Питер на выдохе

Хёнджин выходит первым. Дверь бара глухо закрывается за его спиной. Внутри ещё шумно: смеются люди, кто-то зовёт его по имени вслед. Машка, кажется, что-то говорит с обидной интонацией, но он не оборачивается. Если Хёнджин решил — он уходит. Друзья давно это знают, и никто по-настоящему с ним не спорит. Он закуривает привычным движением, прикрывая огонёк ладонью. Дым густо ложится в холодный воздух и медленно расползается в стороны. Машка, конечно, надулась — это чувствуется даже не глядя. Но тут он точно ни при чём. Ну не в его она вкусе! И даже не во вкусе Феликса. Мысль цепляется сама собой, неожиданно. "А кто вообще во вкусе Феликса? Он же ведь по девчонкам? Или…?" Хёнджин отмахивается от этого почти машинально, делая ещё одну затяжку. Не его это дело. Что за вопросы вообще?! Феликс выходит следом и сразу ёжится от ветра. На нём всё ещё тонкая куртка, без шарфа и капюшона. А ноябрьские вечера — безжалостные, пробирающие до костей, особенно после длинного и выматывающего дня. На часах 23:20. Город шумный. Машины проезжают, фонари светят жёлтым, мокрый асфальт блестит, отражая витрины. Поначалу они идут вдоль улицы молча, будто привыкая к тому, что рядом больше нет других людей и чужих голосов — только их шаги и морозное дыхание. Хёнджин идёт чуть впереди, но быстро замечает, что Феликс за ним не поспевает. Видимо, тот привык ходить медленнее. Хёнджин замедляется, подстраиваясь под него. Феликс шагает рядом, пряча ладони в рукава. Плечи слегка приподняты от холода, но он не торопится, увлечённо разглядывая всё вокруг и впитывая атмосферу города. В любой другой ситуации Хёнджину было бы некомфортно молчать, но сейчас он вдруг понимает, что ему нормально идти вот так, без спешки, наблюдая краем глаза за тем, кто даже в такую промозглую ночь не может оторвать удивлённого взгляда от окружающего. Всё-таки Феликс очень забавный с этим мягким, открытым выражением лица. У него нет хмурого взгляда, как у большинства здесь живущих. Он умеет готовить сырники, не умеет обращаться с техникой, любит кофе с вишнёвым сиропом, играет в розовых принцесс и радуется всему, что видит. Радуется одними глазами. — Ты сколько в Питере живёшь? — интересуется Хёнджин, и Феликс обращает к нему внимание. — Четыре года. Как раз последний курс. А что? — Ты так по сторонам смотришь, как будто впервые всё видишь. — Я люблю наблюдать, — отвечает он и прячет покрасневший нос в невысокий ворот. — Особенно когда понимаю, что раньше сюда не ходил. Всё кажется новым. Даже самая обычная улица. Феликс улыбается шире, но не смотрит прямо. Он мнёт озябшие пальцы, и Хёнджин замечает, как тонкая белая кожа покраснела. — Ты про шарф, шапку и перчатки вообще слыхал? — Хёнджин слегка негодует, но старается звучать мягче. — Да мне не особо холодно, я привык, — смеётся Феликс. Хёнджин матерится про себя, молча снимает перчатки и протягивает их парню. — Надевай. Феликс смотрит, отшучивается, говорит, что всё точно нормально, но Хёнджин не вчера родился. Он останавливается как вкопанный, держа перчатки перед собой. Феликс не сразу понимает причину заминки, оглядывается и вопросительно смотрит на него. — Будем стоять, пока не наденешь, — ультимативно заявляет Хёнджин. Феликс улыбается. Ему забавно. Он всё же берёт предложенное и надевает. — Фига ты шантажист, — смеётся. — Они мне большие. Он показывает полупустые пальцы и смешно трясёт руками, чтобы кончики болтались. У него и правда очень маленькие руки. — Смирись. А то принцесс играть не сможешь без своих культяпок. Феликс смеётся, и Хёнджин тоже улыбается. Дорога приводит их к знакомой арке. Они проходят мимо детской площадки с облупившейся горкой и пустыми качелями, которые тихо скрипят от ветра. — Так что скажешь, — Хёнджин кивает куда-то вбок, — про склад? Феликс не отвечает сразу. Он думает, и это видно. — Это потрясающе, — он оживляется. — А ещё честно. Хёнджин хмыкает. — В каком смысле? — В том, что ты не делаешь это для кого-то, — продолжает Феликс. — Не ради того, чтобы покрасоваться или снять красиво. А просто потому, что в этом весь ты. Он говорит тихо, но уверенно. Хёнджин замедляется настолько, что Феликс вынужден тоже. — Мало кто это понимает. Обычно я слышу сплошную критику, — признаётся Хёнджин. — Какую? — Что это бессмысленно, опасно и не приносит пользы. — Ну и пусть, — отвечает Феликс и притормаживает, заглядывая прямо в серые глаза, которые внимательно смотрят в ответ. — Ты — это ты. А твой мир — только твой. Объяснять всем его