Питер на выдохе

Хёнджин с самого утра чувствует себя так, будто на сердце кто-то положил тяжёлую гирю. Сообщение, отправленное наспех накануне вечером, всё ещё висит у него в тг, и он каждые пять минут открывает чат проверить, прочитал ли его Феликс? Но галочки упрямо остаются серыми, и онлайн-тишина давит сильнее любых слов. Хёнджин злится на себя за нетерпение, но пальцы всё равно тянутся к экрану. Смахивает ленту, снова и снова открывает чат, как будто от этого что-то изменится. Абсурд! Ему должно быть плевать, а он зациклился как пацан, которому не перезвонили после первого свидания. Хотя с ним такого никогда не случалось, но ощущение сейчас именно такое. Глупое. Работа сегодня — халтура на фасаде: вместе со знакомым он штукатурит старую стену. Серая смесь липнет к пальцам, одежда вся в пятнах, а осеннее солнце жжёт спину и хоть немного отвлекает от мыслей. Но стоит телефону завибрировать в кармане, как сердце делает кульбит. Хёнджин чуть не роняет его с высоты третьего этажа, когда видит знакомый номер на экране. «Могу завтра вечером. В шесть удобно?» Резкий толчок внутри, словно кто-то нажал на скрытую пружину. Хёнджин так дёргается, что ошмёток штукатурки срывается со шпателя и летит вниз, плюхаясь прямо перед прохожей с сумками. Женщина отборно ругается матом, но он даже не замечает. Глаза снова и снова цепляются за текст. Кажется, это не сообщение, а долгожданная частота, на которую вдруг настроился весь его внутренний приёмник. Вечером. Завтра. Смысловой пластырь для собственной совести он находит мгновенно: «Ну а что, пусть попробует без меня! Сгорит ещё к чёрту со своей плитой. Лучше я сделаю нормально». Так безопаснее и проще объяснить самому себе, почему он согласился. Он же мастер со звездочкой, а не дилетант какой. Хенджин быстро печатает: «Да, буду». И ещё дольше не может оторваться от экрана, пока две серые галочки не окрашиваются в зелёный. Теперь можно выдохнуть. Вечером, возвращаясь домой, он поднимается на крышу. Ветер уже совсем холодный, в воздухе пахнет сыростью и листвой ближайших клëнов. Хенджин садится на бетонный край, привычно свесив ноги, и оглядывается на мансарду. Там горит свет. Тёплый и домашний. От этого вдруг становится теплее и ему самому, будто парень всё же поверил ему и включил лампу, не боясь короткого замыкания. Доверился его рукам. Хёнджин позволяет себе лёгкую, едва заметную улыбку. Приятно. Он достаёт смятую пачку шоколадного «Собрания», закуривает. В наушниках включается Ассаи — «До встречи через тысячи лет», и всё сразу уходит куда-то на второй план. Перед глазами остаются лишь редкие огни, мерцающие, как далёкие сигналы с другой планеты. В музыке звучит легкая тоска, и некий голос издалека говорит с ним сквозь годы напрямую. Внутри вдруг появляется нежданное тепло, потому что кто-то далекий и родной обещает, что встреча их всё равно случится, даже если ждать её тысячи лет. Раньше, будучи мальчишкой, он верил в подобное, но сейчас — лишь изредка и украдкой от самого себя. Дым растворяется в сумерках сентября, а Хёнджин сидит неподвижно, слушает и чувствует, как внутри оттаивает. Маленький кусочек льда в груди откалывается, превращается в воду, и эта талая вода впервые за долгое время наполняет его изнутри. Она тянется рекой к его светлым глазам, и он закрывает их, позволяя себе просто быть здесь, на крыше, вместе с городом, вместе с музыкой, вместе с этим тёплым светом мансарды рядом. Сейчас, в этом моменте, он не чувствует себя одиноким, и это ему нравится. *** На следующий день к вечеру Хенджин снова роется в шкафу, но уже без лишней суеты. Надевает чистую белую футболку по фигуре, те же любимые потëртые джинсы. Уж что-что, а шмотки красивые он любит. А выглядеть прилично перед другими — тем более. Хотя бы этому бабушка его научила. Он берёт сумку с инструментами и проверяет всё дважды. Стоит подойти к знакомой двери, как внутри тут же просыпается волнение, но Хёнджин проглатывает его, расправляет плечи, будто собирается не в квартиру войти, а на ринг. Кнопка звонка щёлкает под пальцем, и почти сразу дверь открывается. Феликс сегодня совсем другой. Светлая свободная рубашка, рукава закатаны выше локтей, волосы собраны в пучок, а на макушке небрежно торчат очки. В его образе есть что-то по-домашнему элегантное, словно он готовился к этому вечеру иначе, чем к обычному дню. Хёнджин понимает, что его взгляд слишком долго блуждает по парню, и, чтобы быстро одёрнуть себя, он прикусывает щёку изнутри. — Здравствуй… те, — Феликс говорит спокойно, чуть смягчая паузу, и отходит в сторону, пропуская мастера по вызову внутрь. — Здоров, — коротко бросает Хёнджин, намеренно пряча глаза, будто игнорируя это подчеркнутое «вы». Церемонии ни к