Slow Burn

Первые дни после пробуждения слились в одно мутное марево. Сокка то просыпался, то проваливался обратно в сон, и граница между явью и забытьём была такой же зыбкой, как отражение луны в дворцовом пруду, который он смутно помнил по одному из прошлых визитов. Целители приходили и уходили — безликие фигуры в бордовых одеждах, от которых пахло травами и чем-то спиртовым. Они меняли повязки, щупали пульс, вливали в него горькие отвары и переговаривались между собой на языке, который Сокка понимал через слово. Хуже всего было ощущение полной беспомощности. Он, Сокка — воин, стратег, правая рука вождя Южного племени, — не мог даже перевернуться на другой бок без посторонней помощи. Правая сторона тела горела огнём при малейшем движении, рёбра ныли, а голова начинала кружиться, стоило приподнять её над подушкой дольше чем на минуту. Его кормили с ложки — с ложки, будто младенца! — и каждый раз он стискивал зубы от унижения, но терпел. Потому что выбора не было. И сквозь всё это марево проходил Зуко. Он появлялся каждый день. Иногда утром, до восхода солнца — тогда Сокка просыпался от тихого скрипа двери и различал в полутьме знакомую фигуру. Иногда вечером, когда за окном уже густели сумерки, а на столике у кровати зажигали масляную лампу. Зуко садился в то же кресло — видимо, его так и оставили у постели, — и они говорили. Или молчали. Или Зуко читал вслух. Вот это было самым странным. На третий день — или на четвёртый? Сокка сбился со счёта — Зуко вошёл в комнату не с пустыми руками. В одной руке он держал свиток, перевязанный синим шнурком, в другой — чашку с чем-то дымящимся. — Это что? — спросил Сокка, косясь на свиток. — Надеюсь, не государственные указы? Не хочу умирать от скуки. — Это «Хроники Тёплого моря», — ответил Зуко, опускаясь в кресло. Он выглядел чуть лучше, чем в день пробуждения Сокки: волосы были прибраны, под глазами всё ещё темнели круги, но уже не такие глубокие. — Эпос. Очень старый. Мне его читали в детстве, до... — он осёкся, но тут же продолжил, — до всего. — Ты пришёл читать мне сказки на ночь? — Сокка попытался ухмыльнуться, но ухмылка вышла жалкой: мышцы лица всё ещё не слушались до конца. — Во-первых, сейчас день, — спокойно возразил Зуко. — Во-вторых, это не сказки. Это эпическая поэма, ей три тысячи лет. И в-третьих, — он чуть нахмурился, отчего шрам стал заметнее, — врачи сказали, что тебе нужен покой. А ты, насколько я тебя знаю, в покое лежать не умеешь. Начинаешь думать. А когда ты думаешь, ты начинаешь психовать. Сокка приоткрыл рот, чтобы возразить, и закрыл обратно. Возразить было нечего: он действительно лежал, смотрел в потолок и медленно сходил с ума от бездействия. Каждая минута тянулась бесконечно, и мысли крутились по одному и тому же кругу. Засада на горной дороге. Крики. Арбалетный болт — он даже не заметил, откуда он прилетел, просто вдруг сложился пополам от удара под рёбра. И потом — темнота. Десять дней темноты. — Ладно, — сдался он. — Читай свои хроники. Зуко кивнул, развязал шнурок и развернул свиток. И начал читать. У него был хороший голос для чтения вслух — Сокка понял это не сразу, а где-то к середине первой песни. Низкий, ровный, с чуть заметной хрипотцой, когда строчки становились особенно длинными. Он правильно держал паузы, менял интонацию для прямой речи и даже, кажется, слегка краснел на особенно пафосных моментах. Сокка лежал, закрыв глаза, и слушал. Боль в боку становилась чуть тише, когда он сосредотачивался на голосе. История оказалась про моряка, который отправился в плавание к Тёплому морю, чтобы найти лекарство для умирающей возлюбленной. По пути он сражался с духами, терял корабль и команду, а в конце — в конце поэма обрывалась на полуслове, потому что окончание было утеряно. Сокка так возмутился, что попытался сесть на кровати — и тут же зашипел от боли. — Как это нет окончания?! — прохрипел он, падая обратно на подушки. — Три тысячи лет, и никто не дописал?! Он нашёл лекарство? Она выжила? Зуко