Питер на выдохе

Решение выйти на крышу принимается почти единогласно — ну или так выглядит со стороны, потому что Машу, которая совсем не горит желанием, никто особенно не слушает. Инициатором оказывается Димон, уже изрядно покрасневший от пива, он начал путать аккорды, сбиваться с ритма и тянуться к прекрасному так, как это обычно делают люди, уверенные, что мир в данный конкретный момент просто обязан быть к ним добр. Хёнджин открывает люк привычным движением, пропуская всех вперёд, и только потом выбирается сам, чувствуя, как холодный ноябрьский воздух сразу прочищает голову от алкоголя и лишних мыслей. Наверху Петербург разворачивается широко и щедро, как будто специально старается выглядеть красиво именно для них. Крыши уходят вдаль, тёмная лента реки поблёскивает где-то внизу, окна домов мигают тёплыми жёлтыми точками — от этого вида у всех одновременно становится тише внутри. Даже Маша замолкает на секунду, хотя ещё пару минут назад верещала, что ей срочно нужна группа поддержки, недвусмысленно косясь на Хёнджина, который после слов Феликса действительно подобрел и даже подал ей руку при выходе. — Сплошная романтика, — Димон подходит к перилам, приподнимает бутылку и довольно хмыкает, оглядываясь по сторонам. Чан стоит рядом с Феликсом у перил, показывает куда-то вдаль и что-то негромко объясняет. Феликс кивает, всматриваясь в темноту так внимательно, словно действительно различает там что-то важное, доступное только ему. Он держится за холодный металл ладонями, не прячась от ветра, который цепляется за куртку и волосы, а Хёнджин стоит позади всех, прислонившись к надстройке, наблюдая со стороны. — Да уж, романтика, — ноет Маша. — С крыши навернуться самое то. Воздух как будто слегка трескается от ее слов, но Хёнджин не реагирует. Он сейчас вообще далеко, потому что до сих пор перекатывает на языке фразу Феликса, сказанную там, в комнате. Про осознанный выбор. Про способ быть живым. Чужие слова ложатся мягко и глубоко на душу, и от них внутри уставшего от вечного фонового шума сознания становится непривычно спокойно. Настолько, что злиться не получается даже при большом желании. Маша, заметив, что Хёнджин не включается и не ловит её взгляд, решает действовать прямее. Она подходит почти вплотную, перекрывая обзор, и улыбается слишком старательно и намеренно. — Слушай, — говорит она громко, явно стараясь его расшевелить. — А ты всегда такой отстранённый? Вот что ей надо? Она своими вбросами мешает. Хёнджин не любит, когда в такие моменты, как этот, лезут в его пространство. Если он на своей крыше, он ловит свой редкий дзен, и нарушать его без приглашения точно не стоит. Но девушка этого не улавливает. — Всегда, — отвечает Хёнджин коротко, с ленивой усмешкой, и в этот момент замечает, как Феликс оборачивается к ним. Он стоит метрах в пяти, чуть в стороне от остальных, опираясь бедром о перила. Его до невозможности миловидное лицо выглядит спокойным, а тёмные внимательные глаза не выражают и тени осуждения. Простое присутствие, от которого внутри становится теплее, чем от куртки. — А ты не думал остепениться? — не унимается Маша и встаёт рядом с Хёнджином, глядя вперёд, будто они здесь только вдвоём. Хёнджин смотрит на неё коротко и без интереса. — Зачем? — Ну как зачем, — она пожимает плечами. — Нужно быть серьёзнее. О будущем думать. — Опа, моя мать вошла в чат, — ржёт Димон и, подойдя к Хёнджину, по-отцовски кладёт руку ему на плечо. — Сынок, хватит летать по крышам, пора брать ипотеку. Чан хохочет в голос. Феликс тоже улыбается, мягко и расслабленно. — Ну а чё, — Машка смотрит на Димона с видом человека, который искренне считает себя голосом разума, — вы всегда, что ли, так прыгать будете? Пока Димон с пьяной увлечённостью пытается объяснить этой назойливой даме в чём вообще смысл паркура, Хёнджин ощутимо напрягается. Его все же достаёт и задевает, потому что такие разговоры бьют точно и без промаха. Легко