чему. Комната выглядит так же: книги, новые ветки в банке, котёнок на полке. Но Хенджин всё равно оглядывается, пытаясь выискать что-то новое. И находит: рядом со стопкой книг лежит раскрытая толстая тетрадь с заметками. Рядом с ней — пачка мармеладных мишек. Ну кто бы сомневался в том, что обладатели брелоков-цыплят любят подобные сладости. — Не буду мешать, — коротко басит Феликс и опускается за стол, будто растворяясь в привычной обстановке. Парень берёт ручку, делает пометки в тетради. Рубашка слегка сползает с плеч, оголяя острые шейные позвонки, и Хенджин замечает, что она сильно велика владельцу. Или это сам Феликс слишком худой. Хёнджин ловит себя на мысли, что Чан тогда был прав: «в нём веса дай бог», но вроде и «хилым» его не назовешь. Хенджин наблюдает за парнем урывками, и сразу в голову приходит вопрос: каково это — вот так сидеть дома и учиться? Каково это — жить тихо, без вечной гонки и мордобоя? Перед глазами всплывают его девять классов, шумное ПТУ, стрелки, драки и крыши, по которым он прыгал, пока бабушка седела раньше времени. Вечно бежал, доказывал, ломился туда, куда нельзя. А сейчас перед ним человек из другой, параллельной вселенной, где всё держится не на кулаках, а на страницах книг и мармеладных мишках. И ведь существуют же такие... — Нужна помощь? — Феликс не поднимает головы, но Хёнджин отчётливо понимает, что тот ощущает его взгляд. Он вздрагивает, будто его застукали. Тянется к затылку, взъерошивает отросшие волосы и хмыкает, пряча привычную усмешку. — А что, готов даже от своих книжек оторваться? — Если надо, — спокойно откликается Феликс, продолжая писать, рождая в тишине шорох шариковой ручки о бумагу. И этот его тон сбивает Хёнджина. Внутри снова щёлкает знакомая пружина, и он быстро, почти грубо бросает плоскогубцы на полку, качая головой. — Нет уж, сиди, читай. Феликс замирает на секунду, шорох ручки исчезает. — Я на филфаке учусь, — вдруг говорит, как будто поясняя, чем он так сильно занят. — Пишу диплом заранее. Хёнджин на секунду останавливается. Филфак? Диплом? Слова звучат слишком чуждо. А потом просыпается привычная насмешка — защитный рефлекс. Уголок губ поднимается, и он бурчит, не поднимая глаз от проводов: — Ну, пока есть филологи, у меня точно всегда будет работа, — выходит немного хрипло. — Кто-то же должен чинить ваши проводки. В комнате становится совсем тихо, но в этой тишине возникает лёгкое движение. Губ. Феликс чуть улыбается, глядя в книгу. Хёнджин не видит этой улыбки, но точно знает, что она есть. И от этого сердце в груди начинает стучать сильнее, будто хочет выдать его с головой. Но он игнорирует его и идёт заниматься делом. Через несколько часов всё наконец встаёт на свои места. Плита оживает: лампочка на панели горит ровно, без перебоев, запаха гари больше нет. Хёнджин выдыхает и с каким-то странным облегчением вытирает руки о тряпку. — Всё. Попробуй. Феликс приходит на кухню, чуть склонив голову набок и глядя на плиту, будто сам не верит, что эта старая техника снова работает. На его лице появляется мягкое удивление, такое искреннее, что Хёнджин на секунду забывает отвести взгляд от россыпи веснушек, которые в свете лампы становятся ярче. — Кофе? — предлагает Феликс, и его брови чуть приподнимаются, как у ребёнка, которому вдруг пришло в голову простое, но важное решение. Хотя на ребёнка он, конечно же, не тянет. Взрослый, взгляд слишком серьёзный, но в этот момент в нём проскальзывает лёгкость. — С молоком, — Хёнджин кивает почти автоматически, а потом неловко добавляет: — Если можно. Хенджин идет складывать инструменты и слышит, как заскрипела старая дверь и загремела турка. Всё складывается в сумку одно за другим, пока взгляд вдруг не цепляется за ту самую тетрадь с закладками на столе. Толстая, исписанная до краёв, оставленная прямо на виду. Любопытство тянет Хенджина за руку, будто у него нет воли. Он поддаётся и заглядывает. Сначала видит сплошной текст: аккуратный почерк, ровные строчки, полустёртые слова на полях. Кажется, какие-то наброски к дипломной работе. Но между сухими заметками вдруг в глаза бросается чужая фраза, написанная торопливо, наискось — будто автор не хотел это писать, но всё же не удержался. «Иногда люди встречаются так внезапно, что сам момент становится искрой. И ты не знаешь: это начало или уже конец. Отвести взгляд невозможно, как невозможно и подойти ближе. Грустный парадокс». Хёнджин застывает над страницей. Сердце отзывается слишком сильно, будто это написано не про кого-то чужого, а про... Про их странную встречу на крыше, про взгляды, которые невозможно вынести и ещё труднее отпустить. Он отдёргивает руку и быстро захлопывает тетрадь, словно она обожгла его. Но внутри остаётся