Питер на выдохе

Месяц назад. Август. Феликс просыпается в своей комнате в общежитии. Несколько секунд лежит неподвижно, разглядывая пятно от старой протечки. Воздух пахнет спёртым пылесосом, старым кофе и чем-то металлическим. Сосед по комнате давно уехал домой в Сургут, оставив после себя запах энергетиков и три грязные чашки на столе. Феликс не трогает их. Пусть стоят. Он встаёт. Душ. Каша на воде. Две таблетки от желудка. Потом документы в сумку. По плану сегодня: переезд. Он знает, что это будет нелегко. Не физически — вещей немного: чемодан и небольшая сумка. Сложно потому, что старая квартира на Ваське ассоциируется не с домом, а с чем-то инородно чужим. Заброшенным, как старая книга на чердаке, в которой никто никогда не открывал последнюю главу. Когда-то он часто бывал там ребёнком. Дед встречал его у двери, пахнущий табаком и машинным маслом, рассказывал про корабли и старый город, уходящий глубоко под землю. После его смерти пять лет назад всё будто выцвело. И вот теперь — ключ в конверте и короткое от матери: «Это всё, чем я могу помочь. Нам всем будет так спокойнее». «Спокойнее» — слово, которое режет сильнее, чем вечные пьяные родительские крики дома и выяснения отношений. Так они назвали «позор», которого лучше не видеть. В детстве он все пропускал мимо ушей, старался не запоминать плохое, прячась за книгами и пытаясь быть максимально неприметным. Однако вечер в середине этого лета хорошо запомнил. Он тогда только-только вернулся в родной город после сессии. Отец стоял у окна, не глядя на него, и сжимал щуплые кулаки. В воздухе стоял легкий запах перегара, который, кажется, давно уже впитался в стены. Мать держалась за подлокотник дивана, будто боялась упасть, хотя Феликс знал, что обмороков у неё никогда не случалось, а происходящее сейчас — не больше, чем игра на публику. Потому что так принято. И лишь одно волновало всех, кроме Феликса, в тот день: "Что же скажут люди?!" — Это болезнь, — сказала мать. — Мы не учили тебя такому… А потом подошёл десятилетний брат и тихо, почти шёпотом сказал, не глядя в глаза: — Не приезжай больше, Феликс. Нам и так тяжело. Ты уедешь в свой Питер, а нам тут еще жить. Слова, которые нереально сильно полоснули сердце, хоть Феликс и знал, что брат говорит то, что ему было велено сказать. Феликс не плакал. Он вообще почти никогда не плачет. Ни злости, ни обиды не было, вместо них лишь пустое принятие обстоятельств. Феликс молча принял конверт с ключом от матери, собрал вещи, сел в ближайший ночной поезд и вернулся в Питер. Хорошо, что договор с общежитием можно было продлить хотя бы на время, чтобы сначала немного прийти в себя, а потом уже решать жилищный вопрос. Но сегодня Феликс решил закрыть эту тему окончательно. Своя крыша над головой, даже если она ветхая, даже если осыпается штукатурка — лучше, чем тратить деньги на общагу. Он не собирался просить у семьи ни копейки. С детства привык сам. Работа, подработки, сессии. Всё своим ходом и своими силами. На Ваське он оказывается ближе к полудню. Троллейбус петляет по узким улицам, блестит после очередного дождя. Немногословный и ровный Питер мелькает за окном. От остановки Феликс идет пешком, чемодан гремит по плитке, как метроном. Дверь в подъезд заело, замок в квартиру едва провернулся. Феликс вздохнул: ну началось… Когда он вошёл, запах времени ударил в нос. Пыль, старая мебель, пол, который стонет под ногами. Свет пробивается сквозь грязное окно под наклоном, ложится полосой на стену. Квартира странная и несуразная. Кухня в нише, проходная комната и ещё одна дверь. За ней — кровать, старый комод и, наверное, всё то, что осталось от деда. Феликс ставит сумку, проходит внутрь и медленно садится на край дивана. Тот протяжно скрипит, будто жалуется на свою одичалую жизнь. Феликс проводит ладонью по подлокотнику, ткань на нём шершаво-выцветшая, пахнущая пылью и чем-то тёплым, но давно забытым. Почти домашним. Почти... Он смотрит на окно. На серое небо. На капли дождя, которые лениво скатываются по стеклу, и понимает, что с этого дня всё начинается заново. Просто жизнь, с нуля. И возможно, это к лучшему.

