Питер на выдохе

Утро приходит к Хёнджину без спешки, и кажется, оно само ещё не до конца уверено, стоит ли его будить. Он просыпается раньше будильника и какое-то время просто лежит, ощущая редкое для себя состояние спокойствия. За окном низко висит серое питерское полузимнее небо, город шумит глухо и привычно, а в голове держится странная ясность, которой он не сразу находит объяснение. Вчерашний вечер всё ещё живёт где-то под кожей — не в виде чётких кадров или последовательных воспоминаний, а скорее как общее ощущение правильности, будто всё наконец встало на свои места, даже если изначально шло по печально известному месту. Хёнджин не любит копаться в себе, не привык разбирать эмоции по полочкам и давать им точные названия, но сейчас мысли сами возвращаются к крыше: к холодному воздуху, к спокойным словам, сказанным без нажима и без морализаторства. К Феликсу. Феликс оказался нормальным парнем. Более того, несмотря на свой скромный и тихий вид, он оказался ещё и удивительно компанейским. Он не говорил лишнего, не тянул одеяло на себя, не лез в чужие головы грязными ботинками, пытаясь навести там собственные порядки. Он умел держать дистанцию и при этом оставаться со всеми. За это Хёнджин поймал себя на неожиданном чувстве благодарности — редком и крайне непривычном для него самого. Хёнджин переворачивается на бок и тянется к телефону. Экран загорается, высвечивая утренние уведомления, но взгляд цепляется вовсе не за них. Перед глазами всплывает короткая переписка, а точнее — последнее сообщение от Феликса. Хёнджин так и не открыл его перед сном, не желая разрушать приятно тянущее ощущение до момента, когда он его все же откроет и непременно ответит. Сейчас Хёнджин наконец нажимает на диалог и читает. «Очень хочу». Эти слова отзываются в груди волнительным толчком, который Хёнджин тут же старается безопасно себе объяснить: Феликс же новенький среди них, значит, вполне логично, что ему интересно. А Хёнджин просто не против показать ему часть своего мира, тем более что делить им, как оказалось, нечего. Его злость из-за крыши была тупейшей ошибкой. С юности Хёнджина всегда тянуло мериться силами с теми, кто опаснее, резче, сильнее или хитрее, с теми, кто может дать отпор и заставить держать спину прямо. В этом был азарт и смысл. Феликс же в его глазах совсем не из таких. Он просто смазливый приятель с большими, внимательными глазами, который оказался не таким уж простым ботаником, каким показался в самом начале. И вчера вечером всё наконец окончательно встало на свои места. Хёнджин принял его без оговорок и сомнений — так, как принимают своего, не задавая лишних вопросов. Принял настолько, что искренне расстроился, когда Феликс ушёл, настолько, что, когда ночью пришло первое сообщение от него же, Хёнджин едва не навернулся с подоконника, дёрнувшись слишком резко. Сердце тогда подпрыгнуло глупо и радостно, а в голове вспыхнул яркий, живой интерес, который он тут же попытался спрятать за привычной маской спокойствия. Хёнджин прокручивает их переписку снова и снова, сидя на краю кровати и собираясь на работу. Феликс действительно хочет увидеть его реальность. Не показную версию для всех подряд, не красивую картинку с безопасного расстояния, а настоящую жизнь: с крышами, неприступными стенами, холодом, граффити и вечным ощущением, что жить нужно по своим правилам, даже если за это приходится платить. Хёнджин уверен, что Феликс такого не видел. И Хёнджину до странного интересно, как тот отнесётся к увиденному. Будет ли так же говорить о свободе выбора и смысле жизни — или испугается и изменит своё мнение? Говорить одно, а видеть своими глазами смертельный риск — совсем другое. «Нужно проверить», — думает Хёнджин, застёгивая куртку и выходя из квартиры. По дороге он быстро печатает сообщение. «В пятницу на старом складе как раз будет движ. Идешь?» Если Феликсу действительно понравится то, что он делает, значит Хёнджин, возможно, нашёл себе нового друга. А, быть может, даже единомышленника. *** Прошло уже пять дней с того момента, как Хёнджин написал ему буднично, без пафоса и лишних слов, позвав на склад. Феликс согласился сразу, внутри тогда всё сжималось от непонятного счастья и подпрыгивало одновременно — так бывает, когда чего-то очень сильно ждёшь. В душе он пищал от радости, как подросток, которому внезапно