ощущение, похожее на задетую струну, которая теперь будет звенеть, даже если он попытается её заглушить. Зачем он только смотрел? С кухни доносится запах молотого кофе и тихий звук ложки о стенки турки. Но в следующую секунду снова ощущается запах гари. И это уже не проводка... — Ты издеваешься? — рявкает Хенджин, заходя на кухню. Феликс стоит с кружками. Он каким-то образом умудрился пролить молоко прямо на включённую конфорку. Оно зашипело и дало едкий запах. — Я… — начинает рассеянно Феликс. — Сядь, — перебивает Хёнджин и отбирает у него кружки. — Ты на этой кухне, как на минном поле! — Так ведь... — пытается возражать парень, который ещё хочет объяснить своё пролитое молоко. — Сядь, говорю, — уже тише говорит Хёнджин и твердо добавляет: — Я сам. Он оттирает плиту, наливает новую воду и ставит турку. Движения уверенные, но немного резкие. И почему-то даже это — варить кофе — даётся ему легче, чем выдерживать безрукость Феликса. Хотя ему самому не нравится, что любое их взаимодействие заканчивается тем, что он выходит из себя. Минут через пять они уже сидят за столом друг напротив друга. Кофе горячий, Феликс разбавляет его молоком, как просил Хёнджин, и аромат наполняет комнату, растягивая паузу между ними. Хёнджин делает глоток и чувствует, как внутри ещё горят слова, выхваченные из тетради: «Иногда люди встречаются так внезапно, что сам момент становится искрой…» Они сверлят его изнутри, не дают покоя. От этого становится душно, кислорода не хватает, но виду Хенджин не подаёт: сидит и старается держать привычную маску, пока Феликс держит кружку обеими руками и спокойно смотрит на него. Не нагло в упор, а как-то мягко и внимательно. Так разглядывают картину, которую хотят понять, а не оценить. И это выбивает Хёнджина сильнее, чем прямой вызов. Так странно сидеть с этим парнем за одним столом, когда ещё недавно он грозился его побить. Но Феликс словно стирает эти границы, молчит о прошлом недоразумении, будто его никогда и не было. Хёнджин все же дёргается и отставляет кружку. — Чё? — У тебя лицо такое… — Феликс чуть склоняет голову, и его голос звучит ровно, без тени насмешки, — как будто ты всё время сражаешься. Даже сейчас. Хёнджин замирает. Внутри знакомая пружина сжимается до боли, потому что попали прямо в точку. Какого черта? Он вдруг сам не понимает, что ему надо от этого странного парня: почему Хенджин приходит сюда снова и снова, зачем разглядывает его книги, гладит покалеченных плюшевых котов и почему так злится на себя, когда ловит на себе этот взгляд? — Хватит, — резко бросает он, чуть запрокидывая голову, толкается языком в щеку, будто пытаясь выглядеть круче, чем он есть. — Я работу доделал, на сегодня всё. Остальное на неделе. Он встает, идет собираться, словно хочет спрятаться за каждым предметом, за любым действием, лишь бы не оставаться наедине с тем, что Феликс в нём только что увидел. Внутри всё ноет, как будто его застукали без брони. А Феликс молчит, и именно эта мягкая тишина сдавливает в тисках сильнее, чем любые слова. — Сколько? — спрашивает Феликс, когда Хёнджин уже шнурует кроссовки. — Полторы, — Хёнджин не думает, отвечает слишком быстро. Феликс чуть приподнимает брови, но не спорит. Легко улыбается, так открыто, словно Хёнджин только что выдал добрую шутку, хотя тот с трудом держит лицо. — Я всё сказал. Перевод прилетает сразу. На экране высвечивается редкое имя, и почему-то оно бьёт сильнее любого удара. Хёнджин прячет телефон в карман, как нож, которым случайно можно порезаться. — Спасибо, — тихо говорит Феликс. Он подходит к двери и открывает её сам. На этот раз он словно берёт на себя то, что раньше делал Хёнджин, и от этого внутри сжимает ещё сильнее. Едва Хёнджин переступает порог, позади раздаётся тихое: — Подожди. Он останавливается, но не оборачивается. Сил нет смотреть. — Что ещё? — Можно я… буду иногда сидеть на твоей крыше? Фраза звучит без тени издевки — так просто и серьёзно. Так, будто это действительно важно. Хёнджин ощущает, как по спине пробегает холодок. Разрешить — значит впустить в свой мир кого-то. Не разрешить — выглядеть как ребенок, который считает, что песочница принадлежит ему, а не управляющей компании. — Делай, как хочешь, — выдавливает он и уходит, гулко отбивая ритм шагов в пустоте подъезда. *** Почти неделя прошла с того дня, как Хёнджин захлопнул за собой дверь мансарды. Снаружи жизнь текла ровно и привычно: он доделывал ремонт у бабушки, выполнял мелкие дела. Но внутри его всё чаще настигало тяжёлое ощущение пустоты, как если бы из груди вырезали что-то важное. Эта тишина внутри была для него новой. Хенджину всё чаще приходила мысль: любопытно было бы снова заглянуть в жизнь того странного парня. Неплохо, в принципе, иметь