***

Феликсу понадобилось три дня, чтобы привести ветхое жильё в подобие порядка. Пыль была частично выметена. Окна — по возможности протёрты. Старое одеяло выбито на соседнем балконе, пахнущем железом и дождём. И к вечеру третьего дня квартира будто начала снова дышать. Феликс открывает окно, впуская в комнату мягкий, чуть тёплый летний воздух. Соседние дома стоят так близко, что можно рассмотреть узор обоев у соседей напротив. Петербургские колодцы не оставляют много пространства, но в этом есть нечто особенное, похожее на чувство замкнутой безопасности. Будто город держит тебя в ладонях и не позволяет упать окончательно. Феликс ставит чайник, заваривает зелёный чай с молоком. Любимый сладковатый запах заполняет кухню, вытесняя лишние мысли и скучное одиночество. Все же отвык он быть совсем один за последние пять лет. Он медленно ходит по комнате, всё ещё привыкая к мысли, что теперь он здесь хозяин и по документам, и по факту. Взгляд карих глаз падает на стол, где лежит чистая тетрадь. Ослепительно белые страницы каждый день все больше дразнят: «начни»… И парень кладёт ладонь на обложку, чувствуя под пальцами гладкую поверхность, будто проверяя жива ли она еще. В этой тетради должно появиться то, что он откладывает уже второй год подряд. Сюжет его будущей книги. Его мечта — написать историю. Фантастический роман, где главный герой смелый, сильный и живой. Такой, каким сам Феликс никогда не был. А чтобы начать писать, нужно понять, кто твой герой, что заставляет его жить риском, что его будоражит. Но образ всё никак не складывается, потому что ни один человек, прошедший через его жизнь, не подходит под нужный прототип. Ни в ком нет необходимой его персонажу искры. Все слишком ровные, аккуратные и осторожные, как и сам Феликс. Парень усмехается. Ну конечно, где он найдёт харизму и смелость, если сам избегает мест, где они водятся? Шумные вечеринки, студенческие движи, смех в курилках — не его мир. Вместо этого он предпочитает тишину. Книги, чай, музеи, музыку и окно. И потому его история всё время ждёт своего героя, который не особо и спешит появиться. Феликс грустно вздыхает и подходит к окну, за которым уже стемнело. Снаружи фасады старых домов, ободранная штукатурка и блуждающий свет окон. Где-то мигает гирлянда. Питер внизу живёт по своим законам, а сверху дышит иначе. С этой высоты всё выглядит другим. Люди мельче, звуки мягче, и даже воздух, кажется, плотнее пропитан временем. Наверху хочется выдыхать усталость — ту, что скопилась за последние недели. И Феликс выдыхает, подносит чашку к губам, греет ладони о потрескавшийся фарфор и вдруг замечает на крыше дома напротив тёмный силуэт. Сначала думает, показалось, но карие глаза всматриваются и подтверждают, что ошибки нет. Незнакомый человек сидит на краю крыши, словно на собственном троне из бетона. Сигарета в руке, одна нога свешена, другая согнута в колене. Худи, ветровка, короткие тёмные волосы, широкие плечи. Феликс вдруг замирает: даже издалека в этой фигуре на крыше чувствуется невидимая энергия —собранная, сжатая, точно пружина перед прыжком. Этот человек выглядит так, словно ему нечего терять или он уже всё потерял и теперь просто живёт, как умеет. В какой-то момент человек вдруг поворачивает голову, и их взгляды встречаются через пролёт колодца. Феликс не отводит глаз, смотрит прямо в живую свободу и безрассудную смелость и не может поверить в увиденное. Он не знает, кто этот незнакомец, но впервые за долгое время чувствует... вдохновение. Понимая, что парень долго смотрит в ответ и глаз с него не спускает, Феликс всё же медленно отходит от окна и тянет шторы. Движение неторопливое, будто ставящее точку в сцене, которую никто не должен был увидеть. Ткань с лёгким шорохом смыкается, и в ту же секунду в груди щёлкает. Воздух становится тяжелее, сердце ударяет чуть громче. Словно только что в размеренной, застеклённой жизни Феликса, где всё давно разложено по полкам, вдруг появился новый фрагмент. Первая фигура на белом фоне. И это — парень на крыше. Феликс медленно и задумчиво опускается в старое кресло. Очередная книга лежит раскрытой на коленях, но строки не держатся в голове. Тишина звенит, а внутри растёт любопытство — тёплое и тревожное. И Феликс не понимает, почему из всех людей в этом огромном городе его взгляд поймал именно этого человека на крыше, что сидел на краю и курил так, будто на весь мир ему плевать. Феликс откладывает книгу, берёт со стола первую попавшуюся тетрадь и, не задумываясь, пишет. «Иногда люди встречаются так внезапно, что сам момент становится искрой». Эти слова вспыхивают сами, без особых усилий, и Феликс не знает, что именно заставило его написать их: усталость, одиночество или просто тот силуэт на фоне ночного неба, от которого пахло холодной свободой?