не обязательно. В груди теплеет и клинит. Скрипит и встаёт на свои места. Хёнджин снова закуривает, хотя сигарета сейчас больше для того, чтобы занять руки. — Странный ты, Цыпа, — говорит он наконец, выпуская дым и двигаясь дальше. — Тебя это пугает? — Феликс хитро улыбается. Ему бы с девушками заигрывать так, они точно клюнут на подобное. — Нет, — отвечает Хёнджин, а потом быстро добавляет: — Меня это… цепляет. — Ого, какие фразы, — шутит Феликс и смеётся широко, открыто — так, что в холодном воздухе этот смех звучит особенно живо. Хёнджин усмехается в ответ и, пока они идут вглубь двора, снова думает, что ему нравится, как он себя чувствует рядом с Феликсом. Нравится идти вот так рядом. Без цели, без напряжения и необходимости быть кем-то особенным. Нравится слушать, что Феликс говорит, как иногда замолкает, подбирая слова, как реагирует не сразу, а вдумчиво. В этом нет драйва склада, нет адреналина прыжков с высоты, но есть что-то другое. Оно спокойное и редкое, из-за него шаги сами собой замедляются, сердце стучит ровнее, и разум, привыкший вечно с кем-то бороться, постепенно успокаивается. Родной двор встречает тишиной, и они одновременно сбавляют ход. Здесь темнее, звук города глохнет, остаётся только эхо собственных шагов и холодный воздух, удерживающий их на этом месте. Они вдруг останавливаются посередине колодца, и это кажется немного неловким, как если бы они не договорились, что делать дальше. Хотя исход логичен — идти по домам. Феликс переступает с ноги на ногу, смотрит то на дверь своего подъезда, то на Хёнджина. Хёнджин делает вид, что снова ищет сигареты в кармане, хотя точно знает, где они лежат. — Ну, — тянет Феликс, усмехается и показывает большим пальцем на дверь. — Мы вроде как… тут. — Ага, — кивает Хёнджин и ощущает себя немного зажато, будто Феликс чего-то ждёт, а он сам чего-то хочет, но не понимает, чего именно. На этом моменте они оба зависают. Несколько долгих секунд смотрят друг на друга, а потом Феликс опускает взгляд, пряча смущённую улыбку. Хёнджин этого не видит, но чувствует, что не хочет, чтобы этот вечер заканчивался так быстро. — Если хочешь, можем на крышу подняться ненадолго, — предлагает он. — Скоро зима, потом туда вообще лучше не соваться. Феликс оживляется и кивает без лишних вопросов. — Хочу. Когда они выходят на крышу, город раскрывается перед ними сразу, во всю ширину. Огни тянутся до горизонта, окна светятся разрозненно, где-то внизу гудит транспорт, но здесь, наверху, тише, а мир ощущается далеким. Они останавливаются у края — не слишком близко, просто рядом. Хёнджин опирается на перила, Феликс стоит чуть поодаль и смотрит вдаль так, как будто безмолвно разговаривает с городом. — Красиво, — говорит Феликс вдруг, почти шёпотом. — Даже когда холодно. Хёнджин кивает, но взгляд у него сейчас не на город. То, как органично ощущается на этой крыше Феликс, вызывает необъяснимое чувство. Хёнджину никогда не хотелось с кем-то делить свою крышу, а сейчас кажется, без этого парня, с восторгом смотрящего вдаль, она будет уже не той. — Знаешь, — Феликс не оборачивается, — мне кажется, у каждого должно быть что-то, что держит. Не даёт скиснуть. Например, вид отсюда. Хёнджин чувствует, как внутри тут же шевелится живой интерес. — А тебя что держит? — спрашивает он в своей манере как бы между делом, но взгляд внимательный. — Такие, прилежные и правильные, вообще как живут? Феликс улыбается и пожимает плечами. Думает. — Меня истории вдохновляют. Из книг. Чужие жизни, чужие выборы. Это как возможность прожить то, что не можешь прожить в реальности. Сделать то, чего сам никогда не сможешь. Хёнджин хмурится, пытаясь это представить, но не успевает ничего сказать. Он замечает, как Феликс сильнее втягивает плечи, как по ним проходит дрожь. "Блять, не дело..." — Ты себе сейчас жопу отморозишь, — констатирует Хёнджин. — Пошли давай, Ланселот. — Я принцесса, — Феликс смеётся тихо, глядя, как Хёнджин идёт к люку. — Ой, ну простите меня, ваше высочество, принцесса Цыпа, — Хёнджин открывает люк, демонстративно вытягивает руку, предлагая Феликсу помощь. — Это чтобы вы не пизданулись с лестницы, а то собирай потом вас по всему подъезду. — Как мило, — Феликс в шутку пихает парня по-пацански в бок и уже открыто ржёт, но руку принимает. Оказавшись в подъезде, Феликс вроде собирается спускаться по лестнице, пока Хёнджин, стоя на верхней ступени, смотрит парню вслед. Феликс вдруг оборачивается. — Хочешь чай? Они явно оба ещё не готовы закончить этот вечер.