разрешили то, о чём он давно мечтал. Это отличный шанс наконец выйти из своей скорлупы, а заодно лишний раз полюбоваться своим красивым соседом с крыши напротив. Феликс прекрасно понимает, что ему, по всем логичным прогнозам — конец, и, возможно, именно поэтому в какой-то момент он просто машет рукой на осторожность. Ну и пусть. Ему не впервой влюбляться в натуралов. Всё равно он уже запал на эту странную смесь заботы и дерзости и отказаться от неё не может. И не хочет. Все пять дней они переписываются о всякой ерунде. Не сказать, что залпом, но это общение кажется удивительно комфортным, а паузы между ответами только подогревают интерес. Хёнджин кидает фотографии с работы, Феликс отвечает мемами. На ночь последнее сообщение Феликс специально не открывает, чтобы можно было продолжить переписку утром. Он ругает себя за это, но тут же легко прощает, стоит ему получить очередной ответ. Сегодня вечером после пар он без сожаления откладывает работу, договаривается с Хёнджином, что скоро будет, и идёт по знакомой улице, ощущая, как волнение слегка бьется под ребрами. Но оно не мешает, наоборот — бодрит и собирает. Тёмные кирпичные ворота с облупившейся краской и следами старых граффити показываются издалека. Снаружи здание выглядит почти заброшенным, как и должно выглядеть место, где происходит что-то настоящее, а не показное. Феликс почти доходит до ворот, когда его вдруг нагоняет Чан. — О, привет, — говорит он легко, будто они виделись не пять дней назад, а буквально вчера. — Провожу тебя, а то опять потеряешься. — Привет, — отзывается Феликс и неожиданно ловит себя на том, что искренне рад этой встрече. — Везёт мне с тобой. Чан выглядит ровно так, как Феликс его запомнил. Спокойный и дружелюбный, с той самой ненавязчивой уверенностью, которая не давит и не требует ответной реакции. В нём нет резкости Хёнджина или хаотичности Димона, зато есть что-то надёжное, словно рядом с ним всегда немного проще, когда тяжело. Он идёт расслабленно, засунув руки в карманы бомбера, и время от времени бросает короткие взгляды по сторонам, будто проверяет, всё ли на своих местах. Внутрь они заходят вместе. Музыка сразу накрывает плотной волной, отдаваясь в груди глухими ударами баса. Людей не так много, но пространство живёт и дышит движением. Здесь BMX-райдеры, роллеры, самокатчики, паркурщики — и все эти направления каким-то образом уживаются рядом, не мешая друг другу. Их объединяет не средство передвижения и не стиль, а общее ощущение свободы и постоянного диалога с пространством, желание проверять себя и свои границы ради самого чувства жизни. И хоть сам Феликс совсем не из этого мира, он сразу улавливает этот вайб. Ему здесь нравится. Хёнджина он замечает почти сразу. Тот сидит в кругу ребят у старой лестницы, устроившись на перилах чуть выше остальных. Компания разновозрастная: рядом трутся совсем юные, кому едва исполнилось четырнадцать, и взрослые, с более тяжёлыми взглядами и уверенными движениями. Все разные, но Хёнджин среди них всё равно выделяется. Со стороны кажется, будто он со всеми и ни с кем одновременно. Он не тянется к кому-то конкретному, не ищет внимания, но внимание к нему притягивается само. Кто-то что-то рассказывает, активно жестикулируя, а он сидит, расслабленно кивая, словно слушает вполуха, и в то же время ясно — при желании он в любой момент включится. Весь такой свободный и пылающий в тёмной адидасовской куртке и той самой потёртой кепке, которая ему безумно идёт. Хёнджин замечает его. Спрыгивает с перил с грацией ленивого хищника и идёт навстречу. Феликс тихо вздыхает и тут же одёргивает себя, напоминая, что этот парень ему не по зубам и слюнки лучше подобрать. — Здаров, Цыпа, — Хёнджин легко хлопает Феликса по плечу. — Чё как оно? Ах да. Цыпа — это он. Феликс. Хёнджин на днях начал так его называть, когда разговор в их чате неожиданно свернул к брелоку на сумке Феликса. Хёнджин сказал, что будет звать его так, а Феликс посчитал это забавным и был готов стать хоть "цыпой", хоть "птеней", да кем угодно — лишь бы подольше общаться с этим необычным паркурщиком. Ведь не каждый день этот резкий парень, который гуляет сам по себе и никому ничего не должен, выдает что-то настолько «милое». — Нормально, — отвечает Феликс чуть тише, чем собирался. Хёнджин тут же жмёт руку Чану. — Димон сейчас подойдёт, — говорит