среди знакомых такую диковинку. К тому же и пацаны время от времени о нём спрашивали... Но Феликс больше не писал. Его силуэта не было видно на крыше, и от этого каждый вечер казался особенно пустым. Хёнджин начинал верить, что своим порывистым уходом захлопнул все двери. Он больше не предлагал помощь, не искал повода встретиться. Лишь таскал за собой горечь, с каждым днём тяжелее притворяясь, что ему всё равно. Сегодня днём ему позвонили и предложили новый заказ: бар неподалёку собирались открыть к середине следующей недели, и хозяева были в панике. Проводка в подсобках барахлила, а света толком не было. Хёнджин, едва выслушав, согласился. Платили хорошо, а работы впрок не бывает. К тому же, он давно обещал подтянуть Чана к делу, и случай оказался как раз подходящим. Бар оказался именно таким, каким Хёнджин и ожидал: снаружи облупившиеся стены, дешёвый неон над входом, публика будет та ещё, судя по расположению. Но хозяева суетились так, будто готовили к открытию лучший клуб города. Хёнджин только усмехнулся: деньги не пахнут, платят — и прекрасно. Они с Чаном спокойно возились в подсобке, таскали кабель, закручивали розетки. Всё шло по плану, пока Хёнджин не вышел за инструментом в коридор и едва не врезался в кого-то. В руках — аккуратно сложенная форма и ксерокопия меню. Волосы собраны, на лице лёгкое недоумение прыгает по веснушкам, зелёная парка расстегнута. На секунду дыхание сбилось. "Феликс!" — Ты здесь откуда? — слова сами срываются с губ Хёнджина. — Привет? — Феликс приподнимает брови, скорее удивлённый, чем смущённый. Дверь рядом открывается, выглядывает хозяйка бара, торопливо поправляя волосы. — Феликс, тогда в четверг! — Да-да, хорошо, — кивает он, словно это его обычная среда обитания. У Хёнджина внутри неприятно тянет. Он понимает: кажется, Феликс будет работать здесь. Не успевает он подумать о том, что подобное заведение сильно не подходит такому аккуратному ботанику, как вдруг из подсобки выходит Чан. Он вытирает руки о тряпку, ищет глазами Хёнджина и вдруг замирает, узнав парня рядом. — О! Здарова! Как жизнь? — радостно кидает он, словно встретил старого знакомого. Хёнджин хмурится. Ему совсем не нравится, что Чан заговорил с Феликсом, ещё меньше, что тот отвечает так же без лишнего напряжения. Внутри всё протестует: этот парень не из их мира, не из их дворовых тусовок, и уж точно он не должен много дышать с ними одним воздухом. Но Чан улыбается шире, хлопает Феликса по плечу, будто они давно знакомы: — Слушай, давай как-нибудь подтягивайся к нам! Норм ребята все! Ты ж недавно на Ваське? Феликс открывает рот, чтобы ответить, но тут же слышит резкий голос рядом: — Чан. Помолчи. Хёнджин стоит — руки в карманах, глаза сосредоточены. В его голосе звучит жёсткость, и Чан удивлённо смотрит на него, будто не понимает, с чего вдруг такая реакция. Феликс же просто опускает взгляд на форму в своих руках, а на его лице снова та самая спокойная, почти непроницаемая маска. Чан не сразу врубается, что сказал не то, и, как обычно, начинает подначивать: — Да ладно тебе, Джин, чё ты сразу? Чел нормальный, чего такого? — он показывает на Феликса, а потом ухмыляется. — Или ты боишься, что он тебя перепьёт? Чан смеётся громко, на весь коридор. Феликс лишь сдерживает улыбку и косится на Хенджина, выжидая его ответа. Но Хёнджину не смешно. В груди неприятно давит, будто кто-то ладонью прижал сердце. Ему тошно от самого факта: Феликс стоит рядом, слушает этот бред и, кажется — сейчас увидит его насквозь. — Сказал же, хватит, — голос звучит низко. Чан наконец улавливает, что друг серьёзен, и замолкает, но на лице всё равно играют смешки. А Феликс… Феликс будто и не заметил этого напряжения. — Я пойду, увидимся, — он легко улыбается, чуть кивает обоим и ещё раз говорит хозяйке, что в четверг точно будет на смене. Исчезает за дверью, словно его здесь и не было. Хёнджин провожает его взглядом и сам не понимает, зачем. Хотел, чтобы остался? Или чтобы ушёл быстрее? Ответа нет. Только пустота и колючее раздражение. — Ну, и че ты его пугаешь? — скептически тянет Чан. — Надо знать, с кем живем рядом. Хенджин отмахивается, мол, без него разберется, а внутри: "Зато Феликсу не обязательно знать, с кем он живёт рядом". Когда работа подходит к концу, хозяйка бара благодарит их за скорость и старание и, между делом, вручает Чану пластиковую карту. — Вот с четверга по воскресенье — скидка на весь алкоголь для своих. Приходите как гости, будем рады! Чан сразу радостно поднимает карту, словно выиграл приз. — О, вот это я понимаю! Недорогой вискарик обеспечен! Хёнджин берёт карту машинально, даже не глядя на неё. Он точно знает: использовать её он не собирается. В этом баре будет слишком тесно.