***

Квартира Феликса встречает их тишиной. Дверь закрывается мягко, без хлопка, и Хёнджин вдруг ловит себя на ощущении: здесь ему больше не нужно напрягаться или осматриваться с настороженностью, как это обычно бывает в чужих местах. Он снова попал туда, где его уже однажды приняли. Он разувается, кидает куртку, куда подсказывает Феликс, и почти сразу замечает изменения. Раньше комната была почти стерильной в своей простоте, а теперь по стенам тянется гирлянда с тёплым светом. Лампочки разбросаны неравномерно, но именно это делает пространство живым и обжитым. Феликс включает гирлянду, гасит верхний свет, и комната сразу погружается в мягкий полумрак, где углы становятся глубже, а тени — теплее. Пока парень уходит на кухню ставить чайник, Хёнджин остаётся один и позволяет себе оглядеться. Он подходит к окну — туда, откуда в августе Феликс смотрел на него впервые, — и теперь понимает, почему тот тогда так завис. Окно похоже на объектив плёночного фотоаппарата. Вид на то место, где он любит сидеть, действительно хороший. Всё видно как на ладони. На столе у окна лежит всё то же самое, что и раньше. Книги, тетради, аккуратно разложенные, как если бы Феликс постоянно боялся потерять нить мысли. Хёнджин берёт знакомую тетрадь — ту самую, где однажды мелькнула фраза про искры и парадоксы. Он листает страницы, на которых среди строк текста иногда попадаются маленькие рисунки котят, находит нужную и задерживается на строчках, надеясь, что хозяин комнаты не будет против. "Почему он это написал?" — Там просто записи для диплома, — раздаётся за спиной буднично и спокойно. Хёнджин дёргается, но быстро берёт себя в руки, закрывает тетрадь и оборачивается. Феликс стоит позади него, опираясь плечом о стену, и выглядит так, будто его вообще не волнует, что кто-то трогает его мысли руками. — Сорян, — говорит Хёнджин. — Заинтересовала вдруг филология. — Серьёзно? — Феликс смеётся, и в этом полумраке он кажется ещё более миниатюрным, почти хрупким, особенно на фоне этой странной комнаты без ремонта, застывшей во времени. — Тебя? — А что со мной не так? — приподнимает брови застигнутый врасплох паркурщик. — Всё, — улыбается Феликс. Где-то они так уже говорили — и от этого становится только забавнее. — Пойдём, я заварил. Они садятся на кухне — тесной, но уже более уютной. Хёнджин пьёт обычный чёрный чай с сахаром и украдкой наблюдает, как Феликс добавляет в свой сливки из маленькой коробочки. Делает это аккуратно и внимательно, словно совершает важный ритуал. — Это что, тоже вкусно? — Очень, — Феликс протягивает ему свою чашку. — Хочешь попробовать? Так просто делится, без сомнений и брезгливости. Хёнджин фыркает. — Не, я такое не пью. Вкусовые предпочтения у этого парня, конечно, странные. В этот момент у Феликса вибрирует телефон. Он сначала игнорирует его, но гаджет оживает снова, и парень нехотя смотрит на экран. Извинившись, он выходит ненадолго, оставляя Хёнджина одного. Тот сидит пару секунд, смотрит на дверной проём и на чашку Феликса, а потом всё же берёт её и тайком пробует содержимое. На вкус необычно, но, по мнению Хёнджина, слишком сытно. Он хмурится. Феликс и так худой — куда ему такое пит? Весь аппетит перебивает. И тут в голове щёлкает ещё одна мысль. Хёнджин прислушивается к шагам. Тихо. Он встаёт и быстро открывает холодильник. Сканировать там особо нечего: пачка творога, сливки, яйца. В шкафах тоже пустовато. Феликс либо аскет, либо идиот. Хёнджину нужно поесть минимум три раза в день, и всё равно бабушка говорит, что он худой. А что тогда говорить о Феликсе. Не тощий, но слишком тонкий для своего роста. Что за жизнь у этого парня вообще? Он закрывает холодильник ровно в тот момент, когда слышит шаги, и мгновенно принимает непринуждённый вид, возвращаясь на место. — Сори, — говорит Феликс. — По работе написали. "Ночью?" — Какой из? — Завтра в бар просят выйти. Хёнджин внутренне кривится. Опять эта шарага. Ну почему Феликс не видит, что ему там не место? — Пойдёшь? — Завтра суббота, так что да. Хёнджин молчит, смотрит, как Феликс отпивает