***

Проходит несколько дней, прежде чем Феликс впервые поднимается на крышу сам. Он делает это тихо и хочет вдохнуть вечерний город, посмотрев на мир сверху. Хорошо, что люк открыт и находится буквально у его входной двери. Питер уже окутан сырой дымкой, лампы на крышах горят жёлтым, как свечи. Где-то вдалеке — Невский, а внизу глухие дворы-колодцы. Всё так спокойно — прямо, как он любит. Но вдруг… движение! Тень. Быстрая, словно вырезанная из куска света. Феликс быстро ловит её глазами. Там, на противоположной крыше — человек. Он идёт по краю, будто по земле, а потом... прыжок. Один, другой! Длинная фигура, тёмная одежда, ветер выдувает капюшон, и видно мягкий, но решительный профиль. Это же тот самый парень. Он двигается так, как будто знает, где какой шов на крыше, где какая неровность. Словно этот город и крыши у него давно под кожей. И Феликсу кажется, что парень не просто прыгает. Он живёт в этом движении. В каждом толчке ногами, каждом рывке сквозит что-то личное и отчаянное. И бежит он не от чего-то и не к кому-то. Бежит и прыгает просто, чтобы не стоять на месте, потому что именно так он чувствует, что дышит. Это красиво! Дико и страшно, но красиво. Парень снова разгоняется, пробегая совсем близко от Феликса, но внезапно оглядывается на него, и нога скользит с края. На мгновение кажется, что он падает. Феликс сжимается, не в силах отвести взгляд. Пугается до чертиков. Но ловкий парень ловит равновесие, цепляется за край, будто сама судьба не имеет права его тронуть, и вот — он снова в безопасности. Кто-то зовет, кричит, бежит к ним, пока сам парень поднимает голову. У него невероятно красивое лицо, которое даже в сумраке не утаишь. Глубокий, живой взгляд с ярким огнём внутри — как вызов. Он смотрит прямо в Феликса. Звучит короткий, хриплый выкрик в его сторону, пробивающийся через ветер. Феликс не сразу разбирает слова, но смысл ему понятен. Феликс не чувствует обиды, не оскорбляется. Он продолжает рассматривать человека перед собой, потому что в этот миг он понимает: он нашёл его! Того, кого всё это время пытался придумать. Порывистого, стихийного и резкого. Настоящего героя! Того, кто живёт без страха и, кажется, сам становится частью ветра, едва оттолкнётся от земли ногами...

***

С этой ночи в голову закрался непрошеный вопрос: «Кто он?». А позже случается ещё инцидент, и красивый парень с крыши назначает ему нелепые разборки «за крышу». И в голове Феликса нет ни одной разумной причины туда идти. Но и страха нет. Он не боец, не герой и не тот, кто ищет острых ощущений. Ему нечего доказывать ни себе, ни кому-то ещё. Но есть что-то другое. Тихое, упрямое, как пульс под кожей: «Ты всё равно не поймешь характер его до конца, пока не увидишь, как он живёт и чем дышит». Романтика и безрассудство берут верх, но Феликс где-то на клеточном уровне знает, что дерзкий, красивый парень не причинит ему вреда. Не похож он на хулигана. Позже в тот вечер Феликс точно понял, про кого он будет писать.