Чан. — Он вроде опять на отчаянный шаг не решится. Хёнджин усмехается, но ничего не отвечает, лишь отмахивается рукой, будто это было ожидаемо. Между делом он объясняет Феликсу, что сегодня у них что-то вроде бытовых соревнований — кто круче и чище пройдёт маршрут. Говорит об этом легко, без нажима, как о чём-то привычном и само собой разумеющемся, совершенно не акцентируя внимание на собственном участии. Видимо, для него это уже рутина. Феликс слушает и чувствует, как внутри постепенно растёт ожидание. Ему отчаянно хочется увидеть Хёнджина в движении. Он понимает, что пока видел слишком мало, лишь обрывки: прыжки с крыши на крышу, мимолётные моменты — и этого катастрофически недостаточно. Хочется больше. Димон появляется шумно: издалека машет им рукой и что-то орёт, прежде чем протиснуться ближе. Компания перебирается на второй этаж и рассаживается на старых палетах, откуда открывается отличный обзор на всё пространство. Феликс оказывается сидящим между Хёнджином и Димоном, которые тут же начинают спорить о том, кто сегодня покажет лучший результат. — Ты же первым пойдёшь, как обычно? — спрашивает Димон. Хёнджин медленно сдвигает кепку к затылку. — Последним. Поглядим, кто что сегодня покажет, от этого и будем плясать. Феликс вдруг понимает еще кое-что: он здесь уже не как гость или случайный наблюдатель, а будто «по умолчанию». Хёнджин автоматически оставляет ему место рядом с собой, протягивает бутылку с энергетиком и спрашивает, будет ли он тоже, словно Феликс всегда был частью этой компании, и никаких других вариантов никогда не существовало. От этого внутри становится так тепло и целостно, что на секунду Феликсу кажется, будто он действительно оказался именно там, где всегда хотел быть: рядом с таким парнем в кругу его друзей. Движ начинается постепенно, словно кто-то невидимый крутит ручку громкости, добавляя обороты. Один за другим ребята выходят на маршрут. Стартуют со второго этажа, без паузы прыгают вниз, принимая бетон на стопы. Кто-то выбирает более длинный путь: разгоняется по диагонали, отталкивается от стены и цепляется за металлическую балку, подтягиваясь и выскакивая обратно наверх. Кто-то рискует больше и идёт через узкие выступы, где ошибка стоит слишком дорого. Феликс следит за происходящим, но взгляд всё равно время от времени ускользает к Хёнджину. Тот откинулся спиной на палеты, закинул на них локти, вытянул ногу и выглядит так, будто всё происходящее его лишь слегка забавляет. Он наблюдает расслабленно, но в этом спокойствии чувствуется готовность — как у зверя, который может сорваться с места в любой момент, если посчитает нужным. Когда один из пацанов, взяв слишком резкий разгон, делает чистое сальто назад и приземляется под общий крик, Хёнджин подаётся вперёд, выглядывает из-за плеча Феликса и смеётся. — Мы всё ещё ждём твою сальтуху назад, Димас. Димон резко разворачивается, брови взлетают вверх, и он смотрит на Хёнджина так, словно его только что поймали на наглой лжи. — Да я был пьян! Я сто лет этого не делал! — Не пизди, родной, ты этого никогда не делал, — ржёт Хёнджин. — А ты в девять лет впервые наебнулся и рыдал, — парирует Димон под тихий смех Чана. — Было, не спорю, — бросает Хёнджин, — но ты всё равно сальто никогда не делал. Феликсу смешно, и он улыбается шире. В этой перепалке нет ни капли напряжения, только живая, привычная дружба. Наблюдать это удивительно приятно. Наверное, так ведут себя те, кто рос вместе и давно знают слабые места друг друга. У Феликса такого не было. Так проходит минут тридцать, а может, и больше — или время здесь ощущается иначе. Кто-то падает и тут же поднимается под смех и крики поддержки, кто-то показывает сложные связки, балансируя на грани, а остальные кричат, хлопают, свистят, создавая плотный шумный кокон. Феликс сразу чувствует момент, когда Хёнджин встаёт. Воздух меняется мгновенно, словно всё пространство замирает. — Ну давай, бро, не подведи отечество, — смеётся Димон. — Сам его не подведи, — бросает Хёнджин как бы между прочим. Он лениво стягивает тонкую куртку с плеч, оставаясь в чёрной борцовке, и Феликс неожиданно застревает взглядом на его точёном теле. В нём нет суеты, нет резких движений, но каждая линия говорит о силе и готовности. Разговоры вокруг постепенно стихают, и, кажется, взгляды из разных концов пространства сходятся