свой чай со сливками, и думает, что он всё-таки какой-то инопланетянин. — Знаешь что, Цыпа, — тянет Хёнджин, — завязывай со своим баром. Ты от местной пьяной шушары чем отбиваться будешь? Книжками? Феликс смеётся, и его голос звучит низко и мягко, почти уютно. — Ну, вот такой я боец, что поделать. Книги всегда были для меня отдельным миром. — Смысл жизни? — Хёнджин отпивает свой чай и неотрывно смотрит на Феликса. — Типа того. Но уже не только чтение. — А что? — Я хочу написать свою книгу. Хёнджин свистнул, округлив глаза. Вот этого он точно не ожидал. Никогда не думал, что будущие писатели выглядят вот так. Спокойно, просто и почему-то очень притягательно. — О чём будешь писать? — Я долго думал о фантастике, но никак не мог найти своего главного героя. Нужен был сильный, харизматичный и красивый герой. — И как его найти? — Наблюдать за людьми, — Феликс внимательно смотрит в серые глаза и улыбается одним уголком губ. — Я уже нашёл. Недавно. Почему-то эта фраза бьёт Хёнджина под рёбра. Возникает ощущение, что сейчас говорят именно о нём, хоть напрямую этого никто не произносит — только карие глаза Феликса выдают правду. Хёнджин чувствует лёгкое смущение и чуть откашливается. Не может такого быть... — Я написал несколько страниц, — продолжает Феликс, всё так же глядя на него. — Дашь почитать? — оживляется Хёнджин. — О, а ты умеешь? — смеётся Феликс. — Это что за дискриминация паркурщиков? — Я немного ещё напишу и, возможно, покажу. — Ловлю на слове. Они замолкают. Чай в чашках постепенно убывает, а пространство между ними будто уплотняется. Феликс сидит напротив, коленом почти касаясь колена Хёнджина, но никто из них не отстраняется. И все так чертовски правильно... Полуночные чаи — это так по-питерски. За ними не замечают времени. Разговоры уже давно не касаются чего-то конкретного. Они распадаются на обрывки мыслей и шутки, не требующие ответа. За окном темнота, и Хёнджин первым смотрит на телефон. — Три ночи, — произносит он негромко, усмехается, но без привычной бравады. Усталость накрывает только сейчас — разом, вместе с осознанием, что уходить правда пора. — Я пойду, — говорит он и встаёт не сразу, будто проверяет, готов ли этот момент закончиться. В прихожей слишком тесно, хотя раньше он подобного не замечал. Куртка в руках кажется лишней, движения становятся медленнее обычного. Феликс стоит рядом, опершись спиной о стену, расстояние между ними минимальное. Хёнджин слишком остро чувствует присутствие другого человека рядом и видит, как сам Феликс слегка наклоняет голову, как будто прислушивается к чему-то между ними. — Хорошо, что зашёл, — говорит парень тихо. — Надо будет повторить. — Согласен, — отвечает Хёнджин сразу, без паузы, и сам удивляется этому. Они смотрят друг на друга перед тем, как Хёнджин должен выйти. В этом взгляде есть вопрос, но ни один не решается его задать. Хёнджин чувствует, как под кожей собирается странное напряжение. Он берётся за ручку двери и снова замирает. Секунда. Ещё одна. Феликс не двигается, но Хёнджин ощущает его так ясно, что кажется: стоит только вдохнуть глубже, и расстояние исчезнет само. "Ну что это за...?" — Спокойной ночи, — говорит Феликс. — Уже почти утро, — отвечает Хёнджин, и в этом слышится улыбка. — Спокойной ночи. Дверь закрывается мягко. В подъезде холодно и пусто, но ощущение не уходит. Оно остаётся с ним, тянется следом по лестнице, по улице, сквозь редкий ночной свет. Хёнджин пытается понять, что это было, но объяснений и названий не находит. Да и незачем — с этим Феликсом всегда всё наперекосяк. Пусть так и будет. Хёнджину уже это привычно. Позже, уже в постели, он думает о том, что у Феликса тоже есть свой мир, который делает его живым. Хёнджин ещё не способен его понять — слишком всё это непривычно, статично, сложно и возвышенно. Но заглянуть туда непременно хочется. И Хёнджин неожиданно для себя решает, что и правда попробует открыть хотя бы одну книгу. Просто чтобы понять, что именно так цепляет этого парня в них и почему рядом с ним самому Хёнджину становится так тихо внутри.

