Человек с бензиновым лицом

От воды тянет грязной сыростью, прелыми листьями и прохладой, но последней Мегуми не чувствует: он продрог, но намного, намного раньше. И никак не может согреться. Пальцы левой руки одеревенели, их покалывает, а рукав вымок от крови; даже сквозь кровь ощущаются остаточные запахи бензина и гари — это Ёродзу порезала его, там, на заправке. Побег дался им нелегко, но у них получилось. Это не спасение. Отсрочка. Мегуми роняет голову и устало трёт лоб. Сколько они ещё продержатся? Месяц? Неделю? Едва ли. Боль в руке перекрывается другой, тугой, давящей, и он отвлекается от гнетущих мыслей. Слабо морщится. Чужие руки умело, с долей необходимого хладнокровия, обматывают его рану обрезком тканевой ленты, которую Мегуми обнаружил по пути к лодочной станции. Прокипятить эту ленту хотя бы, но некогда. А бинты кончились два дня назад. — Он погиб, — тускло констатирует Мегуми. Его спутник хранит молчание. — Сатору Годжо, он… — Мегуми спотыкается на звучании родного имени, сглатывает ком в горле и продолжает. Прежний тремор возвращается, и гласные скрежещут, как струны неисправного инструмента. Это всё о нём: неисправный, сломавший самого себя. И издающий фальшивую ноту. — Он не мог погибнуть! Я должен быть рядом с ним, должен сражаться, а я!.. Он выдёргивает руку из хватки, и край ленты соскальзывает с запястья, обнажает глубокий порез. — Он хотел, чтобы ты жил, — спокойно говорит спутник и ловит руку Мегуми, терпеливо начинает сначала. — Поэтому ты здесь. Поэтому мы здесь. — Думал ли я, что когда-нибудь Цумики… — Мегуми давится словами, дышит через рот и коротко жмурится. — Что то, что забрало её, скажет, что папы больше нет? Она смеялась. Ты слышал? Цумики смеялась, когда говорила об этом: ей показалось это забавным. — Соберись. — Пальцы намеренно давят на рану, и Мегуми передёргивает от боли. — Это не она: лишь её оболочка. Твоя сестра мертва уже давно. Мне… жаль. Мегуми съёживается. Свободной ладонью накрывает лицо и замолкает; дышит сквозь пальцы, трудно, с надрывом, как если бы пытался задушить самого себя. На какое-то время воцаряется тишина, но она неполная. С начала восстания проклятий она никогда не бывала полной. На отдалении тихо скрипят лодки, шуршит вода — и ничего. Ничего не осталось от прежнего мира, кроме тесной будки и грязного пола, который они выстлали найденными газетами. Каждый день хуже предыдущего. Каждая новость хуже предыдущей. Так больше продолжаться не может. — Тебе лучше уйти. — Это то, чего Мегуми никогда бы не желал, и то, чего боялся; но он должен это произнести. Не для спутника. Для самого себя. Для своей изжелта-серой совести, которую уже ничем не очистить. — Ты принесёшь больше пользы на передовой. Я не настолько ценен, чтобы из-за меня… — Замолчи. — Спутник мигает глазами, и его лицо, подёрнутое бензиновой плёнкой, кривится. — Какой смысл во всём, если в итоге тебя схватят? Ради этого Сатору Годжо отдал свою жизнь? Чтобы ты сдался?! Сам знаешь: мы проиграем, если не сможем надёжно тебя спрятать. — Нет-нет. — А Мегуми протестующе вскидывается и мотает головой. Его бьёт крупной дрожью. Его лицо горит. Он почти завидует Цумики: уничтоженной, стёртой чужой личностью. Для неё всё закончилось. А для него — только начинается. — Говорю же: я не настолько ценен. Я… мог ошибиться. Что, если я правда ошибся? Из-за него. — Но ты же сам сказал, что твоя техника… — Пообещай мне кое-что. — А Мегуми перехватывает его за руки, заглядывает в светящиеся глаза в окружении многоцветных перламутровых разводов. — Что не отвернёшься от меня несмотря ни на что. — Конечно. — Улыбка спутника широкая, а лицо колеблется рябью, отдаёт лилово-зелёным по контуру. Мегуми хочет сказать больше, но слова сбиваются в горле, и дышать становится совсем невмоготу. Он не привык к признаниям. Сейчас для них не время — а будет ли оно? Его спутник продолжает улыбаться. Проблеск зубов делается шире. Красные глаза вспыхивают ярче, со странным затаённым восторгом, и Мегуми отшатывается назад. Но будка тесная даже для одного, а их — двое. Их — двое. Что-то в этом есть, что-то глубокое и болезненное, как сломанная заноза, но Мегуми не может сфокусироваться. Перед глазами расплываются пятна бензина. — Конечно, — повторяет спутник и, закрепив узел ленты, тянет Мегуми к себе. А Мегуми жмурится и позволяет поцелую случиться. О, вот бы умереть от остановки сердца! Потому что ни от чувства вины, ни от стыда не получилось: он знает, он проверял, — и вот же, до сих пор жив. В отличие от Цумики, в отличие от папы Сатору. Его спутник тоже умрёт, если останется с ним. — У меня есть идея, как избавить тебя от преследователей раз и навсегда, — шепчет ему в губы спутник. — Но она тебе не понравится. — Какая?.. Шаги снаружи разбивают короткий миг, а лента на предплечье подозрительно нагревается. — Фушигуро Мегуми! Подойди. — Блядь, только не снова! — шипит Мегуми, когда лента стягивает руку и буквально выволакивает его наружу.

