Питер на выдохе

Воскресенье тянется на удивление спокойно и даже как-то лениво, будто сам Питер решает дать Хёнджину передышку и не требовать от него ничего лишнего: ни скорости, ни резких движений, ни постоянной собранности. Работа сегодня не напряжённая, какая-то халтурная мелочь, и Хёнджин даже не торопится, позволяя себе редкую роскошь делать всё размеренно. Он вкручивает гайки без привычной спешки и мысленно снова и снова возвращается ко вчерашнему вечеру. Вчера ему понравилось у Феликса больше, чем он ожидал. После этого визита появилось вдруг странное ощущение, словно Хенджин знает этого парня очень давно и частенько к нему так захаживает, как будто это уже устоявшаяся привычка. Оказалось, что Феликс не такой уж и растяпа по части кухни и быта. Сырники были реально огонь, простые, без выкрутасов, но сделанные так, что хотелось съесть ещё, и почему-то именно это особенно зацепило. Далее мысли довольно быстро перескакивают с еды ко второй части вечера, к этой идиотской затее с покраской волос, где он внезапно оказался в роли парикмахера-колориста, хотя никогда в жизни к такому и прикасаться не собирался. И чем дольше он об этом думает, тем настойчивее в голове всплывает тот конкретный момент, когда он стирал краску с ног Феликса. Он тогда не задумался и сделал это машинально, на чистом рефлексе, а его вдруг накрыло чем-то странным и непривычным. Что это вообще за реакция была? Да, вид у Феликса был забавный, даже смешной, и, в общем-то, Хёнджин ничего такого не сделал — просто коснулся кожи и хотел убрать эту дурацкую розовую жижу. Но стоило в тот момент ощутить тепло кожи под пальцами и то, как она в ответ мгновенно покрылась мурашками, как самого Хёнджина дёрнуло изнутри. Не то чтобы это его испугало, нет, скорее накрыло чем-то плотным, с резким неожиданным откликом внизу живота, которому он до сих пор не нашёл названия и, если честно, искать не хочет. Хорошо ещё, что Феликс этого не заметил: ни задержанного дыхания, ни этой доли секунды, когда Хёнджин просто отдернул руки. Теперь он злится на себя за это, мысленно отмахивается и пытается всё разложить по полочкам, как привык делать с любыми непонятными ощущениями. «Наверное, просто с непривычки. Я никогда раньше ни с кем так не возился. Никакого смысла в этом искать не надо. Это же обычная моя реакция, разве нет?» Он упорно держится за это объяснение, даже если где-то внутри оно кажется не до конца честным и слегка трещит по швам. Хёнджин вкручивает последнюю гайку, вытирает руки о тряпку и решает, что на этом всё. Никаких выводов, никаких лишних мыслей, никаких попыток копаться глубже. Просто странный момент, который лучше не разбирать, если не хочется нарваться на вопросы, к которым он не готов и, если уж быть снова честным, готов не будет. О чём вообще он думает?! К вечеру, уже идя домой, Хёнджин пишет друзьям, что сегодня они собираются у него — тихо посидеть за пивом, без лишнего шума и суеты. Соседям, по большому счёту, будет всё равно. За всё время жизни в этой коммуналке он успел заслужить и уважение, и доверие: не орёт по ночам, не водит сомнительных компаний и, если что, всегда помогает с розетками, замками и прочей бытовой ерундой. Поэтому идея посидеть у него никого не напряжёт и не вызовет лишних вопросов. Договариваются без фанатизма: к семи вечера собраться, выпить пива, поболтать — без громкой музыки, шатаний по холодной улице и без приключений, которые потом приходится вспоминать с головной болью и смутным стыдом. Хёнджину это подходит. Сегодня ему хочется именно так: спокойно и без надрыва. Тем более что к ним впервые присоединится Феликс, а опыт ввода новых людей в их скромную компанию у Хёнджина напрочь отсутствует, поэтому, по его мнению, лучше начать с простой посиделки, без давления и проверок на «свой — не свой», тем более что завтра всем на работу. Взрослая жизнь, мать её… Он идёт по Ваське и пишет Феликсу. «Ты что пьёшь?» Ответ приходит не сразу, но и не заставляет ждать слишком долго. «Если честно, алкоголь не особо