***

Сентябрь пришёл резко: лето даже и не пыталось сделать вид, что задерживается. Утро субботы выдалось прохладным, за окном серело, но в бабушкиной квартире всё ещё было по-летнему тепло и уютно. Пахло запечёнными яблоками, старым деревом и чем-то родным, чего Хёнджин не находил больше нигде. Он только что доел любимый десерт детства и сидел на кухонном диване, пережевывая ленивые мысли, и смотрел, как бабушка листает большой альбом в тяжёлой тёмной обложке. Феликс так и не написал. Неделя заканчивалась, а в их скудном чате — тишина. Хёнджин не был из тех, кто навязывается, он не собирался больше писать первым. И всё же ловил себя на том, что рука периодически тянется к экрану, мысли зацикливаются, а внутри неприятно свербит: а вдруг он и правда задел его своей резкостью? Вдруг этот парень наконец обиделся? И от этой мысли Хенджина передёргивало. Становилось тошно, и он по привычке злился сразу на всё: на себя, на Феликса и заодно на весь мир. «Да пошло оно. Зачем он мне вообще сдался? Ну написал он что-то в своей тетради, мне какое дело?» Ответов на вопросы не было — лишь тупой комок раздражения, который никуда не девался, а, наоборот, становился больше. Раньше такие, как Феликс, в жизни Хенджина не появлялись — возможно, именно поэтому он не может выбросить этого парня из мыслей? — Смотри, — голос бабушки развеял его туманные мысли. Она аккуратно раскрыла страницу и провела пальцами по глянцу. — Мама твоя. Хёнджин моргнул, стряхнув навязчивый образ, и уставился в альбом. На фото — совсем ещё молодая женщина с мягкой улыбкой и кистью в руках. На другом снимке та же улыбка, только на руках ребёнок, совсем крошка. Рядом, в кармашках альбома, лежат детские аппликации: цветные мозаики из обрезков бумаги, кое-где уже выцветшие. В груди давит, и Хенджин пытается вытянуть из памяти то, что осталось от мамы: запах краски, смех, тёплые пальцы, липкие от клея бумажки, кухонный стол, усыпанный обрывками. И как он, совсем мелкий, складывал эти кусочки вместе с ней в картинки. — Такая красивая была, — сказала бабушка тихо, как будто сама себе. — И теперь ты… Он поднимает взгляд на бабушку. — Что я? — нахмурился, не понимая. — Такой же красавец, — бабушка щелкает пальцем по его щеке, и в её глазах мелькает та самая искорка, что всегда умела обезоружить внука. Хёнджин отводит глаза, прячет смущение за неловкой ухмылкой. Ему непривычно и тепло от этих слов, но тут же сильно хочется спрятать это чувство подальше под привычной маской. — Перестань, ба. Мужчина должен быть чуть-чуть крисивее обезьяны. — Ну вот ты как хочешь, — бабушка усмехается, — а лицом ты вышел. И точка. Когда Хёнджин уже собирается уходить, взгляд цепляется за зеркало в прихожей. И сколько бы бабушка ни твердила про его «красивое лицо», отражение упорно показывает усталого парня с кругами под глазами. «Красавец, ага». Смешно и нелепо. Он криво усмехается, а в голове вдруг вспыхивает воспоминание о чужом взгляде спокойных и внимательных глаз Феликса. Того самого взгляда, когда он сидел напротив и смотрел слишком прямо. Так, будто видел в Хёнджине больше, чем тот хотел бы показать. И строчки из тетради, прожигающие дыру внутри него. Хенджин старается не думать, не цепляться… но каждый раз, вспоминая, ему почему-то хочется чего-то, что он даже не может описать. Телефон пиликает, когда он выходит на улицу. Сообщение от Чана: «Вечером сбор. Идём в этот новый бар. Надо пользоваться привилегией! Приходи». Хёнджин сразу отвечает короткое «нет». Сегодня ему не нужен алкоголь. Он чувствует, что тусовка будет лишь тусклой подделкой под то чувство, которого он жаждет на самом деле. Ему хочется расправить крылья, вырваться из своих цикличных размышлений, а для этого нужно идти туда, где воздух чище и пахнет свободой. Заброшенное недостроенное здание на Кировском заводе встречает его пустотой и эхом. Здесь никого сегодня. Ветер свищет сквозь выбитые окна, сухая трава шуршит под подошвой чёрно-белых Nike. Хёнджин поднимается наверх, снимает куртку и с наслаждением потягивается, разминая руки и плечи. Долго не ждет, сразу намечает маршрут и делает вдох. Разгон. Прыжок через первый пролом. Холодный кирпич режет ладони, но тело летит, мгновенно находя баланс. Хенджин хищно улыбается, сразу улавливая чувство облегчения в груди. И это ощущение можно сравнить только с выдохом. Ни алкоголь, ни сигареты, ни смех компании, ни драка, ни даже музыка не могут компенсировать его. Это его личный наркотик, позволяющий ему стать зверем, выпустить все эмоции и словить долгожданную тишину. Он бежит. Крыша соседнего здания чуть дрожит под ногами. Резкий толчок, и тело вновь летит вперёд. Мгновение, где нет ни прошлого, ни будущего, только бесконечное «сейчас», свежий воздух и взволнованное сердце, ударяющее в рёбра так, что гул отдаётся в голове. Впереди него амбициозная цель — стена. Высокая, ровная и гладкая, никто ещё из ребят не смог её взять, и Хенджин хочет быть первым, кому это удастся. Сегодня он не отступит… Толчок. Ладонь