Slow Burn

Прошло ещё две недели, прежде чем Сокке разрешили вставать. Две недели, наполненные странной, почти семейной рутиной: целители с горькими отварами по утрам, Зуко с книгой по вечерам, а между ними — долгие, пустые часы, которые Сокка заполнял разглядыванием трещин на потолке. Он выучил эти трещины наизусть. Вот эта, длинная и изогнутая, напоминала хребет дракона. Вот эта, с тремя ответвлениями, — вилы. А вот эта, над самым окном, была похожа на вопросительный знак. Очень уместно. Вопросов у Сокки накопилось много, а ответов не было ни одного. Главный вопрос — Зуко. Нет, не так. Все вопросы, так или иначе, возвращались к Зуко. Почему он сидит у постели почти каждый вечер, хотя у него государство, советники и гора бумаг, которые он сам сравнивал с драконьим хвостом — бесконечные и опасные? Почему читает вслух древние поэмы с выражением, как актёр, и краснеет, когда Сокка это замечает? Почему помнит, что Сокка любит имбирный чай с мёдом, но без сахара, и следит, чтобы слуги не путали? Почему в его голосе появляется особенная, низкая нота, когда он спрашивает «как ты себя чувствуешь», — нота, которую Сокка не слышал ни в одном из его разговоров с послами, генералами или даже с Аангом? И самый назойливый вопрос — почему Сокку это вообще волнует? Ну сидит человек. Ну читает книжки. Ну заботится. Друзья для этого и нужны, разве нет? Катара бы тоже сидела, если бы не была на Южном полюсе с Аангом. Тоф — хотя от Тоф заботы было бы маловато, она бы скорее сказала «не умирай, придурок» и пошла тренироваться. Но Зуко... Зуко — это другое. Сокка чувствовал это «другое» где-то под рёбрами, слева, где по всем анатомическим картам должно было находиться сердце. Но пока не мог — или не хотел — облечь это чувство в слова. Сегодня целительница — та самая, с седым пучком и голосом, способным командовать армией, — разрешила первую прогулку. «Десять минут, не больше. С тростью. Если закружится голова — сразу садись. Если упадёшь — я тебя лично привяжу к кровати ещё на месяц». Сокка закивал и, едва она вышла, откинул одеяло. Ноги тряслись как у новорождённого оленёнка. Правая сторона всё ещё тянула при каждом шаге, там, где розовый шрам от арбалетного болта ещё не до конца загрубел. Но это было терпимо. Почти не больно. Скорее — память о боли, которая уже прошла. Он взял трость, которую принесли слуги, — красное дерево с резной рукоятью в виде головы дракона, слишком красивая для больничного инвентаря, — и, прихрамывая, вышел в коридор. Зуко ждал за дверью. Сокка замер на пороге. Зуко стоял, прислонившись плечом к стене, скрестив руки на груди. Выглядел он так, будто ждал уже давно: пальцы выбивали дробь по предплечью, а в волосах — выбившаяся прядь, которую он обычно заправлял за ухо, но сейчас, кажется, забыл. — Ты что здесь делаешь? — спросил Сокка. — Жду. — Заметно. Зачем? — Целители сказали, тебе нужна компания. На случай если ты решишь упасть лицом в фонтан. — Зуко оттолкнулся от стены. — Я как раз был свободен. — Ты никогда не бываешь свободен. У тебя совет, послы, куча дел. Ты сам жаловался вчера, что губернатор Кейджи прислал четвёртую петицию. — Пятую. Но я всё равно её не читал. — В уголках губ Зуко мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Я отменил утренние приёмы. Сказал, что у меня дипломатическая встреча. — С кем? — С тобой. Ты представитель Южного племени. Технически это правда. — Технически. Ты становишься мастером отговорок. — Я учился у Аанга. Он уклонялся от обязанностей аватара первые сто лет своей жизни. Сокка фыркнул и покачал головой. В другое время он бы развил тему — они могли пикироваться часами, это был их способ общения, — но сейчас он слишком сосредоточился на том, чтобы не упасть. Первые шаги давались трудно. Они пошли по коридору медленно. Сокка хромал, опираясь на трость, и проклинал свою слабость. Зуко шагал рядом — близко, но не вплотную. Ровно на таком расстоянии, чтобы успеть подхватить, если что, но не нарушать личное пространство. Сокку это расстояние раздражало. Не то чтобы он хотел, чтобы Зуко шёл с ним под руку, — это было бы нелепо. Но что-то в этом выверенном зазоре, в этой аккуратной полосе воздуха между их плечами, казалось