много пью. Да и предпочтений нет». Хёнджин хмурится, перечитывает сообщение пару раз и начинает прокручивать варианты в голове. Сидеть в компании его друзей и не пить Феликсу, скорее всего, будет не комильфо. Он и так тихий, похоже, не самый разговорчивый, а тут ещё все с бутылками, со своим темпом и шутками "за триста". Почему-то мысль о том, что парню может быть неловко, застревает особенно глубоко, и это Хёнджина слегка коробит. Он надвигает воротник поплотнее и заходит в магазин по дороге, тихо бурча себе под нос о том, как же сложно с этими тихими «розоволосыми филологами по совместительству принцессами», которые вроде ничего не требуют, но всё равно заставляют заморачиваться. Стоя перед полками, Хёнджин без особых раздумий, машинально, берёт бутылку вишнёвого крика. Это решение напрашивалось само и не требовало обсуждения. Ну нравится же Феликсу этот чёртов вишнёвый вкус, что тут сложного? Заодно кидает в корзину пару пачек пельменей на всех. Универсальное решение, проверенное временем, коммуналкой и компанией. Он возвращается домой, ставит пиво в холодильник, закидывает пельмени в морозилку и только успевает переодеться, как звонит телефон. На экране высвечивается Чан. — Мы будем не вдвоём с Димоном, — говорит тот без лишних вступлений. — Я с Алисой приду, и ещё Маша с ней. Ты её должен помнить. Хёнджин помнит. Смутно, но достаточно. И, если честно, ему по большому счёту похер. Может, даже и к лучшему, что будут девчонки. При них пацаны обычно ведут себя поспокойнее и не начинают мериться тем, у кого жизнь сложнее и прыжки выше. Хотя… чего он вообще парится? Сбросив звонок, он оглядывает комнату и вдруг понимает, что, пожалуй, стоит немного прибраться. На всякий случай.

***

Весь день Феликс проживает с ощущением, будто у него в голове кто-то забыл выключить свет. Мысли не гаснут ни на минуту: крутятся, перескакивают, вращаются по кругу. Он делает дела по дому, собирается на работу и с предельной ясностью понимает, что думает вовсе не о выступлении, не о репетиции и даже не о сегодняшнем вечере, а о Хёнджине. Это немного пугает и одновременно — совсем нет.  Память упрямо подсовывает одну и ту же, заевшую плёнку: тёплые длинные пальцы Хёнджина, которые, явно без всякого умысла, скользнули по его бёдрам, стирая краску. Тогда Феликс замер не потому, что было неприятно, а потому, что тело отреагировало быстрее головы. Хёнджин очень красивый, и руки у него красивые — это Феликс давно подметил, но не придавал особого значения. Но стоило этим рукам немного коснуться его, как дыхание за секунду сбилось, будто кто-то резко сжал грудную клетку. Пришлось задержать его, буквально задушить изнутри, чтобы не выдать себя ни звуком, ни движением. Феликс до сих пор немного в шоке от самого себя, потому что подобных реакций с ним так резко не случалось, даже когда у него был парень. А вчера он очень чётко уловил это ощущение — тонкую грань, за которой начинается что-то опасное, живое и абсолютно неправильное. Хорошо, что в тот момент у Хёнджина зазвонил телефон и он отвлёкся. Феликс тогда сидел, опустив голову, чувствовал, как краснеет, и прятался за мокрыми прядями волос, чтобы они хоть немного его спасли. Опасно. Феликс честно признаётся себе, что Хёнджин ему успел понравиться. Врать себе не привык. Этот дерзкий парень нравится уже далеко не как абстрактная идея, не как прототип книжного героя, а вполне конкретно: его голос, его редкий смех, уверенность и эта странная смесь грубоватости и неожиданной, почти нелогичной заботы. С первой встречи на крыше это ощущение уже где-то теплилось внутри, просто тогда оно казалось безобидным и лёгким, но именно после вчерашнего прикосновения всё стало слишком реальным и вполне осязаемым. Феликс знает, что не должен так чувствовать. Он слишком хорошо помнит, чем заканчиваются подобные истории. Однажды он уже позволил себе замечтаться и поверить, что может быть иначе, что кто-то сможет остаться рядом и не испугаться. Но этого не случилось. И если бы всё произошло тихо… но нет, всё вышло совсем не тихо и кинуло тень на всю его жизнь и отношения с семьёй, которые и до того были натянутыми, а после того случая стали окончательно холодными. В Череповце до сих пор остались недосказанные фразы и двери, которые не откроются перед ним вновь.  