Человек с бензиновым лицом

Вечером на городском кладбище тихо. Впрочем, на кладбище и должно быть тихо, невзирая на время суток, на то оно и кладбище. Но сегодня тишина кажется звенящей, тонкой и нервной, как отголосок визга струны за мгновение до её разрыва. Ветер дышит отсыревшей прохладой: вот-вот возобновится морось. Декабрь в этом году слезливый. И Мегуми поднимает воротник куртки, заставляет себя идти дальше. Каждый шаг — как медленный удар сердца, не его, чужого; его собственное частит и тревожится, но с этим уже ничего не сделаешь. Когда твой рацион на семьдесят процентов состоит из кофе и бутербродов, сердце рваться с привязи и должно. Чудо, что не дорвалось с концами. На отдалении шепчутся кронами сакуры, встряхивают рыже-бурыми кудрями, как девушка с обложки журнала Тодо, и перемигиваются глянцевыми пятнами мокрой листвы. Небо — в красно-серых мазках; свежая рана, забитая грязью. Ноги ведут его сами, а Мегуми бесцельно скользит взглядом по могильным камням. У одного он невольно останавливается, задерживает взгляд на имени и дате смерти усопшей. Имя: Курусу Хана. Дата смерти: немногим отличается от тех, когда не стало отчима Сатору и Цумики. Тот же год. Тот же месяц. Два года назад, вскоре после выпускного. Мегуми суёт мгновенно заледеневшие ладони в карманы и возобновляет шаг. Он не помнит этой девушки, но отчего-то знает: она была одной из них, шаманов. Трагично. Совсем юная и уже покоится в земле; наверное, сложись всё иначе, с Цумики она могла бы подружиться. Теперь дружить они могут только на небесах. — Привет, пап, Цумики. — Сквозь ком в горле Мегуми улыбается и останавливается у двух похожих друг на друга надгробий. Он расстёгивает «молнию» и вынимает из-за пазухи тощие букеты, расправляет примятые лепестки и кладёт по одному букету у каждого надгробия. Для отчима Сатору также добавляет упаковку моти, для Цумики — данго с её любимым карамельным соусом. — Как вы тут, не скучаете? Я вот… — Он сбивается, судорожно сглатывает и мотает головой. Выравнивает улыбку. В глазах нестерпимо жжётся. — Скоро сессия, пожелайте мне удачи. Надеюсь, Хаяси-сэнсэй допустит меня: так не хочется на пересдачу, вы бы знали! Но как будто бы в этот раз не проскочу… А у вас как дела? Продолжая монолог, он вынимает пачку влажных салфеток и стирает с камня пыльные следы давних дождевых капель. Давит ногтем и прочищает иероглифы имён. И говорить становится всё тяжелее, ещё тяжелее — держать лицо. Но вот испачканная салфетка скомкана, отправляется в карман, а Мегуми выпрямляется и разглядывает серые безликие плиты. Дождь всё-таки начинается — и камень темнеет росчерками, как карандашными набросками. Совсем скоро от трудов Мегуми не останется и следа; ничего страшного, он придёт снова. Влажных салфеток у него много. Как и скорби. — Ну, мне пора. Рад был повидаться. А вы приглядывайте друг за другом, пока меня нет, ладно? А я… — Голос срывается, и Мегуми всхлипывает, стыдно зажимает глаза ладонью и дышит: глубоко, ровно, на счёт. Свободную руку он сжимает в кулак с силой, так что ногти болезненно врезаются в кожу. — Я со всем справлюсь. Обещаю. С колючим шорохом ветер гонит по дорожке сорванные листья — и никакого другого звука нет. Ответа нет. Ничего. Вечером на городском кладбище тихо. Наконец Мегуми отнимает ладонь от лица, застёгивает куртку и привычно засовывает руки в карманы. Он собирается уйти, оборачивается — и потрясённо замирает. Вороньё, как то, что раз за разом терзает его мысли, расселось на могильных камнях. Окружило его со всех сторон, и куда ни кинь взгляд — натолкнёшься им на лоснящееся оперение и круглые красные глазки. В полнейшей тишине все они смотрят на Мегуми и не мигают. Мегуми задерживает дыхание и не двигается — вороны тоже. Но ветвь сакуры над его головой издаёт треск — от неожиданности он вздрагивает и вздёргивает подбородок, — и ещё одна крупная ворона бьёт крыльями, пересаживается на могильный камень отчима Годжо. Наклоняет голову и с насмешкой, как если бы действительно умела насмехаться, косит на Мегуми глазом. Принимается задиристо клевать камень. А Мегуми замахивается, пытается отогнать её, но она тотчас же хватает клювом его палец. — Ах ты ж сволочь! — шипит он и встряхивает рукой. Ворона же перестаёт терзать надгробие, но теперь пристально, как и все остальные птицы, смотрит на Мегуми; её взгляд — такой же и одновременно совсем другой: осмысленный, знающий. А у Мегуми дыхание перехватывает. — Это же ты… — Он сам не верит, что задаёт вопросы вороне. Но та по-прежнему буравит его взглядом, раскрывает клюв и не издаёт ни звука. Внемлет. — Кто ты? Как мне найти тебя? А ворона вскидывается, полощет крыльями и разражается граем, будто бы торжествующим зловещим смехом. И остальные — подобно волне — подхватывают её крик, и кладбище вскипает рябью чёрных крыльев, щерится клювами и острыми коготками. Оно оживает. Оно оглушительно хохочет, как не должно хохотать обиталище мёртвых. Тревога чешет кожу мурашками, и Мегуми отступает от вороны, прижимает кулаки к груди и затравленно оглядывается. Мелкая морось прекращается. Неожиданно расходятся тучи, и красное солнце льёт на кладбище свой кровавый свет — вороны тотчас же срываются с мест, взмывают в воздух и сотрясают его множественными хлопками крыльев. Даже та, с умным взглядом, следует за ними. На мгновение небо темнеет из-за мельтешения их тел, а воздух уплотняется и звенит, как перед раскатом грома, но Мегуми не страшно. Страшно становится, когда вороны, вместо того чтобы разлететься в разные стороны, рассыпаются пылью. — Нет, подожди! — Он подпрыгивает, тянет руки к своей вороне. — Как мне найти тебя?! Длинное перо срывается с крыла, планирует ему прямо в ладони — и он ловит его. «Сопротивляйся», — процарапывает по коже знакомым голосом из сна, и Мегуми вздрагивает, стискивает в кулаке горсть чёрной пыли. — Чему? Как?! Но ворон больше нет. И услышанное слово кажется не более чем ещё одной насмешкой, шелестом листьев, который он сгоряча принял за ответ. Мегуми размыкает ладонь — и пыль превращается в ничто. С громко стучащим сердцем, тем не менее чувствуя себя полным идиотом, он складывает руки в печать и заламывает пальцы. Он был шаманом и обладал врождённой техникой, не так ли? Почему же он больше её не использует? Почему даже не задумывается об этом? Тень пса тянется по земле и лобастой мордой ложится на могильный камень Годжо, мгновение, и она распахивает красный глаз, лязгает зубами. Мегуми размыкает печать и отшатывается, напряжённо хмурится. Сердце продолжает рваться с привязи. Воздуха вокруг — ни на глоток. По иероглифам имени Сатору Годжо теперь пролегает глубокая трещина, формой похожая на отпечаток собачьей пасти.