на парне, а Хёнджин, похоже, это чувствует и принимает как должное. Мысль о том, какой он невероятный, мелькает в голове Феликса, пока он автоматически забирает куртку и кепку паркурщика — так естественно, будто иначе и быть не могло. Ткань ещё хранит чужое тепло, и оно обжигает дрожащие небольшие ладони. Перед стартом Хёнджин окидывает взглядом всё помещение, будто отмечает каждую точку, а затем оборачивается к Феликсу и смотрит прямо ему в глаза. В этот миг сердце Феликса сбивается, забывая привычный ритм. Хёнджин усмехается, словно догадывается об этом, хищно приподнимает уголок губ и срывается с места. Он берёт разгон, отталкивается от края и летит вниз, принимая высоту без страха, приземляется и тут же уходит в перекат, не теряя скорости. Следующий прыжок — через пустоту, затем резкий толчок в стену, бег по вертикали вверх и разворот в воздухе, от которого у Феликса холодеет внутри. Хёнджин делает сальто назад прямо в воздухе, цепляется за железную перекладину одной рукой, подтягивается, выбрасывает тело вперёд и собирает связку, которую Феликс раньше видел только в кино. Он падает вниз, но это падение контролируемое, выверенное до миллиметра, и уже через секунду снова взлетает, используя стену как опору, будто она живая и поддаётся ему. В какой-то момент он прыгает с высоты, от которой у зрителей вырывается общий крик, делает два вращения назад и приземляется так чисто, что зал взрывается визгами и аплодисментами. Опасность висит в воздухе, и именно она делает каждое движение ещё ярче. Феликс смотрит не моргая, понимая, что давно уже перестал думать словами. Всё, что показывали остальные, меркнет на фоне того, что творит Хёнджин. В движении он похож на жидкий огонь: текучий, яркий и смертельно красивый. Его тело работает как единый механизм, в каждом прыжке читается страсть и абсолютная уверенность — от этого зрелища невозможно оторваться. Феликсу становится нестерпимо жарко, когда Хёнджин в последний раз выскакивает на второй этаж и останавливается, тяжело дыша и улыбаясь. Внутри Феликса что-то окончательно сдвигается. Судя по всему, это едет крыша. Руки всё ещё сжимают чужую одежду, в ушах звенят крики, и становится ясно, что после этого момента назад дороги уже нет. Феликс пропал. Шум накрывает пространство волной: кто-то свистит, кто-то орёт: «Красавчик!», хлопают ладони, скрипят палеты, но Хёнджин этого не слышит. Он весь блестит от пота, грудь ходит резко и глубоко, как после погони; взгляд цепкий и живой, и он идёт прямо к Феликсу, не отвлекаясь ни на кого. Или это кажется? Феликс замирает и понимает, что слов у него нет. То, что он только что увидел, не укладывается ни в какие привычные рамки — это больше похоже на кино, усиленное спецэффектами. Он поднимает глаза и тонет в серых с искрами зрачках, замечая, как Хёнджин подходит слишком близко. Взгляд сам соскальзывает на его выразительные пухлые губы, и оторваться от них не может. Во рту пересыхает, когда Хёнджин улыбается и чуть проводит языком по верхней губе, лишая обалдевшего парня перед собой последних крох разума. — Как тебе то, что ты увидел? — звучит тихо и хрипло. Феликс моргает, пытается вдохнуть и вдруг коротко смеётся, скорее от перегруза, чем от веселья. — Я… — он запинается и качает головой. — Это вообще законно... делать такое с гравитацией? Улыбка Хёнджина становится шире, в ней читается чистое, почти детское удовольствие. — Значит, Цыпе зашло, — констатирует он и задерживает внимательный взгляд на волосах Феликса, будто разглядывает что-то особенно интересное. — Если ты хотел впечатлить, то... да. Тебе это удалось. В этот момент в их пространство без приглашения вваливаются Чан и Димон, оба громкие, довольные и на адреналине. — Ты видел его рожу? — Димон тычет пальцем куда-то в сторону и хлопает Хёнджина по плечу. — Вот что значит псих. — Псих, но наш, — добавляет Чан и переводит взгляд на Феликса. — Ну что, как тебе этот негодяй в паркуре? Момент распадается, шум возвращается, но Феликс всё ещё видит перед собой эти губы и серые глаза, помнит сумасшедший ритм движений и понимает: глубоко в его душе произошло нечто необратимое. Перед ним стоит парень из его мечты. Тот самый, про которого знаменитый мем: «Трудно найти, легко потерять и невозможно забыть». И это Хёнджин. *** Хёнджин чувствует оживлённость. Его будто подзарядило не