***

Изначально Феликс думал, что увиденного ему хватит. Он сказал себе, что не станет больше искать встреч, не будет наблюдать за ним. Дерзкий парень ясно дал понять, что таким, как Феликс, в его мире нет места. И Феликс принял, что так и должно быть. Их миры не пересекаются и слишком полярны, но с того вечера его красивое лицо не покидало воспоминаний. В голове время от времени всплывал чуть сиплый голос, приказывающий держаться подальше, и Феликс ловил себя на мысли, что невольно ищет знакомую фигуру среди прохожих или подолгу смотрит на крыши — будто там, среди антенн и труб, может снова увидеть силуэт парня. Что так похож на героя его будущего фантастического романа. Хёнджин врезался в память движениями, словами и даже тем, как держался тем вечером. Всё в нём было острым, будто выточенным из воздуха и праведной злости. Он словно не боялся самого существования и не строил масок. Не пытался казаться тем, кем не являлся. По мнению Феликса, именно так живут только те, кто слишком часто падал и потому научился крепко стоять на своём. Иногда Феликс думал, что хотел бы однажды с ним поговорить. Не о чём-то важном, просто… Послушать чужие мысли, чтобы уловить то, как устроен человек, в котором всё одновременно и рушится, и держится на какой-то железной внутренней силе. Да и просто его послушать. И хоть Феликс пообещал себе после грустного прошлого, что «никогда больше не будет смотреть на натуралов», — это обещание сразу начало трещать по швам, стоило этому резкому парню оказаться на его пороге. В тот первый раз, когда дверь распахнулась, и на пороге стоял он — в рабочей куртке, с инструментами в руках, нахмуренный, взвинченный, но сильно пытавшийся это скрыть,— внутри Феликса всё оборвалось. Он наблюдал украдкой за ним из-за книги мимоходом. Внимательно слушал его речь, улавливая некую неловкость и долю смущения. И в эти короткие моменты Феликс заметил в нём не только дерзость, но и что-то совсем другое. Противоположное, похожее на сильную тревогу, уязвимость и ту самую внутреннюю борьбу, которую парень тщательно прятал за резкими словами и холодной усмешкой. Феликс тогда впервые узнал, как его зовут и уже не мог выкинуть это имя из головы. Хенджин... Во второй раз, когда Хенджин пришёл доделать работу, всё было почти так же. Только тогда Феликс поймал себя на том, что очень ждёт этого визита. Смотрит на дверь чаще, чем следовало. Придумывает себе дела, лишь бы не выглядело, будто он ждёт. Он не знал, что с ним происходит, но, наблюдая, как Хёнджин ходит по комнате, как в лучах света в его руках поблёскивает металл и как при разговоре тот чуть прикусывает выразительную губу, Феликс понял: обещание данное себе, он уже нарушил. И ничего не мог с этим поделать. Хенджин был человеком, которого нельзя не замечать. Он был тем, кто случайно вторгается в твою жизнь, оставляет за собой след, и потом ты уже не можешь смотреть на мир прежними глазами. А тихий Феликс… просто сидел в тишине своего мансардного пространства, делая вид, что пишет диплом, а на самом деле пытался понять, когда именно его новый тихий, предсказуемый мир в очередной раз треснул пополам.