цепляется за уступ в холодном бетоне, но пальцы срываются. Падение вниз, и колени режет боль. Шипение вырывается из груди, но злость только раздувает огонь. Он снова идёт. Снова разгон и рывок вверх… и снова вниз. Камни под ногами летят в стороны, дыхание рвётся из горла, мышцы ноют, но он поднимается ещё и ещё. Каждый раз — это как война с самим собой. Каждый удар о стену как плевок в лицо всему, что держит его внизу. И чем больнее телу, тем сильнее в нём просыпается упрямство. Эта стена сегодня — как весь его грёбаный мир. Час он штурмует её, пока подушечки пальцев не стираются в кровь, но всё без толку. Силы уходят, а стена так и стоит неприступной. Хёнджин садится на холодный бетонный блок рядом, вытирает пот со лба и достаёт телефон, который пиликнул минуту назад. Новое уведомление: видео от Чана. На экране шум, свет, музыка. Чан и пацаны уже в ударе: ржут, машут в камеру, кто-то орёт песню, кто-то спотыкается о стул. — Джин! — орёт Чан прямо в объектив. — Да где ты? Без тебя скука смертная! Давай к нам! Хёнджин только мотает головой. Через минуту раздаётся звонок. Гул музыки бьёт прямо в динамик. — Можешь не пить, просто приходи. Кстати, — добавляет Чан, — тот чел, которого ты недолюбил, тут прикольные коктейли делает! Хёнджин зависает. «Тот чел». Сердце подпрыгивает в груди. «Феликс?» В трубке раздаются крики, шум и какая-то возня рядом с Чаном. — О, тут потасовка намечается у бара… — и связь обрывается. Хёнджин сидит на бетонном блоке, уставившись во всё ещё неприступную стену. — Потасовка?.. В груди моментально поднимается ураган из неконтролируемой тревоги. Под рёбрами ворочается липкий ком, а из-под кожи что-то рвётся наружу. Он быстро хватает вещи и уходит. Метро встречает его холодным светом и равнодушным гулом. Кажется, ещё немного, и он сорвётся бежать по стенам, лишь бы быстрее. Эскалатор тянется слишком медленно. Хёнджин перепрыгивает через две ступени разом, на него оборачиваются пассажиры, звучит сухое предупреждение по громкой связи, но ему плевать. Внутри всё пылает. Неясно почему, но стоило ему услышать «потасовка у бара», как какой-то старый боевой инстинкт сразу ведёт Хенджина туда и не спрашивает разрешения, не даёт времени на раздумья. Хенджин обещает себе только одно: заглянуть одним глазом, оценить обстановку. Посмотреть, что там происходит, и всё. Никаких игр. Никакого алкоголя. Никакого больше, к чертовой матери, «Феликса»! Шаги всё ускоряются, а сердце бьётся в висках так, будто впереди не бар, а всё та же стена, которую он обязан сегодня взять любой ценой. Заведение светится тёплыми огнями, витрины блестят, изнутри гремит музыка. На улице толпятся люди: кто-то курит, кто-то смеётся — суббота в самом разгаре. Хёнджин тянет дверь. Тяжёлый металл поддаётся, и на него обрушивается запах дешёвого алкоголя, сладкого пара и чужой разгорячённой кожи. Музыка качает пол, ритм бьёт прямо в грудь. Внутри всё кипит, как в адском котле. Люди теснятся у стойки, шумят за столиками, танцуют — всё сливается в единый хаос. Хёнджин ищет глазами не Чана, не остальных. Его серые глаза сразу выхватывают из пестрой толпы знакомую белую макушку за барной стойкой. Сердце гулко срывается вниз. «Нашёл же место, где работать!» — злость вспыхивает в нем острее, чем хотелось бы. За стойкой трое барменов. И среди них — Феликс, обладатель недописанного диплома и отсутствия навыков в варке кофе. Чёрная рубашка с закатанными рукавами, волосы собраны в хвост, лицо сосредоточенное, но спокойное. Руки двигаются быстро, ловко, он будто родился за этой стойкой. А со стороны не скажешь… Напротив него — толпа девушек. Они переглядываются, смеются, что-то спрашивают у блондина. Феликс отвечает, улыбаясь той самой улыбкой, которую каждой из них хочется вырезать из реальности и превратить в огромный плакат на стене. Девушки визжат от восторга, толкают друг друга локтями, а Хенджина эта картина почему-то больно колет. Он мчался сюда, словно от этого зависела жизнь… Ему казалось, что случись здесь что-то, и такому тонкому, не от мира сего парню сразу придет конец. А оказывается, Феликс отлично справляется без него. Не просто справляется, а блистает. А Хёнджин?.. Он стоит в стороне, весь как сжатый кулак из нервов и злости, сам себе чужой. Он мечтал в детстве о младшем брате и сейчас вдруг понял, что, наверняка, почувствовал бы, если бы тот больше в нём не нуждался… Или бред, и не это он чувствует? Он замечает бокалы в руках девушек, их блестящие от алкоголя глаза. Конечно. Улыбчивый, милый, аккуратный — такие всегда в центре внимания, потому что их выбирают. И они выбирают из лучших в ответ — для любви или дружбы. Далеко не таких, как Хенджин. О чем вообще его мысли? Стоп! — О! Бро! — хлопок по плечу. Чан красный от выпивки, но всё такой же довольный, как и всегда. — Я думал, ты вообще не придёшь! — На минуту зашёл, — бурчит Хёнджин, отводя взгляд от бара. — Не обольщайся. Он сканирует зал. Слишком много подвыпивших мужиков: лица злые, глаза мутные. Ни охраны, ни фейсконтроля. Если что-то вспыхнет — будет мясо. И теперь ясно, почему этот бар трещит по швам: алкоголь стоит вдвое дешевле, чем где угодно рядом. Лёгкий способ отхватить быстрый кураж. Простой заработок на не самом качественном пойле. Чан не замечает мрачности друга и тянет его вперёд, к самой стойке.