рассуждать, когда ты не живёшь в его шкуре, не работаешь сменами везде, где подвернётся. Когда не считаешь деньги на лекарства, врачей и ремонт для бабушки, не пытаешься вытянуть её и себя заодно, цепляясь за хоть какой-то смысл, который не развалится под руками. Паркур — единственное, что всегда было по-настоящему его. В этом он силён, в этом он живой — и это нельзя отнять. В этом спорте нет долга кому-либо, только самому себе. И если кому-то нужно быть серьёзным, то пусть будет, только без его участия. Довольно этой тупой морали. Хёнджин не выдерживает и отходит к Чану, Алисе и Феликсу, которые давно отвернулись к городу, будто заранее выбрали не участвовать в этом разговоре. — Вот скажи мне, какой смысл в ваших вечных прыжках? — доносится позади. — Они приносят пользу кому-то? Хёнджин слышит это и ловит себя на желании уже просто выгнать Машку отсюда к чёрту, но сдерживается. Он вежливый, потому что так надо. Портить вечер не хочется ни себе, ни компании. Да Феликса отталкивать грубостью к другим стрёмно, слишком органично парень вписывается в его мир сегодня. — Они приносят пользу тому, кто прыгает, — внезапно отзывается Феликс. В груди Хенджина глухо ударяет. Феликс произносит фразу тихо, как бы между делом, рассуждая сам с собой. В его словах нет ни защиты, ни упрёка, ни попытки кого-то переубедить. Машка этого даже не слышит, продолжая спорить с разгорячённым Димоном, но Феликсу, похоже, и не нужно, чтобы его услышали. Он вообще не выглядит человеком, который хочет что-то доказывать. Это так не похоже на Хёнджина, всегда готового драться за свой мир до последнего, но от очередных слов Феликса внутри у него снова оседает напряжение, а в душе становится неожиданно по-настоящему хорошо. — Мне всё равно тут не по себе, — слышится со стороны. — Вниз пойду. Холодно и страшновато. — Пойдём, — тут же откликается Чан, обнимая Алису за плечи. — Не всем же крышами наслаждаться. Компания начинает спускаться. Димон напоследок бросает ещё один взгляд на город и что-то бормочет про то, что вид, конечно, охеренный, но с пивом внизу теплее. Он кричит Хёнджину и Феликсу, чтобы они не тормозили, и исчезает в люке. На крыше остаются только двое. Феликс стоит у перил, поставив одну ногу на металлическую перекладину, и явно не торопится за остальными. Он смотрит на Петербург так, будто тот с ним разговаривает, и в этом диалоге нет ни наигранности, ни пафоса — только внимательное присутствие. Хёнджин делает несколько шагов и останавливается у него за спиной. Феликс его не видит, но, кажется, чувствует, потому что чуть меняет позу, подстраиваясь под чужое присутствие рядом. Хёнджин достаёт пачку, закуривает, стряхивает пепел в сторону и смотрит на Феликса. Ледяной ветер треплет его длинноватые волосы, к которым Хёнджин уже привык и даже успел потрогать. Жёсткий ветер явно проникает под ткань тонкой парки, но Феликс и не думает прятаться от него, несмотря на то, что ни шапки, ни шарфа на нём до сих пор нет. Хочется ему навтыкать, что нужно одеваться нормально, но тишина ложится между ними так правильно, что нет ни малейшего желания срочно чем-то её заполнить. Даже неловкость исчезает, растворяясь в холодном воздухе, и Хёнджин вдруг ощущает то, чего ему давно не хватало — расслабляющую, честную тишину, в которой не нужно держать лицо и быть настороже. Он ловит себя на том, что не хочет ни двигаться, ни говорить, ни нарушать этот хрупкий баланс. В начале вечера он раздражался на Машку, на то, что всё идёт не так, как он привык контролировать. Его злило само ощущение потери рычагов, когда люди, разговоры и взгляды выходят из-под привычного внутреннего надзора. А сейчас внутри будто щёлкнул тумблер, и контроль просто выключило. Стоило Феликсу несколько раз сказать что-то между прочим, без нажима и претензий, как внутренний зверь, который обычно первым поднимает голову, готовый к защите и атаке, вдруг улёгся и затих, позволив себе впервые