Феликс собирается на работу, долго смотрит на себя в зеркало, внимательно проверяя результат вчерашнего эксперимента. Розовый оттенок лёг ровно и мягко, и, хоть Феликс не фанат подобных ванильных пикми-луков, он все равно улыбается своему отражению и признаёт: вышло даже лучше, чем он ожидал. Факт, что это работа угрюмого и смелого грозы-парня с крыши напротив, отзывается внутри тёплым ощущением и заставляет бессознательно провести ладонью по лицу — будто стирая не только мысли, но и само право на них. «Нет. Максимум дружба. Приятельство. Компания. Всё остальное — лишнее». По дороге он понимает, что снова неосознанно улыбается, думая о Хёнджине, и тут же вновь одёргивает себя, словно пойманный на чём-то запретном. Хочется общаться, хочется видеть его и слышать, но после вчерашнего Феликс вдруг сознательно жмёт на тормоза, заставляя себя держать дистанцию. «Осторожнее, Феликс…»

***

Комната Хенджина постепенно наполняется тем самым умеренным шумом, который бывает только на таких мини-вписках. Ничего не гремит, никто не орёт, музыка не долбит из колонок — лишь живые голоса, редкий смех и общее ощущение, что сегодня никуда не надо бежать. Чан хозяйничает за небольшим журнальным столом, расставляя одноразовые стаканы в ряд и проводя какой-то свой внутренний ритуал, который он называет «разбивкой алкоголя». Делает это сосредоточенно, с видом человека, на котором лежит важная миссия. — Так, — объявляет он, разливая пиво. — Это вам пацаны. Это девочкам. Это… — он прищуривается, глядя на бутылку белого вина, — на случай, если разговоры пойдут глубже, чем планировалось. Алиса, девушка Чана, с которой они вместе уже второй год, смеётся, тянется за стаканом и что-то шутит в ответ. Её подруга Маша подхватывает разговор, комментирует вполголоса, явно уже втянувшись и чувствуя себя вполне комфортно. Хёнджин по привычке пьёт прямо из горла бутылки, прислонившись плечом к стене, и лениво наблюдает за всем этим со стороны, как за хорошо знакомым фильмом, который он видел уже десятки раз и может пересказать по кадрам. Они сидят уже часа полтора. Никто ещё не напился, никто не ушёл, всё идёт ровно и без перекосов. Димон, как и следовало ожидать, притащил старую гитару и теперь ковыряет струны, подбирая аккорды чего-то настолько заезженного, что мелодия угадывается ещё до того, как он начинает играть. — Ты опять это, — фыркает Чан. — У тебя другого репертуара нет? — Классика вечна, — философски отвечает Димон и продолжает играть, явно не собираясь останавливаться. — Романтик хуев… — бурчит Хёнджин, машинально усмехаясь, и переводит взгляд на экран смартфона. По времени Феликс уже должен был освободиться, и это знание почему-то не даёт ему покоя. Алиса и Маша сидят напротив, обсуждают что-то своё, но Маша время от времени бросает взгляды в его сторону. Хенджин это замечает, конечно. Не первый же раз в жизни на него внимание обращают. И, судя по всему, эта Машка здесь не просто так.  — Слушай, — в какой-то момент она всё-таки поворачивается к нему полностью, — Чан говорил, ты раньше на крышах часто зависал? — Бывало, — коротко отвечает Хёнджин, делая глоток и не вдаваясь в подробности. — Это типа просто по фану? — По фану, — он пожимает плечами. — Иногда с пользой. Маша чуть наклоняет голову, явно ожидая продолжения, но Хёнджин его не даёт. На общение с представительницей прекрасного пола он сегодня не особо настроен, хотя, если быть честным, Машка вполне могла бы ему понравиться в другое время и при других обстоятельствах. Вот только сейчас ему откровенно пох. Сегодня он вообще будто не здесь. Он не из тех, кого можно назвать душой компании, как того же Димона, но обычно, если надо, он умеет быть включённым и поддерживать общий ритм. Если ему этого хочется. А