Толпа девчонок шумит, цепляется локтями, но Чан проталкивается, наконец облокачивается на бар и кричит: — Феликс! Я привёл Джина. Ему тоже надо выпить! На долю секунды Феликс отвлекается от работы и поднимает взгляд. Он смотрит на Хенджина, чуть улыбается и приветственно кивает. У Хёнджина тут же внутри всё идёт наперекосяк. Он внезапно для самого себя теряется, не знает, что сказать, и в итоге выдает новую базу: — Я не пью, — сразу прячет глаза под козырьком чёрной кепки. Чан смотрит на него так, будто Хенджин только что сказал, что стал монахом. — Ты?! Не пьёшь?! Ты же… — друг осекается, встречаясь со светло-серыми глазами, которые тут же пустили опасные молнии. Он быстро замолкает, но в глазах читается шок. Ведь Чан слишком хорошо помнит, как редко, но метко Хёнджин напивается. Особенно после виски, который ему противопоказан, потому что после него всегда всё заканчивается чёрными провалами в памяти и странными историями. Феликс не вмешивается в эту немую сцену. Он мягко улыбается одними губами и, открывая холодильник, достаёт бутылку нефильтрованного бельгийского крафтового пива в стекле. Лёгкое движение, и крышка отлетает в сторону. — Тогда так, — он ставит бутылку перед Хёнджином и коротко встречается с ним глазами. — Это подарок. — С хуя ли? — вырывается у Хёнджина. Он отлично знает цену этой бутылки. И понимает, что просто так такие вещи не дарят. — За помощь, — отвечает Феликс спокойно. — С плитой и проводкой. И кофе. Хёнджин замирает. Он не ожидал подобного. Да и внутри что-то странно теплеет от того, что Феликс угадал его вкус в алкоголе. Можно сказать, точно в цель попал, в самое сердце. Но так просто взять подарок — не в стиле Хенджина. — Ты мне уже заплатил, — говорит с вызовом. Феликс улыбается, умиленно приподнимая и сводя аккуратные брови. — Просто возьми. Я уже открыл. Хёнджин чувствует, как на секунду хочется улыбнуться в ответ от такого знака внимания, но удерживает лицо. Он же Хенджин! Отводит взгляд, чуть поднимает козырёк кепки, берёт бутылку и делает глоток. — Я ещё не доделал работу, — бросает хмуро. Вроде как повод напомнить о себе. Феликс хочет что-то ответить на это, но к стойке подваливает пьяный тип и, пошатываясь, бьёт ладонью по барной поверхности. — Налей мне чё-нить! Феликс делает это машинально. Его коллега принимает оплату, а сам он двигается так спокойно, будто привык к этому хаосу и сильно буйные и пьяные его не пугают. Хёнджин решает не мешать и отходит к Чану и остальным. Садится сначала спиной к стойке, но не выдерживает. Спина чешется от того, что он не видит, что происходит у бара. — Поменяйся местами со мной, — говорит он другому парню. Звучит безапелляционно. Тот смеётся, но пересаживается. Теперь Хёнджин видит всё. И не может перестать смотреть. Время движется к двум ночи. Но ему не весело. Он только и делает, что следит, как девчонки снова и снова наклоняются к стойке, смеются и крутятся около Феликса. И в голове у Хёнджина вертится: что он вообще делает здесь такой весь из себя правильный, аккуратный, со своими книгами и дипломом? Что он потерял среди этой шушары и пьяной толпы? Неужели не нашлось другой работы? Или девчонок цеплять больше негде? Ну да, желающих увидеть брелок на его шопере сегодня слишком много… — Тоже мне, — делает глоток. — Цыпа, блять… Снова раздражение. Но больше всего бесит то, что он понимает: у него нет права злиться, ведь этот парень ему, по сути, никто. Даже не друг. Был бы другом — другое дело. Да только Хенджину кажется, что с его навыками общения и управления гневом дружба ему уже не светит. Алкоголь всегда тянет его в сторону смелых размышлений. Стоит выпить пару глотков, и в голове вспыхивают вопросы, которые в трезвости он бы безжалостно в себе задавил. Сейчас же Хенджин впервые открыто ловит себя на том, что ему интересно смотреть за Феликсом. Не просто глазеть, а именно наблюдать. Как он двигается, как спокойно реагирует, как будто вокруг него не толпа подвыпивших людей, а тишина пустой библиотеки. Хёнджину любопытно: кто этот парень на самом деле? Откуда он взялся? Где его семья? Почему он живёт в старой полусгнившей квартире, да ещё и в одиночестве? Почему он такой тихий и есть ли у него темная сторона? Такие вещи можно узнать только у близких. У друзей. Но разве они друзья? Да какие, к чёрту, друзья, если ещё недавно Хенджин забивал ему тупую стрелку? Мысли цепляются друг за друга, он застревает в них всего на секунду и пропускает момент, когда у стойки снова появляется тот же пьяный тип. Красное лицо, мутные глаза, движения резкие. Он лезет вперёд, распихивая всех локтями, машет руками, что-то орёт. Сквозь грохот музыки слов не разобрать, но и так ясно: разговор неприятный. Феликс