***

Феликс сидит за столом перед открытым ноутбуком с дипломом. На экране мигает курсор, парень выглядит собранным, но мысли всё время ускользают от работы в совершенно иное русло. Взгляд раз за разом уходит в сторону — туда, где под стопкой конспектов лежит тетрадь, уже немного потрёпанная по краям, с мягкой обложкой и заломами на углах. Феликс пытается сосредоточиться, перечитывает абзац, правит одно предложение, второе, но рука всё равно тянется к тетради. Феликс перестаёт бороться с собой и открывает её, проходится взглядом по строчкам. Почерк неровный, живой, местами торопливый. «Дашь почитать?» — всплывают в голове вчерашние слова Хёнджина. Феликс на секунду закрывает глаза, чувствуя, как жар поднимается к щекам. Он всё ещё помнит, как закрылась дверь за Хёнджином и как он сполз по ней на пол, поджав ноги и спрятав покрасневшее лицо в коленях. В тот момент это был единственный способ справиться с тем, что происходило внутри. Он был так взволнован, что ночью плохо спал, а утром никак не мог собрать себя в кучу. Раньше подобного не происходило. Но после вчерашнего вечера всё в корне изменилось. События прошлого вечера и ночи до сих пор держали его под впечатлением. После склада он находился в состоянии тихого шока, а когда Хёнджин подошёл к нему, это ощущение только усилилось. В тот момент Феликс не видел никого вокруг — только его одного. Позже, когда все пошли пить сидр, он оказался полностью погружён в собственные мысли и чувства, которые так сильно отзывались в сердце, что это уже не походило на простую влюблённость. Феликсу не нравилось, что Хёнджин сидел далеко, а рядом с ним снова находилась эта Машка, которой, по сути, ничего не светило. Да и ему самому не светило, если смотреть на ситуацию рационально. Но сердце упрямо отказывалось слушать доводы. Оно снова выбирало идти по кривой дорожке под названием — "влюбиться в натурала". А потом — взгляды через стол. Предложение пойти домой. Перчатки. Крыша. Было ощущение, что Хёнджин тоже не хотел расходиться рано, хотел ещё побыть рядом. Когда Феликс позвал его к себе и парень без раздумий согласился, Феликс оказался на седьмом небе от счастья. Он уже не помнил, когда в последний раз кто-то проявлял к нему интерес. Внимание Хёнджина ощущалось почти как благословение. Видеть Хёнджина у себя, в этой убитой квартире, было невероятно по-домашнему — Феликс не отказался бы ещё много раз увидеть эту картину. Феликс всегда думал, что такие свободолюбивые люди, как Хёнджин, — не про заботу и внимательность. Что они либо не замечают того, что им неинтересно, либо раздражаются, если всё не укладывается в простые и понятные им рамки. Но Хёнджин уже давно не вписывается в эти представления, тем самым ещё сильнее цепляя его глупое сердце. Наравне со своей дерзостью, чёткостью и тягой к свободе Хёнджин оказался очень тёплым, хотя заметно, что он не любит это показывать. Феликсу хочется надеяться, что таким его видит только он, но парень себя одёргивает, в очередной раз предостерегая от опасности остаться с разбитым вдребезги сердцем. Телефон вибрирует, вырывая из мыслей. Феликс смотрит на экран и улыбается. Утром он написал Хёнджину, что тот оставил у него перчатки, и сейчас на экране наконец появляется ответ. «Оставь их себе». Феликс на секунду прикусывает губу, печатает ответ, стараясь не разгонять то чувство, которое так легко выходит из-под контроля. «Они мне большие. Я себе потом куплю своего размера». Диалог, кажется, замирает, но Феликс не расстраивается. Он откладывает телефон, возвращается к диплому, пытаясь читать, но не проходит и часа, как экран снова загорается. Новое сообщение мягко и приятно тянет где-то в солнечном сплетении. «Во сколько заканчиваешь смену в баре?» Внутри всё радостно сжимается. "Сегодня не до конца. До часу ночи". Ответ Хёнджина вызывает щенячий восторг. «Я зайду за тобой, как раз рядом буду». Феликс закрывает глаза и на несколько секунд прижимает ладони к лицу, пряча выражение, которое выдаёт его влюблённую натуру с головой. Потом он тянется к ближайшей книге и утыкается носом в страницы, скрывая улыбку и сбившееся дыхание. Мысли плывут, их смысл ускользает, но это уже не важно. Он точно знает: сегодня вечером будет считать минуты до его прихода.