неправильным. Искусственным. Как будто Зуко специально держался от него подальше — но при этом не хотел отпускать совсем. Они прошли через анфиладу комнат, украшенных гобеленами с драконами и резными панелями из красного дерева. Сокка глазел по сторонам: он уже бывал во дворце раньше, но всегда по делу — переговоры, советы, встречи, — и никогда не рассматривал его как дом. Теперь, когда он жил здесь, дворец начал приобретать черты обжитого пространства. Вот здесь, за углом, была кухня, откуда по утрам пахло рисом и специями. Вот здесь — библиотека, куда Зуко уходил за свитками. А здесь — дверь в сад, которую Зуко сейчас толкнул плечом, пропуская Сокку вперёд. Тёплый воздух ударил в лицо, и Сокка замер. Сад был огромен. Он раскинулся на склоне холма, спускаясь террасами к морю, и внизу, за каменной балюстрадой, синела вода — бесконечная, искрящаяся под утренним солнцем. Вишни уже отцветали, роняя лепестки на дорожки розовым снегом. Огненные лилии — алые, с золотыми сердцевинами — горели на клумбах, как маленькие костры. Вдоль дорожек росли кусты с тяжёлыми белыми цветами, от которых пахло так сладко, что кружилась голова. И повсюду — камень: замшелые ступени, балюстрады, увитые плющом, старый фонтан с мозаикой из драконов. — Это любимое место моей мамы, — сказал Зуко. Его голос стал тише, мягче. — Она сажала эти вишни, когда я был маленьким. Говорила, что цветы чувствуют руки того, кто их посадил, и цветут только для него. Сокка повернулся и посмотрел на него. Зуко стоял, глядя на вишни, и его лицо было открытым и грустным — таким Сокка его раньше не видел. Перед ним стоял просто парень, который помнил, как мама водила его за руку по этим самым дорожкам. — Ты скучаешь по ней? — спросил Сокка. — Каждый день. — Зуко сглотнул. — Знаешь, что самое странное? Я почти не помню её лица. Только детали: улыбку, запах... Она пахла жасмином. Но когда пытаюсь представить её целиком — как будто смотришь на отражение в воде. Вроде видишь очертания, а деталей не разобрать. Сокка кивнул. У него было так же. Его мама — та, что пекла лепёшки и громко смеялась, запрокидывая голову, — тоже ускользала из памяти. От неё остались ощущения: тепло ладоней, интонация колыбельной, запах морской соли в волосах. А лицо — лицо стёрлось. — Я помню только голос, — сказал он. — И руки. И песню. — Какую? — Про морского духа, который влюбился в луну. Я пытался вспомнить её много раз, но не смог. Она была длинная, на несколько куплетов. А у меня в голове только пара строчек. — У меня такая же история. — Зуко чуть усмехнулся — невесело, скорее задумчиво. — Мама пела про дракона, который потерял свой огонь. Я помню каждое слово. А лицо — нет. Они пошли дальше по дорожке, и Сокка чувствовал, как между ними возникает что-то новое — не неловкость, а скорее хрупкость, как будто они оба достали из сундуков что-то старое и пыльное и теперь рассматривали при свете дня. Они дошли до скамьи у фонтана, и Сокка сел с облегчением — ноги гудели от усталости. Зуко сел рядом, на этот раз чуть ближе, чем обычно. Их плечи почти соприкасались. — Расскажи про неё, — попросил Зуко. — Про маму. Если хочешь, конечно. Я не настаиваю. Сокка хотел. Странно — он почти никогда не говорил о маме, даже с Катарой. Но сейчас, в этом саду, рядом с Зуко, слова пошли сами. Он рассказывал долго. О том, как мама сжигала первую партию лепёшек каждое утро — не потому что не умела, а потому что отвлекалась на разговоры с соседкой. О том, как учила его завязывать морские узлы, хотя он был ещё слишком мал, чтобы их запомнить, — «но руки запомнили», добавил он, и Зуко кивнул, как будто понял. О том, как она пела «Песню морского духа» — ту самую, которую Сокка теперь не мог вспомнить, — и от её голоса становилось тепло даже в самую холодную ночь. — Красиво, — сказал Зуко, когда он закончил. — То, что ты рассказал. И то, что помнишь. У меня меньше воспоминаний, но те, что есть, я перебираю, как чётки. — Чётки? — Ну, знаешь, у монахов бывают. Перебираешь бусины, повторяешь мантру. У меня вместо бусин — воспоминания. Как она смеялась. Как гладила меня по голове. Как пела. Я повторяю их, чтобы не забыть. Сокка задумался над этим образом. Он представил