сегодня телом он тут, а мыслями — где-то совсем в другом месте, и это ощущение отстранённости только усиливается. Он то и дело кидает взгляд на телефон, делает ещё пару глубоких глотков, будто собираясь с духом, и наконец решается. «Далеко ты?» Он уже мысленно вспоминает, куда отложил порцию пельменей, потому что знает эти посиделки слишком хорошо: если щёлкать клювом — всё сожрут. А Феликс, по ощущениям Хёнджина, на таком сборе впервые, и оставлять его голодным как-то… неправильно, что ли. Мысль цепляется и не отпускает, хотя он тут же одёргивает себя за эту непривычную запарность по поводу прихода парня. Хенджин вообще обычно не думает, кто поел, а кто прощëлкал.  Гитара тихо бренчит, Чан что-то увлечённо рассказывает Алисе, Машка смеётся громче, чем надо, и этот смех начинает раздражать. Хёнджин снова опирается на стену, скрещивает руки на груди, ловит себя на том, что напряжён, и просто ждёт. Телефон пиликает. «На подходе ко двору. Скоро буду». И в этот момент всё вокруг будто становится чуть ярче. Шум — теплее, гитара — менее заметной, даже Машины взгляды перестают напрягать. Хёнджин убирает телефон, усмехается сам себе и делает ещё глоток, словно это может скрыть внезапное тепло где-то под рёбрами. — Я выйду покурить, — бросает он в сторону комнаты, уже натягивая толстовку. Особой реакции нет. Только Маша будто собирается подняться следом, но Хёнджин выходит быстрее, не давая ей шанса присоседиться. Он спускается по лестнице нарочито медленно, считая ступеньки — раз, два, три… сам не понимает зачем. Так он делал в детстве, когда нужно было успокоиться или отвлечь голову чем-то простым и понятным, не требующим мыслей. На улице Хёнджин закуривает и смотрит на вход во двор. Фонари дают мутный жёлтый свет, из-за которого всё вокруг кажется нереальным — словно сцена из сна или старого фильма. И именно в этот момент из-за поворота появляется знакомая фигура. Без шарфа, как и в прошлый раз, Феликс идёт к подъезду быстрым шагом, немного ёжась от мороси. Он замечает Хёнджина, замедляется и улыбается. Улыбка усталая, но живая — такая настоящая, что Хёнджин машинально гасит сигарету, не успев докурить и до середины… Какого чёрта?!  — Привет, — тихо говорит Феликс, подходя ближе. Розовый оттенок волос в этом свете почти не заметен, но сам Феликс выглядит слишком аккуратным и немного сказочным для этого унылого двора. — Здарова, — отвечает Хёнджин и чувствует, как внутри что-то смещается, когда Феликс протягивает ему крафтовый пакет. — Я обещал, — добавляет он. Хёнджин заглядывает внутрь, видит бутылку бельгийского и вдруг ловит себя на странной неловкости. Не потому, что это что-то особенное, а потому что Феликс зашёл, вспомнил и купил. Подумал. И снова угадал его вкусы. — Спасибо, — говорит он, кивает и прячет смущение за привычной сдержанностью. — Пошли, холодно пиздец. Чё, отыграл принцессу? — Да, было сложнее, чем я думал, — смеётся Феликс, догоняя его. Они поднимаются по лестнице вместе. Феликс идёт рядом спокойно, расслабленно, будто был здесь уже не раз, и это почему-то ещё больше сбивает Хёнджина. Он что, один тут переживал? Когда они заходят в комнату, шум сразу становится громче. — О-о, — тянет Чан. — А вот это уже сюрпризы. Здарова!  — Наконец-то, — подхватывает Димон. — Мы уж думали, ты мифический перс!  Феликс улыбается, по-пацански жмёт всем руки — без лишней скромности, но и без показухи. Девочки быстро переглядываются, улыбаются, и Хёнджин ловит облегчение. Он почти сразу уходит на кухню разогревать пельмени для Феликса, оставляя всех в комнате. Возится с тарелкой и слышит за спиной шаги. — О, ты тут, — в дверях появляется Маша. — Что делаешь? — Пельмени накладываю, — отвечает Хёнджин, не оборачиваясь. — Феликсу.  — Какая заботушка. Давай помогу, что ль? — Не надо, — коротко. Маша остаётся стоять, наблюдает, как он открывает холодильник и достаёт бутылку вишнёвого крика. — А ты чего не сказал, что у тебя такое есть? — удивляется она, указывая на бутылку. — Я не знал, что ты это пьёшь, — пожимает плечами Хёнджин. — Тут много, тебе тоже хватит. Он ищет нормальный стакан, понимая, что пластиковый сейчас будет, наверное, не в тему. Находит один, весь в пыли, морщится и идёт мыть. Маша что-то говорит, но Хёнджин лишь машинально кивает, не вслушиваясь. Все его мысли остаются в комнате. Как там Феликс? Как он вписался? Не чувствует ли себя лишним?  «Какого хуя я так парюсь-то? Не пиздюк же, сам разберётся». Он быстро заканчивает, берёт тарелку и стакан. — Пойдём, — бросает он Маше и первым выходит из кухни, даже не оборачиваясь, пойдёт она за ним или нет. В комнате уже шумно. Маленькая компания принимает Феликса с живым интересом, без напряжения и лишних расспросов. Сам он устраивается с ногами в старом широком кресле в углу, расслабленно улыбается на какие-то тупые шуточки друзей Хёнджина, будто он их давний знакомый, пришедший вовремя и к месту. Слишком органично для человека, который здесь впервые. Хёнджин ставит тарелку на старый, поцарапанный стол рядом с креслом Феликса и, не повышая голоса, почти между делом говорит, что они уже поели, и это — ему. — Всё нормально, я не голодный, — сразу отвечает Феликс. И Хёнджина это почему-то задевает. Не сильно, но ощутимо. Он вообще-то старался: следил, чтобы пельмени не разошлись по рукам, откладывал, считал. А эта «принцесса-цыпа» улыбается и отказывается, будто не хочет напрягать. — Нехер голодом сидеть, — отрезает Хёнджин своим привычным тоном, тем самым, который не оставляет пространства для обсуждений. Феликс секунду внимательно смотрит на него, пока остальные о чём-то увлечённо спорят, а потом замечает, как Хёнджин молча ставит рядом с тарелкой стеклянный стакан и наливает вишнёвый крик. — О, это крик? Вишня? — светлые брови Феликса ползут вверх. — Он самый. Это-то ты пьёшь? — Да. "Ну кто б сомневался!" — Мы тут вообще-то из пластика пьём, — подаёт голос Маша и демонстративно надувает губы. — А Феликсу целый хрустальный бокал дали. Феликс тут же поворачивается к ней и протягивает стакан. — Можешь взять, если хочешь. Я из пластика могу… Он не успевает договорить, как его руку перехватывает рука Хенджина. «Нихуя». — Я ещё один принесу, — спокойно вмешивается Хёнджин. Маша довольно улыбается, будто именно этого и добивалась, а Хёнджин уходит на кухню, роется в шкафах, открывает не те полки, закрывает их обратно. Из комнаты доносится, как Димон наконец находит тему для вечера, и гитара начинает бренчать что-то из «Кино». Хёнджин выдыхает, сжимая в руках второй стакан, и только сейчас понимает, что раздражён. Не просто этой Машкой, а тем, что она лезет. Тянет внимание на себя. Он таких терпеть не может. А ещё бесит, что Феликс уступает ей, хотя только Хенджину решать, кому здесь что положено. Ну да ладно... Дальше всё действительно идёт ровно. Феликса спрашивают, чем он занимается, где живёт, как оказался здесь. Он отвечает спокойно, без суеты, иногда улыбается, иногда просто пожимает плечами, будто не считает свои ответы чем-то особенно важным. Говорит негромко, но его всё равно слышно — не потому что он старается, а потому что голос у него такой: низкий и запоминающийся. И Хёнджин ловит себя на том, что тоже внимательно слушает. Самое смешное во всем этом то, что ему и правда интересно! В какой-то момент в голове снова всплывает старая колкая мысль: а чего он вообще так взъерепенился в конце лета на достаточно мирного пацана, если его отбитые друзья абсолютно нормально общаются с этим человеком с другой планеты?  