за долгое время просто уснуть. Это так странно и непривычно. — Тут лучший вид на город, — наконец говорит Хёнджин, сам удивляясь тому, как легко и естественно это выходит. — Я часто именно здесь сижу. — Я знаю, — Феликс едва заметно улыбается, но не оборачивается. — Откуда? — Ну мы же уже встречались на крыше, — усмехается он. — Правда, тогда я был со своей стороны. Точно. — Не напоминай мне тот провал, — хмыкает Хёнджин и отводит взгляд. Ему до сих пор немного стыдно за ту резкость, за ту первую реакцию, за желание оттолкнуть то, чего он не понимал. На это Феликс вдруг оборачивается и улыбается — широко и чуть хитро, прикусывая кончик языка, будто дразнит, но без тени издёвки, а скорее с тёплым принятием того, что было и что уже не изменить. И ведь они почти не разговаривали весь вечер. Пара фраз, несколько взглядов, короткие пересечения, которые оставались где-то на периферии внимания. Это первый момент, когда у них действительно есть возможность поговорить, но Хёнджин отчётливо понимает, что говорить много не нужно. Тишина сейчас лучше любого диалога. Ему просто нравится, что Феликс пришёл. Этот парень неожиданно легко вписался в компанию и оказался совсем не тем зажатым ботаником, каким Хёнджин успел его для себя обозначить. Хёнджину хочется узнать о Феликсе больше. Например, почему он почти не общается с родителями? Ведь, казалось бы, это самые близкие и дорогие люди. Если бы у Хёнджина они были, он бы, даже со всем своим упрямством и резкостью, звонил матери каждый день и старался быть самым лучшим сыном. Как так вышло, что такой тихий и мягкий человек, как Феликс, не может этого делать? Почему вместо рассказов о весёлой студенческой жизни и обычных забот Феликс живёт в полуразрушенной квартире и работает на нескольких работах, оставаясь студентом-очником? Почему этого правильного по всем показателям парня занесло сюда, в этот двор, на эту крышу, и почему сейчас он стоит рядом с Хёнджином в его пространстве, у его одинокой высоты? — Ты хорошо сказал, — после паузы произносит Хёнджин. — Про выбор и смысл жизни. Феликс чуть пожимает плечами и улыбается так, будто не считает свои слова чем-то значительным. — Я не люблю, когда людям внушают, как им правильно жить, — тихо говорит он и поворачивает голову к Хёнджину. — Особенно если они уже нашли свой способ. Эти слова снова попадают точно туда, где у Хёнджина что-то откликается. Он смотрит на Феликса и вдруг видит рядом человека, который не требует от него быть удобным, понятным или правильным. И подобного Хёнджин не встречал уже очень давно. Друзья не в счёт: с ними он рос, падал, разбивал колени и учился держаться на ногах. Остальные же всегда приходили со своей моралью, пытаясь доказать, что знают лучше и что ему стоит на них равняться. Феликс к таким людям явно не относился. Он мог покрасить волосы в розовый, надеть дешёвое платье ради глупой роли и не стесняться этого, а наоборот — смеяться над собой. Ему было не важно, что о нём подумают. Он никому ничего не должен. Его мир совсем другой, не похожий на мир Хёнджина, и именно поэтому так притягателен. — У тебя хорошие друзья. Спасибо, что позвал, — Феликс наконец полностью поворачивается и смотрит открыто, прямо в серые глаза. Хёнджин усмехается краем губ. — Пиво ещё не закончилось, — говорит он почти машинально. Феликс качает головой и снова переводит взгляд на город. — Уже поздно. Я бы посидел ещё, но мне рано вставать. Если честно, я сегодня перерасходовал все силы на этом выступлении, стараясь, чтобы никто не догадался, что я парень, а не девушка, — в его низком голосе снова звучит самоирония, и он улыбается. Феликс собирается уходить, но Хёнджину вдруг совсем не хочется его отпускать. Это чувство вспыхивает резко и неуместно, но он тут же гасит его, не позволяя вырваться наружу. Он просто кивает, делая вид, что всё в порядке. — Понятно. Феликс смотрит на него чуть дольше, чем требует обычная вежливость, будто