***

Хёнджин стоит у стеллажа и снимает книги одну за другой. Пальцы цепляются за корешки, пыль оседает на ладонях. Он ставит стопку на стол, присаживается на корточки и снова тянется вверх. Полка оказывается почти пустой, там остаются только старые учебники и тонкие сборники стихов, к которым он никогда не прикасался. — Да не там, — отзывается бабушка из кухни. — Посмотри ещё выше. На самой верхней. Я туда всё, что редко беру, ставлю. Хёнджин выпрямляется, тянется, встаёт на носки и почти вслепую нащупывает ещё один ряд книг. Приходится подтащить табурет. Он вздыхает, но поднимается и снова начинает перебирать корешки, читая названия вполголоса. — И зачем тебе вдруг книги понадобились? — бабушка входит в комнату, вытирая руки полотенцем. — Ты же у меня больше по турникам да по крышам. — Надо, — коротко отвечает Хёнджин и хмыкает, вытаскивая очередной том. — Другу. — Другу? — с интересом повторяет она. — А что за друг такой? — Филолог. Книгу собирается писать. — Будущий писатель, значит, — бабушка улыбается, прищуриваясь. — А раньше у тебя таких друзей не водилось. Я уже подумала, что Димка читать начал. — Не, — отвечает Хёнджин, продолжая искать. — Сосед. Познакомились летом. — А-а, — тянет она. — Ну ищи, ищи. Я точно помню, что она где-то там. Хёнджин вытаскивает ещё пару книг, и под ними наконец появляется плотный тёмный том с потёртым корешком. Он сразу узнаёт название «Мастер и Маргарита». — Нашёл! Он спускается с табурета и протягивает книгу бабушке. Та берёт её, протирает фартуком от пыли и возвращает обратно. Хёнджин проводит пальцем по корешку, не веря, что действительно собирается это читать. Но он уже дал себе слово, поэтому пойдёт до конца. — Так, раз уж нашёл, пойдём есть, — говорит она. — Я суп сварила. Твой любимый. Как раз уже остыл немного. — Я не особо голодный, ба, — по привычке отмахивается Хёнджин, но выходит это вяло. — Не придумывай, — отрезает бабушка. — Книги книгами, а обед по расписанию. Он сдаётся без сопротивления, бабушка явно старается ради него. Оставив книгу на тумбочке в прихожей, он проходит на кухню. Там тепло, пахнет укропом и свежестью. Хёнджин садится за стол. Суп действительно такой, как он любит: с густым бульоном и мягкой картошкой. Варёная картошка остаётся его любимым блюдом с детства. Ему не нужны бургеры, достаточно тарелки горячей картошки, чтобы чувствовать себя довольным. Бабушка садится напротив и некоторое время внимательно и ласково смотрит на внука. Хёнджин чувствует этот взгляд и невольно замедляется, пережёвывая мякоть. — Чего, ба? — спрашивает он наконец, поднимая глаза. — Да ничего, — улыбается она. — Смотрю на тебя. — Чего показывают? — хмыкает он. — Ты как-то изменился у меня, — спокойно говорит она. — В смысле? Волосы отросли? Она задумывается, слегка наклоняя голову. — Нет. Просто другой какой-то. Сурьёзный такой. — Я просто вырос, ба, — отвечает Хёнджин со смешком. — Может, и вырос, — соглашается она, но взгляд остаётся внимательным. — Но всё равно что-то в тебе изменилось. Хёнджин пожимает плечами, доедает суп ещё несколькими ложками, благодарит бабушку и больше ничего не говорит. Не знает, что ей ответить, потому что сам чувствует себя иначе. Он много думал сегодня об этом, пока ехал сюда, и пришел к выводу, что знакомство с Феликсом странно на него влияет. Вечная усталость от постоянной борьбы с миром, агрессия и готовность к драке часто отнимают у него моральные силы. Рядом с Феликсом всё это перестаёт быть важным и уходит на задний план. Общение с этим парнем делает его внутренний мир спокойным и устойчивым, и это Хёнджину нравится. Если даже бабушка замечает изменения, значит, Феликс действительно тот человек, с которым стоило начать общаться. Хёнджин выходит от бабушки. Воздух холодный, ноябрьский, сразу пробирается под куртку. Работы сегодня нет и не предвидится. Ноябрь — тот месяц, когда фасады замирают, высота ждёт весны, а зима пока только намекает на себя. Скоро будет снег, будут крыши, будут лопаты и тросы, возможно появятся внутренние работы, а пока — короткая пауза. Он едет домой с книгой в рюкзаке и впервые забывает включить музыку. Сидит, смотрит в окно, ловит отражения в тёмных стёклах и думает о том, что до ночи попробует почитать. Ему хочется узнать, какой мир окружает Феликса, из чего он состоит и что в нём так притягивает. На Васильевском Хёнджин выходит из трамвая и почти доходит до дома, когда в голове внезапно щёлкает. Он так и не ответил утром на сообщение Феликса. Останавливаясь у подъезда, достаёт телефон и быстро набирает сообщение. «Оставь их себе». Ответ приходит сразу. «Они мне большие. Я себе потом куплю своего размера». Хёнджин хмурится. Смотрит на экран, затем убирает телефон в карман, делает шаг к подъезду, но тут же останавливается. Развернувшись, он замирает на несколько секунд, выдыхает и идёт в противоположную сторону к торговому центру. Хёнджин заходит в знакомый магазин и сразу направляется к стенду с перчатками. Смотрит. Мужские модели все большие и плотные. Он пробегается взглядом дальше и понимает, что нужного размера здесь нет. — Какой размер вам нужен? — подходит продавец. Хёнджин открывает рот и замирает. Он не знает размера. Смотрит на свои руки, затем неловко показывает на запястье, на длину пальцев, пытаясь объясниться жестами и сам понимая, насколько нелепо это выглядит. — Примерно так. Продавец задумчиво смотрит на него, затем задаёт вопрос: — Вам для девушки или подростка? Хёнджин сжимает губы. Приехали, ни туда и ни туда, ёпт… — Для взрослого, но у него руки небольшие. Продавец кивает и уходит. Через минуту приносит несколько вариантов. Хёнджин молча выбирает, трогает материал, проверяет швы. Пока он оплачивает покупку, его накрывает странное чувство. Он не до конца понимает, зачем это делает. Феликс — взрослый парень. Он работает, живёт самостоятельно, явно умеет заботиться о себе. Это не обязательно, но что-то подсказывает, что этот любитель книг будет тянуть до последнего и мёрзнуть. Достаточно вспомнить его холодильник. Мысль о том, что Феликс может отморозить пальцы и не сможет писать, слегка раздражает и одновременно подталкивает. Это простое объяснение, за которое удобно держаться, а ещё — благодарность за то, что Феликс оказался своим. Достаточно. Больше сейчас понимать не нужно. Хёнджин решает отдать перчатки Феликсу сегодня и пишет новое сообщение.