***

Понедельничное утро приходит вяло. Сквозь неплотно задернутые шторы просачивается бледный питерский свет, тот самый, что шепчет: «Проснулся? Давай никуда не пойдем, там слишком холодно». Феликс переворачивается на другой бок, поджимает ноги и утыкается лицом в подушку. В комнате прохладно. Старые рамы плохо держат тепло, ветер шуршит где-то под подоконником, осторожно пробирается в щели, словно заходит поздороваться. Пора вспоминать детство и конопатить окна по старинке: бабье лето, похоже, решило обойти этот дом стороной. Феликс открывает глаза и видит серый, местами пожелтевший потолок с тонкой паутинкой в углу, на которую он старается не смотреть. От одного её вида внутри неприятно подрагивает. Детская фобия жива и до сих пор прячется где-то под кожей. Он один из тех, кто ловит не насекомых, а собственное дыхание, когда их видит. Рука нащупывает телефон: 9:47. До пары чуть больше двух часов. Парень медленно садится, кутается в старое растянутое и мягкое синее худи на молнии, в котором всегда немного уютнее переживать утро. Встаёт босиком на холодный пол. Половицы встречают его тихим треском и ворчат, что их снова потревожили. На кухне пахнет книжными страницами, чаем и чем-то своим, тёплым, что не исходит ни от одной батареи. Феликс достаёт пакетик с молочным улуном, наливает воду в старый эмалированный чайник с отбитым краем и включает конфорку. — Ну давай, — тихо говорит он, — не подведи. Огонёк исправно вспыхивает, и парень улыбается, потому что с техникой у него никогда особо отношения не складывались. Зато после ремонта, старая плита его не подвела ни разу. И стоит за это благодарить одного дерзкого благодетеля, который почти за бесплатно сделал ремонт этой рухляди. Почему бесплатно? Потому что Феликс не вчера родился и прекрасно знает цену подобных услуг. Феликс живёт в этой мансарде чуть больше месяца. За это время он привык к скрипу труб, к шуму ветра под окнами и к тому, что здесь всё звучит громче, чем надо, даже собственные мысли. Когда он только въехал, со светом были проблемы. Старые провода искрили, и первые две недели он жил при настольной лампе, как в декорациях к чужой пьесе. Иногда, когда выключал свет и ложился спать, слышал, как дом тихо и хрипло дышит, словно старик. Порой он думает о дедушке, который когда-то здесь жил. Наверное, тот тоже слушал ветер под крышей, ел, сидя на той же табуретке, клал книги на тот же подоконник. Но теперь, спустя пять лет после смерти родственника, эта квартирка стала его домом — после того как отец велел не казать носа в родной дом в Череповце. Иногда мама пишет скупые сообщения: «Как ты? Всё ли в порядке?» Он отвечает: «Да, мам. Всё хорошо. Работаю. Учусь». Не упоминает, что иногда в холодильнике только яйца и пачка творога. Что желудок болит только сильнее от дешевого кофе. Что ночью бывает страшно: не от тишины, а от тоскливых мыслей, которые приходят в ней. Хотя довольно о грустном. Сегодня у него две пары лингвистики. Аудитория в старом корпусе, с высокими окнами и пыльными шторами. Потом репетиция к детскому празднику, который состоится в субботу. Там он в очередной раз будет подрабатывать актером-аниматором — одним из тех, кто размахивает руками в нелепом костюме и делает вид, что веселится. Но дети смеются, и этого достаточно. В такие моменты Феликс забывает, что ему уже двадцать два и что внутри иногда бывает пусто. Он заваривает чай, кладёт в него ложку мёда, как рекомендует гастроэнтеролог, и садится на ветхий табурет у окна. Прикрывает глаза, вспоминая свою вчерашнюю смену в баре. Шум, огни, алкоголь, запахи, крики и бесконечные заказы. И вдруг он. Хёнджин… Феликс не удивился, когда увидел его, но сердце всё равно сбилось с ритма. Хёнджин вошёл в бар так, будто это была его территория. Он был в чёрной кепке, низко надвинутой на лоб, с тем самым взглядом, от которого внутри словно щёлкнул тумблер, и воздух стал гуще. Эта кепка безумно ему шла. Чуть поношенная, с эмблемой модного бренда, как будто