держится прямо. Он — будто каменная стена, но этот урод не отваливает. Напротив, его бесит именно это спокойствие, и вдруг он резко ломится за стойку. — Я те сказал! — слышится крик. — Ещё раз ты мне… слышь, иди сюда!!! Хёнджин не думает. Тело само идёт вперёд, шаги быстрые, точные. Он врезается в толпу, хватает мужика за шкирку и дёргает назад. Тот орёт, машет руками, брызжет слюной, но сопротивление жалкое — слишком пьян. — Пошёл нахер отсюда, — голос низкий, срывается на рычание. Толпа расступается сама собой, как будто чувствует силу в этих движениях. Кто-то свистит, кто-то уже достаёт телефон, ловя момент. Музыка гремит, но всё вокруг для Хёнджина глохнет: только шум дыхания и дрожь от гнева в руках. Дверь бара с грохотом распахивается, и он буквально вышвыривает мужика на улицу. Тот валится на тротуар, пытается подняться, но ноги заплетаются, и он катится дальше, матерясь во весь голос. Дверь захлопывается. На секунду в зале становится тише, чем было. А потом раздаётся галдеж, аплодисменты, крики «красава!», и кто-то хлопает его по спине. Хёнджин тяжело дышит, кровь стучит в висках. Он поворачивает голову и видит, что Феликс смотрит прямо на него. Смотрит так, будто нет вокруг ни шума бара, ни сотен чужих глаз. В этом взгляде ни капли осуждения — только теплая искра, похожая на безмолвное «спасибо». Хёнджин не выдерживает этот взгляд, для него он как драка, где тебя одолели ещё задолго до начала боя. Феликс будто снимает с него глазами всю его стальную броню разом, оставляя его голым и растерянным. В груди поднимается тяжесть, смешанная с жаждой. Уйти. Или напиться. Чан уже рядом: что-то кричит на ухо, подсовывает стакан. Хёнджин машет рукой, но пальцы сами тянутся. Глоток. Потом ещё один. Горячо и обжигающе. Память дальше трескается, как старая плёнка. Женский смех у самого уха. Чей-то голос: «Давай за бармена!» Хлопки, аплодисменты. Фраза, сказанная им слишком громко, слишком вызывающе... Чьи-то руки на его плечах... Снова глоток. Снова смех. А потом — темнота.

***

Голова раскалывается так, словно в череп вбили десяток гвоздей, а желудок скрутило узлом. Хёнджин с трудом разлепляет глаза, видит знакомый серый потолок и понимает: чудо, что он вообще дома. Значит, всё-таки может, когда хочет. Он пытается собрать по кусочкам минувшую ночь. Бар. Толпа. Музыка. Бутылка пива. Потом всё плывёт — размыто, как белая краска в воде. Чей-то смех. Чьи-то руки. И глаза. Светлые, ясные и слишком чистые для того хаоса. Хёнджин зажмуривается. Тело ломит, а во рту пересохло. — Чёрт… — хрипло выдыхает он, закрывая лицо ладонью. Телефон валяется на полу. Он тянется за ним, поднимает. Экран вспыхивает десятками уведомлений. Сообщения от Чана. Видео. Фотки с неизвестного номера, которые он даже открывать боится. Чей-то «Приветик, как ты?». Он ставит нужный номер на вызов, прижимает трубку к уху и закрывает глаза. — Христос воскрес! — бодро орёт Чан, словно и не пил вчера литрами. — Чан… — голос у Хёнджина сухой и сбившийся. — Я… нормально себя вёл вчера? На том конце раздаётся заливистый смех. — Ну смотря что ты называешь нормальным. Сердце уходит в пятки. — Не тяни. Чё было? — Да ничего особенного, — протянул Чан, явно смакуя паузу. — Ты был весёлый. После третьего бокала виски — особенно. Хёнджин напрягается, зная, что дальше будет "то самое". — А потом? — А потом ты, брат, прижал какую-то девчонку прямо у стойки и засосал её так, что весь бар свистел. Хёнджин замирает. В груди что-то неприятно проваливается. — Чё?.. — тихо выдыхает он. — Ну да! — Чан ржёт. — Ты видел бы со стороны! Король! Внутри всё крутит. Хочется спросить: «А Феликс это видел?». Но язык не поворачивается, и сразу следом приходит негодование. «Я же парень! Поцеловал девушку. И что? Нормально. Даже если он и видел, что такого?» Хенджин сглатывает. — Это всё? Чан замолкает на секунду. — Ну… почти. — Чан… — Хёнджин сжимает телефон так, что костяшки белеют. — Да чё ты… — Чан хохочет, но голос у него всё же звучит осторожнее. — Перед тем как её поцеловать, ты повернулся к Феликсу и выдал: «Смотри, белобрысый, и учись, а то ты и этого явно не умеешь». Секунда. Две. Хёнджин подскакивает на кровати как ужаленный. — Чё я сказал?.. — Ну… — Чан смеётся. — Все слышали, бро. Ты был жёсткий, как всегда. Мы ржали. Это в твоём стиле. Тебе простительно! Хёнджин отнимает телефон от уха, смотрит на экран, будто тот мог соврать. «Опять?! Опять я наговорил ему дерьма? Перед всеми! И он это слышал». — Ты серьёзно? — хрипло спрашивает, снова поднося трубку. — Ага! — подтверждает Чан, всё ещё весёлый. — Да расслабься, бро. Ты был огонь. Но Хёнджин не слышит. Он уже уткнулся лбом в колени, пальцы судорожно сжимают отросшие волосы. Паника и злость смешиваются в один ком. Он сбрасывает Чана. «Можно я иногда буду сидеть на твоей крыше?... У тебя такой взгляд, будто бы все время борешься… Люди иногда встречаются, и сам момент становится искрой…» — Я очень сильно… — выдыхает и зажмуривается, — не прав. Продолжение следует...