***

— Блядь! — Мегуми просыпается от ощущения чужих рук на своих плечах и тотчас же ударяет противника кулаком. — Блядь! — А это уже Тодо отдёргивает руки и хватается за разбитый нос, соскакивает с лестницы. — Ты ебанутый?! Время видел вообще? Хватит орать! А Мегуми спешно выпутывается из одеяла: оно как будто душит его, складками забивает лицо, давит на горло, — и он отбрасывает его к ногам. Выдыхает. Нервно ерошит волосы, трогает концы: похоже, пора постричься. И наконец свешивается вниз, смотрит на Тодо. — Прости. — Да пошёл ты. — Тот отмахивается свободной рукой и, подхватив полотенце, уходит в душевую. Мегуми же в изнеможении падает на подушку и вынимает телефон, видит пять тридцать утра и едва ли удивляется. К счастью, сегодня воскресенье, занятий нет. Но во вторую смену ему нужно быть в клинике — поспать ещё можно. Однако сон не идёт. И перед Тодо надо бы ещё раз извиниться. Так что Мегуми перекатывается на бок и, придумав себе занятие, вбивает в поисковик «проклятия», «Магический техникум» — и ничего не находит. Неудивительно, впрочем: информация наверняка засекреченная, — но Мегуми нужны списки выпускников его года. Он хочет найти этого парня. Хочет узнать, что с ним случилось и почему тот раз за разом составляет ему компанию в реалистичных кошмарах. Мегуми не знает, что скажет ему, и не представляет, что хочет услышать в ответ. А если тот забыл его, как Тодо забыл своих однокурсников? Как и Мегуми забыл своих? Шелест воды не стихает, и Тодо в ближайшие десять минут он, похоже, не дождётся. Так что телефон отправляется под подушку, а Мегуми возвращает одеяло, накрывается им с головой и вновь пытается уснуть. Нужно наведаться в техникум самостоятельно и посмотреть, что от него осталось. Попытаться поднять архивы. Должно же остаться хоть что-то. Хоть что-то… На месте Магического техникума Мегуми обнаруживает строящееся кладбище. И здесь кладбище, ну надо же! Дурнота подкатывает к горлу, а ладони неприятно увлажняются, и Мегуми послушно отходит, когда один из рабочих машет ему рукой, мол, прочь, ребёнок. Он уже давно не ребёнок, ему двадцать один, но он не спорит. Обходит стройплощадку по периметру и прикипает к другому рабочему. — Здесь раньше была религиозная школа, — выдаёт он заранее заготовленную ложь. — Не знаете, что с ней случилось? — Не знаю, — рявкает грузный мужчина и вытирает раскрасневшийся лоб перчаткой. От него пахнет потом и свежевскопанной землёй. — Может, она куда-то переехала? Или остались архивы? — Мегуми не двигается с места. — Или, может, вам знаком кто-то, у кого есть информация? — Пацан. Не мельтеши, а. Громоздкая техника тускло блестит металлом — так мог бы блестеть навесной замок на тайне, которая поддаваться отказывается; но если есть замок, значит, должен быть и ключ. Сегодня приходится уйти ни с чем. Однако время до смены ещё есть, так что Мегуми роняет себя на лавку в парке, бесцельно вертит телефон в руках. А потом срывается с места и несётся в сторону метро. Придумал! Во время всего пути до кладбища Янака, того, где покоятся отчим и Цумики, Мегуми испытывает тревожное волнение и переминается с ноги на ногу. Та знакомая-незнакомая девочка, Курусу Хана, может дать ему подсказку — он надеется, что она даст подсказку, потому что иначе придётся снова расспрашивать Тодо, а Мегуми не то чтобы был в восторге от общения с ним. На этот раз вороны