аккуратно свернул свиток, и в уголках его губ мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Никто не знает. Мой дядя говорил, что именно это и делает поэму великой: каждый слушатель дописывает финал сам. — Твой дядя — философ. А я простой воин, мне нужны ответы! — Ты не простой воин, — возразил Зуко. — Ты главный стратег Южного племени, изобретатель подводных лодок и человек, который придумал, как сбить целый флот дирижаблей. Ты можешь придумать конец для поэмы. — Хорошо. Моряк нашёл лекарство. Она выжила. Они поженились и открыли чайную лавку. — Чайную лавку? — В честь твоего дяди. Он бы оценил. Зуко фыркнул и покачал головой, но улыбка стала заметнее. Сокка смотрел на него и думал: вот таким — с улыбкой, с расслабленными плечами, с искрами смеха в глазах — Зуко бывает слишком редко. Почти никогда. Лорд Огня всегда ходил с прямой спиной и непроницаемым лицом, а здесь, в тишине этой комнаты, он позволял себе быть другим. — Ты принесёшь ещё что-нибудь завтра? — спросил Сокка, и его голос прозвучал более уязвимо, чем он хотел. Зуко посмотрел на него — долгим, странным взглядом, который Сокка не смог расшифровать. — Да. У меня целая библиотека. Ты даже не представляешь, какая. — Тогда до завтра? — До завтра. Зуко встал, поправил сползшее одеяло — быстрым, почти машинальным движением, будто делал это уже сотню раз, — и вышел. Сокка проводил его взглядом. Дверь закрылась. Комната опустела. Но запах остался. Тот самый, который преследовал Сокку с их первой встречи у Южного полюса: сандаловое дерево, дым, что-то острое и свежее одновременно. Запах Зуко. Сокка не разбирался в парфюмерии, но этот запах он мог бы узнать из тысячи. «Странно, — подумал он, засыпая. — Я никогда не запоминал запахи других людей. Почему его — запомнил?» Ответа не было. Только шум дождя за окном и тёплое, размытое чувство в груди.

***

На следующий день Зуко пришёл снова. И через день. И через день. Это стало ритуалом. Сокка просыпался, терпел утренние процедуры целителей, съедал безвкусную рисовую кашу (диета для выздоравливающих, будь она проклята), а потом ждал. Ждал скрипа двери, ждал шагов, ждал знакомого: «Не спишь?» — хотя ответ был очевиден. Зуко приносил свитки. Они прочитали «Хроники Тёплого моря» до конца — Сокка всё-таки придумал окончание, которое Зуко назвал «возмутительно жизнеутверждающим». Потом был сборник легенд про Аватаров прошлого, который Сокка постоянно перебивал, потому что знал детали, неизвестные авторам. Потом — трактат по военной стратегии, от которого они оба плевались и спорили до хрипоты. — Тут написано, что лобовая атака предпочтительнее фланговой при численном превосходстве! — возмущался Сокка. — Это же глупость! Ты теряешь людей просто так! — Это написано двести лет назад! — защищался Зуко. — Тогда по-другому воевали! — И поэтому вы проиграли Ба Синг Се! — Мы взяли Ба Синг Се! — Через сто лет! А могли бы раньше, если бы продумали нормальную стратегию! Они кричали друг на друга так, что целительница, зашедшая сменить повязки, испуганно замерла на пороге. Сокка, заметив её, осёкся и расхохотался. Зуко, красный от возмущения, тоже замолчал и вдруг улыбнулся — широко, открыто, так, что у Сокки на секунду перехватило дыхание. — Мы закончили, — сказал Зуко целительнице, возвращая лицу привычное выражение. — Прошу, делайте свою работу. Вечером, оставшись один, Сокка долго лежал без сна. Он думал о том, как Зуко улыбнулся. О том, как лучи закатного солнца упали на его лицо и сделали шрам не уродством, а частью картины — как мазок кисти на старом полотне. О том, что он, Сокка, кажется, начал ждать этих визитов больше, чем улучшения собственного здоровья. «Я просто скучаю по общению, — сказал он себе. — Лежать целыми днями — с ума сойдёшь». Но это было не всё. И он знал это. На седьмой день — Сокка уже точно считал — произошло сразу два важных события. Во-первых, целители разрешили ему сидеть в кровати. Не просто приподниматься на подушках, а сидеть прямо, свесив