только любимое дело, но и то, как Феликс смотрел на него после. Он ощущает прилив сил от того, что парень оценил его умения и явно остался в культурном шоке, о чем свидетельствовали осоловелые карие глаза и странное чуткое внимание, которое совсем не похоже на обычное восторженное поклонение. Идея с сидром появляется у Хёнджина почти сразу после маршрута и кучи восхищенных похвал. Он бросает её как факт, не как вопрос, поэтому компания двигается на поиски нужного места и напитка. По дороге к ним подтягиваются ещё несколько пацанов со склада, Алиса, девушка Чана, и её подруга Маша — та самая, которая положила глаз на Хёнджина и, судя по всему, еще не оставила эту мысль . Остаток вечера компания проводит за сидром где-то в центре города — далеко от склада, от бетона, пыли и адреналина. Они сидят за длинным столом, заказывают напитки, и разговоры быстро становятся громче. Кто-то смеётся, кто-то перебивает; обсуждение скачет от склада к городу, от падений — к будущим планам. Машка, суетливо занявшая место около Хёнджина, почти сразу берёт инициативу на себя: лезет с расспросами, глупыми фразами, комментариями не к месту и слишком громким смехом. Но Хёнджину всё равно. Отличное настроение сглаживает всё лишнее, делает шум фоном, а не раздражителем. И всё идёт вроде бы ровно, вот только Феликс подозрительно притих. Парень с уже вновь белыми волосами сидит на противоположной стороне стола, в самом торце. Он внимает, слушает, кивает, иногда улыбается, но почти не говорит, хотя в начале вечера он был куда разговорчивее. Он выглядит задумчивым, словно мыслями где-то далеко, и Хёнджин то и дело ловит на себе его взгляд. Феликс смотрит быстро, украдкой, а стоит Хёнджину поймать его — тут же отводит глаза, будто его застали за чем-то слишком личным. Это цепляет. Скребёт. У Хёнджина появляются вопросы, но спросить он не может. Они сидят слишком далеко друг от друга: между ними люди, бутылки, шум, чужие голоса. Хёнджин ещё какое-то время наблюдает за Феликсом, отмечая, как тот крутит стакан в руках, как уходит в себя, и в какой-то момент просто не выдерживает. Достаёт телефон и пишет, пока за столом идёт оживлённая беседа, в которой никто не замечает его отсутствия. "Чего приуныл?" Феликс вздрагивает от вибрации, тянется к карману, смотрит на экран. Затем поднимает глаза на Хёнджина и делает выражение в стиле «я вообще не понимаю, о чём ты», слегка приподнимая брови. А потом что-то печатает. Телефон в руках вибрирует. "Да всё ок, просто устал. Ну и впечатлений много". Впечатлений? Хёнджин хмурится. Ему казалось, что Феликс был в восторге и поймал тот же импульс, что и сам Хёнджин. Но сейчас кажется, что всё не так, и это нужно срочно прояснить. "Испугался, что ль?" Феликс проверяет, что никому нет дела до их переписки, и отвечает с лёгкой улыбкой, которую Хёнджин наблюдает издалека. "Смеёшься? Это было настолько незабываемо, что я теперь в твоей фанбазе". Хёнджин читает и прыскает от смеха, прикрывая глаза кепкой, которую он чуть стянул вперед. Фраза такая глупая, но, сука, такая приятная... Хёнджин окончательно убеждается, что не ошибся на счёт Феликса, и решает выдохнуть. Но ответить хочется. И почему Феликс сел так далеко? "У меня нет фанбазы. Ты, видать, единственный". Ответ приходит быстро. "Звучит, конечно, отлично, но я так не думаю". На этом сообщении Феликс бровями незаметно указывает на Машу, которая сидит сбоку, явно не умеет пить и уже заметно раскраснелась. Она то и дело косится на Хёнджина, замечает его улыбки в телефон и очевидно досадует, что ему на неё снова сказочно похуй. "Она не ценитель паркура, значит, сразу не формат". В этот момент Машка вдруг подаёт голос, чувствуя, что внимание ускользает. — Хёнджин, — говорит она с наигранной обидой, — ты вообще-то в компании сидишь, а тыкаешься в телефон. Поговори с нами-то. Феликс сразу смотрит на неё вроде привычно нейтрально и спокойно, без вызова, но в этом взгляде есть что-то такое, от чего Хёнджин вдруг понимает: его тоже раздражают подобные люди. Если даже такой умиротворённый парень, как Феликс, способен на такой взгляд, значит, всё в порядке. Хёнджин игнорирует девушку и снова опускает глаза в телефон. "Я тоже устал, может к дому двинем?" Феликс читает сообщение, думает несколько секунд, будто взвешивает что-то внутри себя. "Можно". Продолжение следует...