А Феликс и правда выглядит будто не отсюда. Он похож на девчонку: волосы собраны в пучок на затылке, розовые пряди выбиваются, в ухе блестят колючки серёжек. Но стоит послушать, как он говорит, как он формулирует мысли, и сразу становится понятно, что внутри там вполне себе крепкий, собранный человек. Не такой уж хрупкий и воздушный. Хёнджин расслабленно сидит в противоположном углу на диване и разглядывает парня открыто. Старая спортивная толстовка Nike висит на том свободно, широкие джинсы сползают так, что из-под штанин видны худые лодыжки. Он фиксирует эти детали автоматически и вдруг понимает, что сам Феликс этого сейчас не замечает: он уже увлечённо болтает с Алисой, которая что-то показывает ему на экране телефона, наклоняясь ближе и смеясь. И вот это почему-то начинает подбешивать. Феликс не ищет взгляда Хёнджина. Не проверяет, смотрит ли он. Не ловит реакции. Он ведёт себя так, будто Хёнджин —  просто часть комнаты, а не человек, из-за которого всё это вообще сегодня собрано. И это задевает тонкую струну раздражения. Она звенит ровно до того момента, пока весёлая, уже немного разогретая алкоголем Машка не встаёт и не пересаживается к Хенджину на диван. Она садится почти вплотную, слишком близко для «просто поговорить». И именно в этот момент Феликс внезапно отвлекается от экрана и разговоров и кидает взгляд в их сторону. Он коротко смотрит на происходящее, а потом снова возвращает внимание к Алисе. — У него блёстки в волосах, — шепчет Маша, протянувшись к уху Хёнджина. — И они розоватые. Так круто смотрится…  Феликс смеётся, и Хёнджин боковым зрением ловит, как тот снова мельком смотрит в их сторону, явно замечая, что они с Машкой сидят слишком близко. И Хёнджин не думает. Вообще. Он просто поворачивает голову к Маше, склоняется к её уху, практически касаясь его губами. — Тебе бы тоже пошло такое, — шепчет он в ответ, а глаза сами ищут реакции в кресле напротив. И, кажется, находят. Феликс тянется за стаканом и снова смотрит в их сторону, но теперь взгляд упирается прямо в серые глаза Хёнджина. От алкоголя ли, от сладких Машиных духов, от этого ли короткого, невинного контакта глазами… Хёнджина прошивает волной, очень похожей на то лёгкое удовольствие, которое бывает во время затяжного прыжка, когда ещё летишь, но знаешь, что безопасно приземлишься. Ему нравится... И это чувство слишком отчётливо маячит на уровне солнечного сплетения. — А Феликсу идёт, как думаешь? — снова шепчет Машка. Она явно осмелела. Хёнджин смотрит на неё вопросительно, пытаясь сообразить, куда вообще сворачивает этот странный флирт, но внимание со стороны парня с розовыми волосами заставляет его наклониться ближе к девушке и прошептать в маленькое, чуть розоватое ухо: — По-моему, вполне охуенно, — шепчет в ответ. Сам себя не похвалишь, как говорится, пусть и тайно.  И в этот момент Машка внезапно поднимается с дивана и идёт к креслу Феликса. Она ловит его спокойный внимательный взгляд и вальяжно садится на сильно шатающийся подлокотник, будто так и надо. — Феликс, — громко говорит она, привлекая общее внимание. — Где тебя так круто покрасили? Я тоже хочу. И тут Хёнджин резко трезвеет. Мгновенно. Таких последствий от разговора с этой Машкой он точно не предполагал. Если пацаны узнают, что Феликса красил он сам — засмеют. Сто процентов. Феликса вопрос, кажется, совсем не смущает. Он тепло усмехается и переводит взгляд на Хёнджина. Сердце у того делает кувырок в груди, абсолютно неуместный и раздражающий. — Друзья помогли. Для дела было нужно, — спокойно отвечает Феликс. И тут же уводит опасную, по меркам Хёнджина, тему в сторону, начиная рассказывать про роль принцессы. — Так уж вышло, — пожимает он плечами. — Пришлось выкручиваться. — А фотки-то есть? — оживляется Димон, отрываясь от уже заебавшей всех гитары. — Требую явить миру принцессу! Все смеются. Феликс без лишних возражений отдаёт телефон, и ребята, хихикая, начинают листать откровенный компромат. Чан косится туда и смеётся: — Ничего себе. Чего ради денег не сделаешь. — Да ты вспомни, как я Русалочку играл в школе! Русалочку, блять! — Димон хлопает себя по лбу. Все снова смеются. Хёнджину жутко хочется самому посмотреть, какие фото они там разглядывают, но он притворяется, что ему абсолютно всё равно. Делает несколько глотков, берёт сигареты и идёт к окну. Проходя за спинами, он всё-таки бросает взгляд через чужие плечи на экран.  