читает что-то между строк, и мягко добавляет: — Я напишу тебе. От этих простых слов у Хёнджина внутри происходит что-то странное и непривычное, лёгкое и тёплое, словно кто-то выпустил стайку бабочек, о существовании которых он раньше предпочитал не думать. — Лады. И всё-таки хорошо, что он познакомился с Феликсом. *** Феликс закрывает за собой старую входную дверь и только тогда позволяет себе шумно и глубоко выдохнуть — так, будто весь вечер держал воздух внутри. Давно он такого не испытывал. Квартира встречает привычной тишиной и мягким полумраком. Феликс не спешит его разгонять, оставляя гореть только лампу в коридоре. Куртка летит на спинку стула, кроссовки аккуратно ставятся у стены, сумка опускается на пол — и всё это происходит почти автоматически, потому что мысли всё ещё не здесь. Они остаются там: на крыше, в холодном ветре, в редких фразах и чужом молчании, которые оказались неожиданно естественными. Феликс коротко улыбается уголками губ и проходит на кухню. Наливает себе воды, пьёт медленно, опираясь бедром о столешницу, и в голове снова и снова всплывают обрывки вечера. Чужие голоса, бренчание гитары, смех, резкие и неуместные реплики Маши, спокойное добродушие Чана и странное ощущение, что рядом с Хёнджином пространство ведёт себя иначе. Оно словно подстраивается под этого парня и вторит ему. За весь вечер они почти не разговаривали, и Феликс сознательно старался не смотреть на Хёнджина слишком часто, но всё равно ловил себя на том, что отмечает каждое его движение. Он почувствовал напряжение в самом начале, в тот момент, когда только пришёл, будто Хёнджин волновался без видимой причины. Феликс заметил, что тот ему оставил еду, что принес именно вишнёвый крик, хотя сам Феликс так и не дал чёткого ответа о своих предпочтениях. Это участие Хенджина, эта негромкая, почти не афишируемая забота задели Феликса сильнее, чем любые громкие жесты, и от этого внутри стало одновременно тепло и тревожно. Парень с крыши был совершенно не таким колючим, каким хотел казаться изначально. Феликс моет стакан, тщательно вытирает руки полотенцем и невольно возвращается мыслями к комнате Хёнджина. Старой, немного небрежной, лишённой желания произвести впечатление. Тогда он осматривался украдкой, сам не до конца понимая зачем, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-то, что можно было бы назвать отражением хозяина. Но не находил ни фотографий, ни памятных вещей, ни мелочей, которые говорили бы о характере. Всё выглядело нейтральным и временным, как будто человек здесь не задерживается надолго. И только одно притягивало взгляд. Граффити на стене. Сердце, пробитое мечом, нарисованное с нажимом и явной эстетикой. Многие назвали бы это банальным или слишком прямолинейным, но Феликс так не думал. Этот рисунок казался ему удивительно точным. Он был похож на самого Хёнджина. Снаружи жёсткий, резкий, собранный, а внутри — чем-то раненый, но не сломленный. Причины этой раны оставались неизвестными, но Хёнджин не выставлял её напоказ, не требовал понимания или сочувствия, а просто жил с этим, не позволяя никому лезть глубже. Феликсу и не хочется лезть, но было бы интересно однажды узнать о нем больше. Феликс выключает свет на кухне, проходит в комнату, снимает толстовку, переодевается в домашнее и садится на край дивана. Часы показывают первый час ночи, но сна нет и близко. Он ложится, закидывает руки за голову и долго смотрит в потолок, пока мысль сама не приводит его к окну. Он встаёт, подходит и отодвигает штору ровно настолько, чтобы видеть дом напротив. У Хёнджина всё ещё горит свет, и в окне нечетко вырисовывается знакомая спина у подоконника. Феликс немного грустно усмехается. Забавно, как можно быть так близко и так далеко одновременно. Утром он снова запретил себе мечтать о таком парне, как Хенджин, а уже вечером его задело, что Хёнджин флиртовал с Машей. Он признаёт это честно, без драматизации, понимая, что