***

Хёнджин просыпается резко: его дёргает из сна внутренний толчок. И первое, что он видит, — это цифры на телефоне. На часах двенадцать ночи. — Бляя, — выдыхает он. Уснул. Просто отключился с книгой в руках. Она лежит на нём, раскрытая ровно на том месте, где он начал читать. Хёнджин бросает на неё короткий взгляд, почти с упрёком самому себе, но времени на раздумья нет. Он быстро встаёт, умывается, натягивает худи и куртку. Проверяет сумку, закидывает туда телефон и ключи. К бару он подходит без двадцати час. Изнутри льётся тёплый свет, за окнами видно движение: людей много, но не тесно. Хёнджин заходит внутрь, бросает взгляд на стойку и почти сразу находит Феликса. Тот тоже его замечает, улыбается и, ничего не говоря, тянется вниз. Достаёт бутылку лагера, ловко открывает её и ставит на стойку перед Хёнджином. — Я тебе место оставил, — говорит он, указывая на одиночный стол у окна. — Можешь подождать там. Хёнджин кивает, берёт бутылку и, не задерживаясь у стойки, идёт к выделенному столу. Отсюда виден почти весь зал. Сегодня здесь странно спокойно. Люди сидят компаниями: кто-то разговаривает, кто-то смеётся, но без резкости и лишнего шума. Хёнджин лениво осматривается, делает ещё глоток и вдруг замечает парня в серой куртке у стойки. На вид обычный посетитель, только после получения заказа он не торопится уходить. Парень остаётся, наклоняется ближе и что-то говорит Феликсу. Хёнджин наблюдает вполглаза, как между ними завязывается разговор. Феликс выглядит почти так же, как обычно. Он отвечает, улыбается, но улыбка выходит дежурной и вежливой. Со стороны заметно, что говорить он не стремится, однако парень не уходит. Хёнджин сжимает бутылку пальцами и делает ещё один глоток, теперь уже внимательнее рассматривая незнакомца. Обычный. Среднего роста, без особых примет, коротко стриженные русые волосы. Куртка аккуратная, чистая, явно недешёвая и подобранная без малейшего риска. Хёнджин такое не надел бы. Слишком вылизано. Парень в целом выглядит так, как выглядят люди, которые долго собираются, тщательно выбирая лучшее из того, что есть. В нём чувствуется что-то чужое, неместное. Даже не в одежде, а в манере держаться и в желании понравиться сразу всем. Он снова и снова наклоняется к Феликсу, что-то говорит, улыбается, явно старается удержать внимание. Феликс отвечает, но уже, кажется, неохотно. Его движения остаются собранными: он продолжает работать, протирает стойку, принимает последние заказы. Однако парень не отступает. Он опять что-то говорит, вторгаясь в личное пространство, и Феликс вынужден отвечать из вежливости. Это видно по коротким репликам, по тому, как он не задерживает взгляд, постоянно возвращаясь к работе. Хёнджину это не нравится. Ему не нравится, что Феликсу мешают. Не нравится, что тот вынужден оставаться мягким там, где не хочет. Это бесит, и внутри поднимается знакомая волна раздражения. Возникает желание просто вывести этого парня из бара. Он смотрит на часы. Без двух минут час. Смена Феликса заканчивается. Хёнджин допивает пиво, ставит бутылку на стол и встаёт. Подходит к стойке как раз в тот момент, когда парень в серой куртке снова что-то говорит Феликсу, но Хёнджин не собирается церемониться. — Я буду на улице, — говорит он, глядя на Феликса и перебивая назойливого гостя. — Одевайся. Покурю пока. Феликс быстро кивает и уходит, а Хёнджин переводит взгляд на парня. Тот надменно смотрит на него в ответ, явно недоволен тем, что его перебили, а Хёнджину до пизды недовольства этого “хера с горы”, который вблизи нравится ему ещё меньше. Не по причине, не по логике, просто на уровне ощущения, которое редко его подводит. Хёнджин отходит от бара, ощутимо задевая парня плечом на всякий случай, чтобы тот сразу понимал, с кем имеет дело. На улице свежо. Ночь ветреная. Хёнджин закуривает, встаёт чуть в стороне от входа и смотрит перед собой, чувствуя боевое напряжение в теле, как перед прыжком, хотя сейчас никакого движения не требуется. Феликс выходит через несколько минут. Он останавливается рядом, расслабленно выдыхает и снова выглядит привычно живым и спокойным. — Ну что, пойдём? Хёнджин кивает, готовый стряхнуть с себя это напряжение, как двери бара открываются, и снова появляется парень в серой куртке. — Феликс? Он спускается по ступенькам уверенно, как человек, который считает продолжение разговора само собой