьёзно, он бы и по лестнице добрался, но ноги и правда едва держат. Мегуми отпирает комнату и малодушно надеется, что соседа где-нибудь черти носят. Но нет: из комнаты раздаётся молодецкий храп. А Мегуми обречённо стягивает с плеча рюкзак, переобувается и запирает за собой дверь. Ничего, он немного почитает тему, а дальше усталость сама его сморит и никакой храп не помешает; в конце концов, мешал никогда не храп — то, другое, разбудит его так или иначе. А неприятного соседа всего год потерпеть осталось: Тодо переведётся в медицинский университет префектуры Киото, как и собирался, а к Мегуми подселят кого-нибудь другого. Вот бы кого-нибудь адекватного, а не тестостероновую бомбу, он что, так много просит? Стараясь не шуметь, Мегуми режет бутерброды и заваривает чай. Попутно уже косится на дифференциальную диагностику желтух и бормочет себе под нос отличия в показателях анализов мочи. Тени мечутся под ногами, оплетают лодыжки, как ласковые щенки могли бы оплетать хвостами-бубликами; Мегуми машинально перешагивает через них, как если бы они обретали плоть и были реальны. Он тянется рукой погладить одну тень, особенно похожую на собачью морду, и сам же себя одёргивает. Кому-то пора наладить режим сна. После скромного ужина он моет посуду, бросает в рот таблетку снотворного и, взобравшись на второй ярус кровати, падает на неё, прямо так, не расправляя. К чёрту и желтухи, и пат. анатомию, на перерыве пролистает параграф. Авось пронесёт. А если нет — одной отработкой больше, одной меньше, он уже перестал их считать. И так, и так стипендия ему не светит. Голова касается подушки, Мегуми закрывает глаза. И проваливается в разгорающийся ад. Токио пылает: руины зданий очерчены чёрным, как угольным карандашом, и курятся неспокойным дрожащим дымом. Лающим, воющим и грызущимся потоком тени бросаются вперёд, и направляет их — он. Над головой рассекают воздух гигантские птичьи крылья, но Мегуми только шире расставляет ноги для устойчивости; он не боится, эта тень — тоже его. Он не видит, к кому устремляются тени, но слышит частые щелчки, похожие на стрёкот насекомых, звуки ударов и особенно звучные и хлёсткие — разрезаемой плоти. Отчётливо пахнет бензином, и Мегуми морщится. — Для человека, не спавшего двое суток, ты хорошо держишься, — разверзается рядом чья-то белозубая улыбка. Крепкая ладонь ложится на плечо, а Мегуми натужно улыбается, щекой прижимается к сбитым костяшкам пальцев — не успевает, рука соскальзывает быстрее. — Так и будешь смотреть? — сцеживает он сквозь зубы. Тени вытягивают силы, и собственные руки, сомкнутые в печать, начинают мелко дрожать в локтях. — Любоваться, — красным глазом подмигивает силуэт рядом. Его лицо плывёт, переливается муаровым, как бензиновые пятна на асфальте. — Продержись ещё минуту! — Для тебя — хоть две, — скалится ответно Мегуми, и человек с бензиновым лицом срывается с места, устремляется вслед за тенями. — Только вернись живым, — беззвучно заканчивает он. — Пожалуйста, придурок. Земля под ногами взрывается с грохотом и дышит раскалённым, всё новые уродливые твари-инсектоиды, на спинах несущие шлейф дыма в искрах-пайетках, выбираются из разломов; проклятия — Мегуми вспоминает, что их принято называть проклятиями. Его отбрасывает, но он группируется в воздухе, приземляется на ноги и выхватывает из тени, как из ножен, меч. Ещё один мощный толчок под ногами, и закусочная позади него вздрагивает, накрывает стремительно несущейся стеной — но спутник, неуловимо переместившись ближе, разбивает её мерцающим от вспышек Чёрных молний кулаком. Крупные камни сыплются на им головы. А Мегуми сгибается, закрывает макушку руками — и просыпается в холодном поту. Сердце не то разорваться готово, не то остановиться и тотчас же окоченеть, а тошнота копится на корне языка кисловатым привкусом. Он сам словно бы ни жив ни мёртв, едва ли не парализован увиденным кошмаром. А Тодо всё так же безмятежно спит: его глубокое рокочущее сопение отчётливо прокатывается по комнате, вдох-выдох, вдох-выдох, — вот уж у кого нет проблем со сном. Подавив короткий приступ зависти, Мегуми вынимает из-под подушки телефон и смотрит на время: пять тридцать. Десять минут до подъёма. Он вытирает взмокшее лицо ладонью, садится на кровати и горбит спину. Пора начинать новый день.