специально создана для того, чтобы скрывать эмоции, но не взгляд. А взгляд у Хенджина был цепкий, как удар током. На пару секунд Феликсу показалось, что всё вокруг притихло, даже музыка зазвучала глуше. И от этого ощущения не было спасения. Феликс намеренно сохранял спокойствие, когда Хенджин подошёл к стойке с другом, который уже несколько раз звал его к ним как-нибудь присоединиться, но внутри медленно нарастала дрожь. Та, что появляется, когда понимаешь: тебе нравится видеть человека, которого видеть ты вроде как не должен. Феликс даже не писал Хёнджину больше про проводку, которую нужно доделать, чтобы ненароком не навязываться. А тут паркурщик, по совместительству электрик, прямо перед ним. Сам пришёл. Весь такой крутой и гордый, и честно — Феликс был рад его видеть. И если бы не работа и не толпа у бара, он, наверное, просто стоял бы и наблюдал за ним, как раньше — с крыши и издалека. Но работы было слишком много, поэтому решение угостить Хёнджина пивом не ради привлечения его внимания, а просто как знак благодарности, как «спасибо» за помощь, показалось самым естественным на свете. Позже Феликс наблюдал за парнем краем глаза и видел, как Хёнджин схватил пьяного мужика и выкинул его из бара, а потом повернулся и на секунду встретился с ним взглядом. Он точно герой его будущего романа! «Харизматичный герой стоял на вершине холма. Монстр был повержен. Толпа ликовала, но ему было всё равно. Он стоял, выискивая глазами в толпе того, кто важнее всех этих аплодисментов...» Феликс даже улыбнулся: вот он, идеальный образ, которого так долго не хватало ему для книги. Да и в реальной жизни Хенджин был очень не похож на всех людей вместе взятых. Его хотелось разглядывать и разгадывать, вот только жизнь, как всегда, вмешалась. Реальность быстро стёрла надуманную романтику, как ластик — карандашную линию. Алкоголь, смех, девчонки у стойки. И Хёнджин с одной из них. Его красивая рука с выраженными венами на её талии, смех, а потом… поцелуй. С ней... Феликс не был готов. Он не имел права на чувства к этому человеку. Во-первых, они не слишком знакомы, а во-вторых, такие парни внешне хороши, но не интересуются такими, как Феликс. Но всё равно внутри стало сильно неуютно. Чай уже остывший, когда Феликс выныривает из своих воспоминаний. Он делает глоток, не чувствуя вкуса, смотрит на свои руки, рассматривает линии на ладони и очень хочет понять, как живут такие, как Хёнджин. Люди, у которых в глазах горит не страх быть замеченными, а настоящий огонь. В них есть что-то, чего не хватает его собственному тихому миру, слишком осторожному, где каждая эмоция выверена, а каждый шаг заранее известен. Феликс думал об этом тысячу раз. О том, что его собственная тишина давно перестала быть защитой и стала клеткой. Что книги, когда-то спасавшие от одиночества, теперь лишь приглушают шум, но не гасят его. Феликс даже дал себе обещание, что однажды он всё-таки выйдет из своей скорлупы, той, что строил годами, чтобы никого не впускать. Обещал себе, что попробует жить иначе, увидеть людей по-настоящему, а не только через страницы книг. Но это оказалось сложнее. Вечная гонка между парами и подработками сузила его мир до пары улиц, пары знакомых голосов и пары привычек. Всё слишком спокойно и предсказуемо. Крайне безопасно. И где-то внутри, глубоко под этой размеренной жизнью, давно живёт тихая тоска по тем, кто умеет гореть. Как Хёнджин. — Наверное, я просто вырос. Он смотрит в окно, где город за стеклом сер, как свинец. В его сердце уже дрожит новая строчка, которую хочется записать в свою тетрадь. Она пахнет сегодняшним дождём, вчерашним баром и тёмным коротким взглядом. Но Феликс её не торопится записать. Вместо этого его рука тянется к телефону и открывает чат с Хёнджином. Там всего несколько сообщений по делу и ничего лишнего. Феликс какое-то время просто гипнотизирует экран, будто ждёт, что появится что-то новое. Но нет. Тишина. И пальцы чешутся что-нибудь написать, придумать повод… Феликс