Человек с бензиновым лицом

Отработку по патологической анатомии Мегуми всё-таки получает. Не вышло у него затеряться среди одногруппников и принять достаточно самоуверенный и степенный вид, чтобы преподаватель выбрал своей жертвой кого-нибудь другого. О, как же, как же, Мегуми Фушигуро уже давно у него на карандаше. Тот самый «любимый» студент, которого как ни спросишь — никогда не добьёшься внятного ответа. Вот и сейчас Мегуми давился терминами, как сухими бутербродами, которые, кажется, до сих пор комом в горле стояли. И после десяти минут — долгих, бесконечно долгих десяти минут — мучений и шёпотков с передних парт, больше сбивающих с мысли, нежели чем помогающих, он сдался. Да, он не готов к занятию. Ну не запомнил он механизм развития кальциноза и чем метастатическое, дистрофическое и метаболическое обызвествления отличаются друг от друга, довольны? Довольным Хаяси-сэнсэй не выглядел, впрочем. Он устало потёр лоб, как если бы Мегуми сделался его личной головной болью, и отпустил его на место. Что ж, кальцинозы теперь тоже на нём. Как и паренхиматозные дистрофии. Как и механизмы апоптоза и некроза… Может, стоит перестать изображать из себя студента-медика и забрать документы? Гнетущие мысли, чёрным вороньём вьющие гнёзда в его голове, одобрительно загалдели, и Мегуми, копируя жест сэнсэя, потёр лоб. Если задуматься, он жил так не всегда. Раньше он учился в Магическом техникуме, числился студентом-шаманом. У него были друзья, отчим и сводная сестра. Но сначала скоропостижно погибает отчим, а через несколько дней, едва-едва выйдя из долгой комы, умирает сестра, и Мегуми — в одночасье, толком не успев справиться с сокрушительным горем — остаётся совсем один. Нет, у него имелись дальние родственники по линии кровного отца, но, честно говоря, он даже фамилии их не помнил. После выпуска Мегуми поступил в Токийский медицинский и стоматологический университет, но не из-за внезапно вспыхнувшей любви к медицине, нет. Всё оказалось до банального просто: ему позарез нужны были деньги. И он выбрал стоматологический факультет, чтобы получить наиболее прибыльную специальность в перспективе. Он не всегда отирался о стены долговой ямы: в техникуме он являлся преуспевающим студентом и получал солидную стипендию, но взрослая жизнь диктовала свои условия — и Мегуми чем-то нужно было платить за обучение, за комнату в общежитие и как-то содержать себя. Счета отчима оказались заморожены, какая-то ошибка в системе, и он остался не только без семьи, но и без средств к существованию. Помощи ждать было неоткуда. Связь с друзьями как отрезало; он погряз в учёбе, в бесконечных подработках, пока наконец не заякорился в частной клинике. Доктор Яга был грамотным специалистом, и Мегуми стойко терпел его характер, сам же постепенно набирался опыта. Обрабатывая установку и разбирая лотки, краем уха он прислушивался к консультациям, а после окончания смены сам открывал КЛКТ пациентов и разглядывал кариозные поражения, поддесневые разрушения, резорбции, перфорации, очаги радиолюценции и прочее, прочее; запоминал анатомию корневых каналов, прикидывал минимально инвазивный доступ к их устьям и делал схематичные зарисовки в блокноте. Он не считал стоматологию пределом мечтаний, но постепенно втягивался в обучение и даже научился находить в нём некоторую отдушину. Нет, документы из университета он не заберёт. Но важно было старательно учиться, хотя бы приемлемо, многого от себя Мегуми уже давно не требовал — и изредка спать. С последним проблем оставалось больше всего. Ночные кошмары не отпускали его. Поначалу они были смазанными, неясными, но в последнее время обрели красочность и определённую насыщенность; имеющие некоторую общую тематику, они словно бы раз за разом повторяли самих себя, но с отличиями: Токио горел и рушился, а Мегуми бежал вместе со своим спутником, чьего лица не мог разглядеть, и бежал не просто так. Кто-то или что-то преследовало его. Менялись локации: заправка, полузатопленный подвал, кафетерий, как если бы гигантским ножом разрезанный надвое; менялись преследователи: уродливые