не облепляют могильные камни, не являют себя и никак не препятствуют, и Мегуми без труда находит нужный. Он вбивает в телефон фамилию, имя и дату рождения девочки. Как у любого подростка, у неё должны иметься соцсети, да, сейчас опустевшие и заброшенные, но Мегуми интересовали не её последние посты, а возможные контакты близких, друзей, родственников. Он может как-то связаться с ними, бесчестно притвориться её знакомым и… И ничего. Чистый лист. За девятнадцать лет жизни Курусу Хана не оставила цифрового следа. Но как же так?.. Он проверяет снова, вводит уже дату её смерти и предсказуемо ничего не обнаруживает. Так не бывает. И тем не менее Курусу Ханы как будто никогда не существовало в этом мире; виски начинает знакомо ломить, в голове — копошиться растревоженное вороньё. Мегуми рассеянно благодарит Курусу Хану за помощь и идёт к могилам близких. — Сегодня я с пустыми руками, простите, — нервно улыбается он и, тотчас же собравшись, вбивает в поисковик Фушигуро Цумики. — Не волнуйтесь, у меня всё хорошо, просто хочу кое-что проверить. Проверка результата не даёт: Цумики также словно бы стёрта бесследно. А Мегуми беспомощно опускает телефон и смотрит на надгробие отца — и застывает. Трещина, которую вчера он видел собственными глазами, создал собственной техникой, исчезла. Рисунок камня странный, как смазанный, как если бы влажной кистью вымочили контур картины и пририсовали недостающее. И Мегуми отшатывается, крепко сжимает телефон, будто бы готовясь к драке, и свободной рукой расстёгивает куртку. Холод мгновенно забивается под распахнутые полы, теснится к одежде и глубже — почти касается кожи ледяными губами. Ощущение по какой-то причине знакомое. Мегуми запрокидывает голову: вокруг него разливается безмятежность — мягким маслом плавятся облака, сакуры лениво перешёптываются кронами, и нет проклятий, нет шаманов, а воспоминания о них аккуратно подтёрты чьей-то невидимой рукой. Мысль, острая и пронзительная, пробивает насквозь — а реален ли этот мир? Есть только один человек, способный дать ответ на этот вопрос. «Сопротивляйся», — словно бы выждав нужный момент, шепчет он на ухо, а Мегуми ахает и подскакивает, резко оборачивается — и никого не видит. Он трёт шею там, где кожи эфемерно касался голос. Ещё один ледяной поцелуй. Ещё один, ещё один… Двое. Их — двое. Он хмурится, передёргивает плечами и из памяти вынимает занозу; из сна, который видел накануне: «их — двое». И неожиданно вспоминает: Курусу Хана заключала контракт с Ангелом, их было двое в одном теле. Вот откуда это имя кажется ему знакомым. И тот парень с розовыми волосами, их тоже было двое в одном теле. И второй — отнюдь не ангел, но также согласился сотрудничать. Тодо упоминал, что Мегуми встречался с одним из них — с кем? В груди ворочается застарелая вина, громоздкий неудобный камень, который он носит в себе два года — или дольше. Это снова что-то о выпускном, о чём-то, о чём он предпочёл бы наглухо забыть, но до конца так и не сумел. Внутреннее вороньё стихает, рассаживается на проводах его натянутых нервов и ждёт. Мегуми смотрит в телефон. Ему пора на смену, и лучше бы прийти пораньше, подготовить кабинет и тщательно проверить расходники, иначе директор Яга будет негодовать. То есть доктор, доктор Яга будет негодовать. Мегуми трёт лицо — на кончиках пальцев полосами рисуются красные следы. Из носа идёт кровь.