чуть устало и грустно улыбается. Думает, что лучше не тревожить парня, который вчера всеми силами демонстрировал Феликсу, что он по девочкам. Хотя Феликс и не думает ни о чем, кроме как подружиться. Или же...? А возможно ли это? И есть ли у их полярных миров точки соприкосновения? Ведь эта странная щедрость Хенджина и его скрытое внимание откуда-то взялись. Может, из жалости к его жилью, к этой полутёмной квартире, где даже плита не работает толком? А может, из вины за прошлое, за слова, которые, Феликс видел, самому Хёнджину теперь неприятно вспоминать? Он заметил это по тому, как Хёнджин избегал смотреть ему прямо в глаза и как он засобирался домой, едва Феликс его раскусил. А Феликс хорошо чувствует такие взгляды — слишком много читал и изучал разных героев. Он видит эмоции людей, понимает когда им больно, где они защищаются или притворяются, что всё в порядке. И, может, именно поэтому он больше и не стал писать сообщений в ТГ. Боялся растревожить чужой внутренний шторм. Но всё равно хотелось. Хотелось услышать этот чуть хриплый голос, который почему-то застрял в памяти, спросить, как Хёнджин добрался до дома ночью, о чём думает сейчас и когда смотрит на город с высоты. Хотелось узнать Хенджина, не как героя крыш и стен Питера, не как парня со стрелки, не как напившегося в баре человека, а того, кто молча чинил розетки и плиту в его крошечной квартире, и того, кто явно хотел оградить его от неприятного пьяного типа. Феликс снова вздыхает. Палец зависает над клавиатурой, но так и не касается её. Экран гаснет. Он молча кладёт телефон в сумку. Потому что часто тишина — это единственное, что он может себе позволить, чтобы не выдать больше, чем стоит выдавать. Снаружи слышен гул улицы, кто-то идёт на работу, кто-то выгуливает собаку. Феликс поднимается, приводит себя в порядок, убирает волосы в небрежный хвост и смотрит в старое зеркало в ванной. Темноватые корни уже видны под блондом. Кажется, пора купить краску. В животе знакомое чувство лёгкой боли, привычной и старой, которую он уже не замечает, просто живёт с ней как с неотъемлемой частью себя. Перед выходом он останавливается и смотрит на окно, за которым крыша напротив. Там, конечно же, пусто. Феликс выходит из квартиры и идёт вниз по старой стёртой лестнице, где стены пахнут пылью и временем. Дойдя до последней ступени он внезапно улыбается, ловя едва различимые слова, что мир шепчет ему вслед: «Вы двое ещё не закончили».

***

Неделя тянется вязко, как питерский ноябрь, хотя на календаре конец сентября. Хёнджин просыпается рано, ходит на объекты, возвращается поздно — старается держать голову занятой работой. Смены, фасады, электрика — неважно что, лишь бы не оставаться наедине с тем, что копошится внутри. С той ночи в баре он не видел Феликса. Ни на крыше, ни во дворе, ни где-то на улице. Будто парень растворился, как туман после дождя. Свет в мансарде горит, но шторы плотно закрыты и ничего не видно. Хенджин несколько раз ловит себя на том, что открывает чат. Там — пара фраз про проводку и пара вежливых ответов. И курсор мигает внизу экрана, как упрёк. Хёнджин пытается начать: «Слушай, я тогда перегнул…», «Если что, я не хотел…», «Ты нормальный чел, я просто…» — и каждый раз стирает. Всё кажется или глупым, или слишком мягким. Он не умеет так. В его мире слова с извинениями звучат неестественно, как чужой акцент. Ну не умеет он извиняться! К концу недели Хенджин уже сам над собой смеётся. Мол, охренеть, двадцать четыре годика, мужик, а ведёшь себя как девочка после первого провального свидания. Хочет снова написать, но вместо этого просто выходит на крышу и курит. Сигарету за сигаретой, пока пальцы не начинают мерзнуть. Тогда сарказм быстро сменяет тупая тоска. Не какая-то там романтическая, а ментальная и тяжёлая, как бетонная плита на груди. Хёнджин снова не понимает, почему вообще так зациклился. Может, потому что этот Феликс слишком другой? Как человек из другого мира. И этот контраст раздражает Хенджина и