твари-проклятия, обладающие сложными и не очень техниками, и шаманы, отчего-то ополчённые против него, Мегуми, — но кое-что оставалось неизменным. То, с каким внутренним трепетом Мегуми тянулся к своему спутнику. У них никогда не было безопасного места, чтобы перевести дух и сделать паузу. Не было возможности даже поговорить. Раны и те обрабатывать зачастую приходилось на ходу: обратная техника под запретом, оставлять след проклятой энергии было так же опрометчиво, как светящейся краской нарисовать стрелку, ведущую к нему, Мегуми. Из по-особенному неприятного: он не мог вспомнить ни черт лица своего спутника, ни даже имени, но был глубоко, по самые, блядь, уши, влюблён. Он знал это. Просто знал. Как и то, что кровавое солнце встаёт по утрам, а, если сомкнуть ладони в печать, тень обретёт форму гигантской гончей-Химеры и доверчиво ткнётся в бок лобастой мордой. Но мир стенал в агонии, разваливался вокруг них пепельным, и какая влюблённость, в самом-то деле?.. Эти сны едва ли считались нормальными, но Мегуми не мог позволить себе психолога, да и не особенно хотел пускать к себе в голову постороннего человека. На острых предметах взгляд он не задерживает дольше положенного? Не задерживает. Останавливаясь у окон, не смотрит задумчиво вниз? Не смотрит. Ну, и всё. Он справится самостоятельно. Всегда справлялся. Ох, ебучие кальцинозы! «Кальций связан с процессами проницаемости клеточных мембран, возбудимости нервно-мышечных приборов, свёртывания крови, регуляции кислотно-основного состояния…» — Подавив зевок, Мегуми бросает учебник на стол и обмякает на стуле. Бесцельно крутится на нём. Он уже находится в общежитие: сегодня доктор Яга работал в первую смену, и из-за занятий Мегуми на работе не был, его подменяла медсестра Аими. Из минусов — меньше зарплата, из плюсов — свободный вечер, который он мог посвятить учёбе. Куда приятнее было бы посвятить его самому себе, но приоритеты Мегуми расставил уже давно. Сначала учёба и долги, уже после — всё остальное. Рядом, развалившись на кровати и свесив ногу в длинном полосатом носке, листает журнал Тодо. Белая футболка едва ли не лопается на могучей раскачанной груди, а журнал в крупных ручищах выглядит сувенирной блестящей открыткой — покачав головой, Мегуми отводит взгляд. Вот уж у кого находилось время на самого себя. У Тодо и режим дня, и правильное питание, и спортзал. И даже девушкой он обзавестись сумел! Сам же Мегуми значительно сдал в форме; он уже не мог вспомнить, когда в последний раз выбирался на улицу не на учёбу или работу, а так, для себя. Гм, может, всё-таки собраться и выйти на пробежку? С другой стороны, спорт мог подождать: Мегуми не представлял, что вписывает в свою жизнь кого-то ещё, так и перед кем красоваться подтянутым телом? А плитка в душевой всё стерпит. Словно подслушав его мысли, Тодо согласно хмыкает и перелистывает страницу. Замирает и тут же восторженно восклицает. С лёгким раздражением Мегуми возвращает к нему взгляд. У него кальцинозы, так-то! И ему не помешала бы тишина. Да и самому Тодо следовало бы вспомнить о своём домашнем задании, но тот полностью увлечён страницами с красотками и явно не готов променять их на скучные чёрно-белые электронограммы. Кто вообще в двадцать первом веке покупает глянцевые журналы? Но Тодо сметал их все. Его письменный стол ломился от журналов и сложенных вчетверо плакатов, две высокие стопки теснились сбоку от него же, и до тех пор, пока журналы не источали странный запах, а страницы не выглядели склеенными, Мегуми терпел их присутствие в комнате. А вообще нет, забудьте, он не хочет знать об этих журналах ни-че-го! — Чё, залип? — вдруг хохочет Тодо, и Мегуми вздрагивает, потерянно моргает. А Тодо тычет пальцем в пышногрудую леди с крашеными рыжими волосами и стразами на скулах, призывно улыбающуюся с обложки. — Не осуждаю, пальчики оближешь, и не только их, скажи? Какой тип девушек тебе нравится? У Мегуми в одночасье обрывается сердце. Вороньё в голове полощет крыльями и вколачивается в виски восторженным многоголосым граем, ладони становятся неприятно влажными, и спина — такая же. Что-то есть в последнем вопросе Тодо, какой-то стальной крюк — и он намертво впивается в межреберье. — Я… — Мегуми коротко сглатывает. Ответить правильно отчего-то кажется очень важным. — Ты же тоже в Магическом техникуме учился до медицинского? Мегуми не рискует, он сворачивает тему, и, к его облегчению, Тодо откладывает журнал и задумчиво смотрит на верхний ярус кровати. Стоп, там плакат девушки в бикини наклеен, прямо под спальным местом Мегуми, серьёзно?! А Тодо хмурится, возит затылком по подушке, как если бы его внезапно настигла головная боль, и с ответом медлит. — Да, было дело, — наконец неуверенно пожимает он плечами. — В Киотском. — Мы как-то виделись с тобой, — осторожно продолжает прощупывать почву Мегуми. — Во время Программы обмена, если я ничего не путаю. Мы… Гм, подрались. — Я победил? — оживляется Тодо и широко улыбается. — Да. — Мегуми сцепляет пальцы в замок. — Ха! — Тот громко хлопает в ладони. — Нет, прости, братишка, тогда я тебя точно не запомнил. А Мегуми качает головой и пятками отталкивается от пола, откатывается назад к столу. Почему-то он оказался у окна, хотя совершенно точно к нему не подъезжал, вот чёрт, может, сегодня лечь спать пораньше? На столе рядом с учебником развешивает пергаментно-жёлтые листья наполовину засохший цветок. Мегуми поджимает губы и в растерянности созерцает беглеца. Цветок благополучно был забыт и им, и Тодо на подоконнике, теперь же красуется на самом видном месте. — Эй, Тодо, — снова зовёт Мегуми и кончиками пальцев аккуратно трогает сухой лист. Сердце бьётся часто-часто, гулко-гулко. — Со мной в техникуме учился парень… То есть я думаю, он учился со мной: каре-красные глаза, крашеные розовые волосы, за словом в карман не лезет. Ты не помнишь, как его звали? — Мехамару, что ли? — чешет лоб Тодо. — Кто-кто? — Лист обламывается, царапает острым кончиком, и Мегуми отдёргивает палец. — А, да не, я не помню. Я и своих-то не помню уже, если честно. Но. — Он пожимает плечами, перекатывается на бок и подпирает ладонью щёку; матрас страдальчески скрипит. — Ты вроде мутил с этим типом, если я ничего не путаю, или с кем-то похожим на него. — Ты же только что сказал, что не запомнил меня. — Сейчас вот вспомнилось. Мегуми пространно наблюдает, как на подушечке пальца наливается красным узкая линия пореза. Вороньё выскабливает череп изнутри, и каждая мысль — о чём-то болезненном, разрезанном, что не склеить в цельную картину, не вымазав руки кровью. Мегуми суёт палец в рот, языком собирает солёное. — Интересно, как там в техникуме сейчас... — Так ваш выпуск последним был, — вдруг делится Тодо, и Мегуми стремительно разворачивается к нему, смотрит во все глаза. — Нет больше Магических техникумов. — А, да… — рассеянно соглашается Мегуми. Вспоминает. — Верно. Вороньё затихает и складывает крылья, предостерегающе щёлкает клювами, цокочет коготками. В висках ломит тяжестью. Мегуми снова зализывает порезанный палец. Чувство вины, необъятное, необъяснимое, наваливается и гнёт к земле — это что-то о выпускном, что-то, о чём он тоже забыл. Может, всё-таки записаться на приём к психологу? — Почему ты переводишься в Киото? — Палец вытерт о штаны, и Мегуми берёт цветок, возвращает на подоконник. Сам прижимается к последнему бедром и складывает руки на груди. — Там живёт Такада, моя девушка. Хочу проводить с ней каждую минуту своего времени! — И под новый страдальческий стон кровати Тодо вскакивает и подходит к Мегуми, вынимает из-под футболки кулон на цепочке. Оу, у него там место ещё оставалось. — Она безупречна! Он открывает кулон, и на одной половинке из-под защитной плёнки с фотографии улыбается миловидная девушка. А на второй половинке — размытое пятно. — А это кто? — хмурится Мегуми. — А, да я уже не помню, фотка давняя, — беспечно отмахивается Тодо и прячет кулон. — Я в раковину его как-то уронил, видимо, водой залил. Наверное, ещё одна фотография моей Такады. — Наверное, — соглашается Мегуми и пытается не думать, что на замытой фотографии, там, где должны находиться волосы, отчётливо просматриваются разводы розового.