не имеет никакого права ревновать, и всё же это лёгкое и тонкое чувство остаётся, неприятно оседая глубоко внутри. С первых минут Феликс видел, что девушка неровно дышит в сторону паркурщика, и это хорошо считывалось, но не вызывало особых эмоций. Ей правда вряд ли что-то светит, потому что таким, как Хёнджин, невозможно навязаться. Такие люди сами решают, когда, где и с кем им хочется быть, и любое давление на них только вызывает отторжение. Феликс это понимал головой и принимал как данность. Однако, стоило Маше пересесть к Хёнджину ближе и начать с ним мило шушукаться, как внутри кольнуло, будто задели оголённый нерв. Феликс тут же одёрнул себя, напоминая, что Хёнджин имеет полное право на внимание, флирт и любые игры, а он сам, по сути, всего лишь наблюдатель, гость в чужом пространстве и чужой жизни. Он повторил это про себя несколько раз, стараясь успокоиться. Но всё было странно. Хёнджин постоянно на него смотрел и заставлял его смотреть в ответ. Он делал это украдкой, будто специально нащупывал границы, наблюдал за реакцией Феликса. Это сбивало с толку и рождало ощущение, что парень делает это намеренно, хотя Феликс не мог понять зачем. Он же явно — по девочкам. Странно... Феликс берёт телефон и какое-то время просто держит его в руках, ощущая прохладу экрана под пальцами. Потом решает не думать слишком долго и пишет быстро, чтобы не успеть передумать. «Я совсем забыл. Спасибо за еду. Кстати, сколько тебе перевести?» Сообщение улетает, и Феликс снова смотрит в окно. Фигура у подоконника напротив шевелится, и сердце почему-то подпрыгивает, выдавая его чувства с потрохами. Ответ приходит быстро. «Ты вот щас серьёзно?» Феликс ложится на диван и улыбается в подушку, позволяя себе это маленькое, почти детское удовольствие. Он понимает, насколько наивно выглядит со стороны, но ему неожиданно хочется побыть таким хотя бы немного. Простое сообщение от Хенджина вызывает столько радости внутри, что хочется получить ещё одно... «Абсолютно. Вы же скидывались, наверное». Он уже собирается отложить телефон, решив, что на этом диалог нужно закончить, но экран снова загорается. «А ты чего не спишь?» Феликс усмехается и отвечает почти честно, не вдаваясь в детали. «Вот собираюсь. Просто не вырубаюсь сразу». «Пока собираешься, мог бы ещё повисеть с нами. Самое интересное пропускаешь». Феликс приподнимает бровь, лёжа на спине и глядя в потолок, где тени от уличного света медленно ползут вдоль трещин. «Например?» Несколько секунд тянется пауза, на экране появляется надпись, что собеседник "печатает... " «Димон под пьяную лавочку решил показать сальто с выходом в обратку. Говорит, в юности делал, но пиздит он. Не делал». Феликс тихо смеётся, прижимая телефон к груди. Кажется, розовые волосы делают его слишком глупым. «Раз в жизни и палка стреляет🥲». «Да ссыт он. Чтобы уметь, надо тренировки не пропускать». Феликс улыбается шире и какое-то время просто смотрит на сообщение, позволяя этой улыбке остаться. В голове роятся мысли о том, что если он сейчас напишет именно то, что хочет, то привяжет себя к этому огненному, дерзкому и слишком красивому парню ещё сильнее. И тогда всё станет куда опаснее для его собственного сердца. Он точно влюбится, окончательно и без шансов отступить, а в его планы не входят очередные ночи с тяжестью в груди и ощущением, что его снова не выбрали. Но пальцы, как это часто бывает, делают выбор за него. «А ты?.. Умеешь так?» Он тут же жалеет, потому что прекрасно понимает, что сам нарывается. Телефон вибрирует, но Феликс не торопится смотреть, будто оттягивая неизбежное. Он и так знает, что там. Пальцем цепляет экран за край и читает. «Хочешь увидеть?😎» Сердце делает скачок внутри, и дыхание на секунду сбивается. Феликс запускает пальцы в волосы, понимая, что сегодня ночью он точно не уснёт, потому что только что Хёнджин, по сути, сказал ему: "Скажи "Да" и я покажу тебе свой мир". Продолжение следует...