притягивает одновременно. Сегодня утром он едет в сторону Невского на подработку, автобус дёргается на остановке у перекрёстка. Хёнджин стоит у окна, с наушниками в ушах, и вдруг краем глаза замечает знакомую белую макушку с хвостиком. Сначала думает, что показалось, но потом парень поворачивает голову в профиль, и всё становится ясно. Феликс. Сердце ухает вниз, вместе с резко тормозящим автобусом. Хёнджин не сразу понимает, что делает, потому что инстинктивно выходит на следующей остановке прямо за Феликсом. Сначала хочет развернуться: ну а что это вообще такое? Следить за пацаном, серьёзно?! Но ноги сами идут за ним, а глаза ловят силуэт парня. Хенджин держится на расстоянии, в нескольких метрах и старается не выделяться. Уговаривает себя, что ему просто любопытно. Не больше. Просто интересно, где парень учится и чем живёт. Может, потом будет проще понять, как к нему подступиться. Разумеется, чтобы извиниться! Может, вообще не стоит? Но он все равно идёт. Феликс шагает неспешно. С каждым шагом вокруг него все будто меняется: становится мягче и ровнее, кажется, что хмурый город на секунду выдыхает. Со спины он весь такой тонкий, почти прозрачный, и если не знать его уверенного взгляда, можно подумать, что ветер вот-вот подхватит его и унесёт. Синяя парка висит свободно, ворот поднят, сумка болтается на одном плече. В движениях сквозит аккуратность, похожая не на робость, а на внутреннюю собранность, будто блондин способен держать равновесие там, где остальные спотыкаются. Хёнджин ловит себя на том, что разглядывает каждую мелочь: как у Феликса чуть склонена голова, будто он слушает что-то важное, как пальцы поправляют наушник, как поднимаются плечи от ветра, и как в этом движении рождается что-то знакомое. Хенджин вдруг замечает, что чуть-чуть улыбается уголками губ. Все же есть в этом Феликсе нелогичная притягательность, без громких жестов и пафоса. Он из тех, кто не кричит о себе, а всё равно остаётся в памяти. В голове Хенджина уж точно. И Хёнджин все еще немного злится на то, что не может отвести от него взгляд, а ещё на то, что его — привыкшего к шуму, к дракам, к резкости, — вдруг тянет к человеку, который идёт по улице так, будто эта улица принадлежит тишине и сладкой выпечке. Через пять минут парень сворачивает к университету, подходит к турникету, достаёт пропуск, щёлкает карточкой и проходит внутрь. Хёнджин останавливается за оградой, смотрит, как Феликс исчезает в парковых аллеях университетской территории, и чувствует, как будто за ним захлопывается невидимая дверь, за которую ему пока не попасть. Ветер бьёт по лицу, пахнет мокрым асфальтом и кофе из ларька. Он тихо хмыкает себе под нос, потому что на работу он явно опоздал. «Ну и чё ты теперь, детектив, блядь?» Дрожащими пальцами достаёт сигарету, но не закуривает. Держит между пальцев, пока та не сгибается от влажного ветра. Потом убирает её обратно в пачку и идёт к остановке. Он не понимает, зачем все это было. Что он надеялся увидеть? Феликс просто шёл на учёбу — обычный парень, обычное утро. Но в этом «обычном» есть то, что определенно сбивает его собственное дыхание. И Хёнджин сам себе удивляется. Смешно! На душе скребётся что-то похожее на диагноз «зависимость без причины», и все произошедшее он может сравнить с попыткой поймать дым руками. Он запихивает руки в карманы, шагает быстрее, хочет уйти от собственных мыслей, но где-то глубоко под всей этой чепухой, под раздражением и упрямством, теплитcя странное ощущение лёгкости. Теперь он знает, где учится Феликс, и это знание почему-то греет. Ведь где-то в этом городе, среди тысяч окон и чужих лиц, есть ещё одно место — нейтральная территория, где Хёнджин может увидеть его. Это знание внезапно делает мир внутри Хёнджина чуть устойчивее и спокойнее, но он не признаётся себе, что еще это можно назвать словом "надежда", поэтому парень идёт на работу с мятой сигаретой в пачке и новым чувством, которое ещё не знает, как себе объяснить. Продолжение следует...