Зуко — подростка, только что изгнанного, с уродливым шрамом на пол-лица, — сидящего где-то на холодном берегу и перебирающего в памяти бусины-воспоминания. От этой картины что-то сжалось в груди. — Теперь я тоже буду так делать, — сказал он. — Перебирать. Чтобы не забыть. Зуко повернулся и посмотрел на него. Их взгляды встретились, и что-то между ними произошло — не вспышка, не удар, а скорее долгий, протяжный звон, как от колокольчика в тишине. Сокка заметил, что у Зуко в глазах есть золотые крапинки — крошечные, как искры, — и что его ресницы длиннее, чем кажутся на первый взгляд. Заметил, что он закусил губу — привычка, которую Зуко приобрёл за годы самоконтроля. Заметил, что между бровями залегла тонкая морщинка — напряжения, страха или чего-то ещё. — У тебя на тунике нитка, — сказал Зуко. — Что? — Нитка. На плече. Торчит. — Он протянул руку и снял невидимую нитку с плеча Сокки. Движение было быстрым, деловитым, но пальцы чуть задержались на ткани — на долю секунды дольше, чем требовалось. — Спасибо, — сказал Сокка. — Не за что. Не могу допустить, чтобы представитель Южного племени ходил по моему дворцу в неряшливом виде. Это уронит честь нации. — Голос Зуко был саркастичным, почти насмешливым, но уголки губ дрогнули. — Технически это моя личная честь, а не нации. — Технически ты здесь как дипломат. Так что нации. — Ты невыносим. — Я в курсе. Они посидели ещё немного, глядя на фонтан. Сокка думал о том, как странно устроен мир: ещё два месяца назад он был в Южном племени, планировал дипломатическую миссию и ни о чём таком не думал. А теперь сидит в саду Лорда Огня и разговаривает с ним о мёртвых матерях, и это кажется самым естественным занятием на свете. — Нам пора, — сказал Зуко, поднимаясь. — Целители сказали — десять минут. Если ты пересидишь, они меня казнят. — Они не могут казнить Лорда Огня. — Поверь, эта женщина может всё. — Он протянул Сокке руку, помогая подняться. Ладонь была горячей и чуть шершавой, и Сокка обратил внимание на то, какие у Зуко длинные пальцы. Красивые, несмотря на мозоли. «Или благодаря», — подумал он и тут же одёрнул себя. — Спасибо, — сказал он, отпуская руку. — Всегда пожалуйста. — Зуко сунул руки в рукава и пошёл чуть впереди, показывая дорогу. Обратно они шли быстрее — Сокка уже приноровился к трости и почти не хромал. Зуко молчал, но это было другое молчание — не напряжённое, а задумчивое. Он пару раз бросал короткие взгляды на Сокку и тут же отводил глаза, когда тот замечал. — Что? — спросил Сокка на третий раз. — Ничего. Просто смотрю, не упадёшь ли ты. — Не упаду. Я воин. У меня отличное равновесие. — Ага. Именно поэтому ты споткнулся о порог, когда выходил из комнаты. — Это был не порог! Там половица скрипнула! — Да-да, конечно. Они дошли до комнаты, и Зуко остановился у двери, явно не собираясь заходить. — Вечером приду, — сказал он. — Если хочешь. Можем дочитать поэму. Там осталось три песни. — Хочу, — ответил Сокка быстрее, чем успел подумать. — Тогда до вечера. — Зуко помедлил, будто хотел сказать что-то ещё, но передумал. — Отдыхай. И не снимай повязку, целительница будет проверять. — Слушаюсь, Лорд Огня. — Идиот, — бросил Зуко через плечо, но в его голосе не было злости. Только усталость и что-то ещё, тёплое, невысказанное. Когда дверь закрылась, Сокка лёг на кровать и уставился в потолок. Трещина-дракон смотрела на него сверху. Трещина-вилы, трещина-вопросительный знак. Он смотрел на них и думал. Зуко помнит, какой чай он любит. Зуко отменил приёмы, чтобы погулять с ним по саду. Зуко говорит о мёртвых матерях так, как не говорит ни с кем, кроме, может быть, Айро. Зуко касается его плеча, снимая невидимую нитку, и его пальцы задерживаются на долю секунды дольше, чем нужно. Что всё это значит? Дружба? Забота? Одиночество — Зуко одинок, и Сокка это знал, и, может быть, он просто тянулся к любому, кто готов слушать? Он перевернулся на бок и закрыл глаза. «Не сегодня. Подумаю об этом завтра». Но мысли не уходили. И где-то глубоко внутри, под слоями сомнений и привычных отговорок, зародилось крошечное, пугливое ощущение — даже не мысль, а тень мысли, предчувствие. Оно было тёплым, как ладонь Зуко, и таким же мимолётным.