На фото куча людей: актёры, один ярче другого, лица, костюмы, свет. И в самом центре — Феликс. Волосы уложены аккуратно, на нём какое-то голубое платье. Именно платье, блять! Юбка сразу это выдаёт, без вариантов. Пиздец…  Хёнджин резко отстраняется, будто его кто-то толкнул. Выходит дёргано и слишком быстро. Он делает вид, что просто меняет позицию, но на самом деле ему вдруг становится тесно в этой комнате. Курить хочется в два раза сильнее, чем минуту назад, и он машинально садится на подоконник, закуривая и втягивая дым глубже, пока Феликс продолжает говорить, даже не подозревая, что происходит за его спиной. — Я вообще не ожидал такого, — смеётся Феликс. — И точно не мечтал надеть подобное. — А чё, нормально, — подбадривает Алиса. — Главное, чтоб сидело хорошо! Все ржут. Легко, без зла, будто это просто ещё одна шутка в длинной цепочке вечера. А у Хёнджина в голове полная каша. Он смотрит в окно, но не видит ни двора, ни фонарей, ни собственного отражения. Перед глазами всё равно стоит это фото. И от этого внутри поднимается что-то тянущее и совершенно неуместное. Ему становится жарко — хочется смачно выругаться, стряхнуть с себя это ощущение, как грязь. Он не хочет разбираться, откуда это берётся. Не хочет давать этому имя. Это просто алкоголь, духота и усталость!  Он затягивается ещё раз, резко, до першения в горле, словно надеется выкурить из себя эту ебанутую реакцию. — Бро, ты чё там закис у окна? — из общего круга выглядывает Димон и смотрит на Хёнджина, который делает слишком глубокую затяжку. — Хочешь попрыгать сегодня по крышам? Хёнджин медленно переводит на него взгляд, моргает, возвращаясь в комнату, и криво усмехается, стараясь, чтобы это выглядело как обычная отстранённость, а не попытка спрятаться от собственных мыслей. — Уже ноябрь — опасно, — хмуро бросает Хенджин и замечает, что Феликс оборачивается к нему.  — А тебе вообще не страшно так прыгать? — спрашивает Машка. — Шею сломать не боишься?  — Привыкаешь, — выдыхает дым Хенджин, явно не собираясь развивать тему. На этих словах он смотрит на Феликса в ответ, отмечая, что массивная спинка кресла скрыла лицо парня, и сейчас из-за неё виднеется розовый пучок и два больших глаза. «Хм, занятный...» — Всё равно, — Маша не отстаёт и чуть подаётся вперёд, — это же опасно. Я читала, что паркур вообще для подростков, пока мозги не включились. Потом же понимаешь, что жизнь дороже, нет? Хёнджин медленно выдыхает дым, смотрит куда-то мимо неё и чувствует, как внутри поднимается знакомое вязкое несогласие, которое он не привык держать при себе. Он ненавидит, когда его увлечения критикуют или говорят, что это по-детски.  — Это не про возраст, — отвечает он ровно. — И не про «мозги включились». Это про контроль. — Контроль? — Маша скептически приподнимает брови. — Ну да, пока не сорвёшься. — Пока не сорвёшься, — повторяет он за ней спокойно. — Можно сорваться и на лестнице в подъезде. Она фыркает, явно намереваясь сказать что-то ещё дохуя умное. Хёнджин уже готовится к очередному заходу про «нормальную жизнь» и «чего тебе не сидится спокойно».  Внутри поднимается волна агрессии и готовность нападать в ответ, как вдруг слышится голос Феликса. — Если человек выбирает что-то осознанно и понимает риски,  — Феликс говорит негромко, без нажима, но так, что его всё равно слышно, — это не про глупость. Это про способ быть живым. Как смысл жизни.  В комнате на секунду становится тише, даже гитара у Димона звучит как-то глухо. Маша моргает, явно не ожидая такого поворота, потом пожимает плечами. — Ну… возможно, — тянет она и отступает, теряя интерес. — Мне не понятно все равно... Хёнджин смотрит на Феликса. Тот сидит всё так же в кресле, почти спрятанный за высокой спинкой, с этим своим спокойным выражением лица, будто ничего особенного не сказал. А у Хёнджина внутри щёлкает. Ему вдруг дико нравится эта фраза. Не потому что она его защищает, а потому что в ней нет оправданий. Просто принятие его выбора, его мира и способа жить. Он так давно хотел услышать что-то подобное — и сейчас вдруг резко это понял.  Хенджин делает ещё одну затяжку и впервые за вечер улыбается по-настоящему. Пока никто не видит. Продолжение следует...