ноги, целых пятнадцать минут. Для Сокки это была победа, ради которой он чуть не расплакался прямо перед строгой старухой-целительницей. Во-вторых, Зуко не пришёл. Сокка прождал его всё утро. Потом — день. Потом — вечер. Солнце за окном переместилось с востока на запад, тени удлинились, слуги зажгли лампы и принесли ужин. Зуко не было. Сокка съел кашу, не чувствуя вкуса. Откинулся на подушки и уставился в потолок. «Занят, наверное. Он Лорд Огня. У него тысяча дел. Не может же он вечно сидеть с больным придурком из Южного племени». Логика работала безупречно. Но внутри что-то всё равно ныло — не в боку, а глубже, под рёбрами слева. Сокка узнал это чувство. Он испытывал его однажды, когда Юи выбрала луну вместо него. Только тогда всё было ясно и понятно: он любил Юи, Юи не могла быть с ним. А сейчас что? Он не любит Зуко. Зуко — его друг. Друг, который читает ему эпические поэмы и поправляет одеяло. Друг, который сидел у его постели десять дней. Друг, который... «Стоп, — сказал себе Сокка. — Не думай об этом». Он закрыл глаза и попытался уснуть. Сон не шёл. Дверь скрипнула далеко за полночь. Сокка мгновенно проснулся — за годы войны он научился просыпаться от малейшего звука. В проёме стоял Зуко, и выглядел он хуже, чем в день пробуждения Сокки. Волосы растрёпаны, на скуле — свежая царапина, туника надорвана на плече. — Прости, — сказал он хрипло. — Я не хотел будить. Просто... хотел убедиться, что ты в порядке. — Что случилось?! — Сокка снова попытался сесть, и на этот раз адреналин пересилил боль. — Нападение на восточную верфь, — Зуко прошёл в комнату и тяжело опустился в кресло. — Остатки «новых озайцев». Думали, мы их разгромили после суда, но... — он махнул рукой и поморщился. — Ты сам ходил в бой? — А кто ещё? Это была ночная вылазка. Я не мог отправлять солдат одних. — Ты — Лорд Огня! — Сокка сам не заметил, как повысил голос. — У тебя есть генералы! Есть гвардия! Ты не должен... — Я не мог сидеть во дворце и ждать! — перебил его Зуко. Его глаза сверкнули в полутьме. — Я не могу больше сидеть и ждать, понимаешь?! Я всю жизнь ждал! Ждал отца, ждал приказа, ждал чести, ждал прощения! Я больше не могу! Он замолчал, тяжело дыша. Сокка смотрел на него во все глаза. Таким он Зуко ещё не видел: не гневным, не раздражённым, а отчаянным. Доведённым до предела. — Иди сюда, — сказал он тихо. — Что? — Иди сюда, говорю. Зуко недоверчиво поднялся с кресла и подошёл к кровати. Сокка, превозмогая боль в боку, протянул руку и схватил его за запястье. Просто взял и держал. Запястье было тёплым, напряжённым, с бешено бьющимся пульсом. — Ты не один, — сказал Сокка. — Ты слышишь? Ты больше не один. У тебя есть генералы, гвардия и советники. У тебя есть Аанг, и Катара, и Тоф. У тебя есть я. Зуко замер. Потом его плечи — жёсткие, каменные — начали опускаться. Медленно, будто он не верил, что может расслабиться. — Ты ранен, — прошептал он. — Я должен тебя защищать, а не наоборот. — Кто сказал эту глупость? — Это не глупость! Ты чуть не умер! — И ты сидел у моей постели десять дней. Думаешь, я не знаю, что такое защита? Зуко опустил голову. Его ладонь повернулась в руке Сокки, и их пальцы переплелись — случайно, само собой. Никто не прокомментировал это. Никто не отдёрнул руку. — Оставайся, — сказал Сокка. — Поспи в кресле. Или прикажи принести вторую кровать. Завтра утром я хочу услышать, как ты разгромил этих придурков на верфи. — Разгромил, — пробормотал Зуко. — Полностью. Я же всё-таки маг Огня. — Вот и отлично. А теперь спи. Зуко кивнул и откинулся в кресле, не разжимая пальцев. Через минуту его дыхание выровнялось. Сокка лежал и смотрел на их переплетённые руки — смуглые пальцы Зуко и его собственные, чуть более тёмные. Ладонь к ладони. Тепло к теплу. «Друзья, — напомнил он себе. — Мы просто друзья. Друзья держатся за руки, когда им страшно. Это нормально». Но сердце колотилось сильнее, чем должно было. И пахло в комнате сандаловым деревом и дымом — так, что хотелось вдыхать глубже.