разумеющимся. Хёнджин уже готов мысленно переломать этому парню пару костей. Неважно за что. Причина найдётся. Например, ебалом не вышел. — Извини, уже поздно, — спокойно говорит Феликс, но без привычной мягкости. — Давай потом. Он даже не ждёт ответа. Парень остаётся стоять, немного растерянный, а Феликс с Хёнджином отходят и идут по направлению к дому. Хёнджин воспринимает это движение как правильное решение уйти подальше от греха. До дома по этой улице минут пятнадцать ходу, не больше. Фонари светят жёлтым, ветер гуляет вдоль фасадов, но Хёнджину жарко от того, что этот парень дважды вывел его из равновесия. Внутри неприятно крутит, хочется закурить, а ещё лучше — ударить грушу. Некоторое время они идут молча, и это молчание тянется между ними тонкой натянутой нитью. Хёнджин не выдерживает. — Это кто был? — спрашивает он прямо, и голос звучит чуть резче, чем нужно. — Знакомый, что ли, твой? Феликс пожимает плечами. — Типа того. Ответ короткий, без подробностей. Феликс не продолжает и не объясняет — становится понятно, что разговор закрыт. Хёнджин чувствует это нутром. Ему хочется узнать, что этому типу было нужно, но он решает тему не трогать, лишь отмечает про себя, что хорошо, что он зашёл за Феликсом, потому что парень выглядел слишком настойчивым, даже если Феликс его знает. Они проходят половину пути, когда Феликс вдруг замедляет шаг и лезет в карман куртки. — Блин, пока не забыл. Он достаёт знакомые перчатки и протягивает их Хёнджину. — Вот. Спасибо. Хёнджин берёт их в руки. В памяти всплывает магазин, стенд с перчатками и дурацкое ощущение — он и сам совершенно забыл о том, что хотел сделать. — Подожди, — говорит он и лезет в карман. Феликс останавливается рядом, наблюдает спокойно, без лишнего любопытства. Хёнджин достаёт упаковку, протягивает её и отводит взгляд, потому что в этот момент ему становится по-настоящему неловко. Такое с ним случается редко. — Это что? — Феликс смотрит сначала на него, потом на упаковку. Хёнджин чувствует, как внутри поднимается знакомое раздражение, направленное не на Феликса, а на самого себя — на то, что он вообще в это ввязался. — Букет цветов, — бурчит он и хмурится. — Бери и не выëживайся. Феликс и не выëживается. Он внимательно смотрит на упаковку и медленно берёт её двумя руками. — Хёнджин, это... — Это плата за пиво, — быстро добавляет Хёнджин. — Ты мне его правильно налил. Вот и всё. Закрыли тему. Хёнджин нервничает, и, кажется, Феликс это понимает. Он не спорит, просто кивает и начинает снимать упаковку. Движения у него неторопливые, аккуратные. Надевает одну перчатку, вторую, расправляет пальцы и вдруг широко улыбается, показывая обновку. Хёнджин смотрит на его руки и, чтобы убедиться в размере, осторожно щупает кончики пальцев Феликса своими. Через плотную ткань ощущение получается неожиданно отчётливым. Вдоль позвоночника пробегает короткая горячая волна. Пальцы невольно задерживаются на чужих чуть дольше положенного, и Хёнджин замирает, не сразу понимая, почему не может убрать руку. Сердце сбивается с привычного ритма, в груди становится тесно, дыхание на мгновение запаздывает. Он поднимает взгляд и встречается с глазами Феликса. Мир вокруг резко теряет чёткость, остаётся только лицо напротив, благодарный взгляд и мягкая линия губ, с которых срывается пар от частого дыхания. Хёнджин ощущает тепло чужого присутствия так близко, что оно начинает давить изнутри, заставляя мышцы напрягаться. В теле появляется странная тяжесть и одновременно лёгкость, от которой хочется либо замереть, либо приблизиться. Хёнджин не делает ни одного лишнего движения; внутри всё натянуто до предела, но это состояние не отталкивает своей новизной. Он просто залипает, вслушивается в собственное дыхание и не знает, что с этим делать. — Точно в пору, — тихо говорит Феликс, и его голос возвращает Хёнджина в реальность. Он резко убирает руки, откашливается, Феликс опускает голову. — Если опять будешь мёрзнуть, я с них доплату возьму, — старается звучать шутливо Хёнджин и возобновляет шаг, оставляя всё ещё ошарашенного Феликса чуть позади. Феликс догоняет его почти сразу. Они снова идут рядом. К теме перчаток больше не возвращаются, но тёплое ощущение остаётся между ними тихим жестом, который не требует объяснений. Хёнджин уверен, что Феликс чувствует то же самое. На душе становится неожиданно спокойно. Под рёбрами тянет лёгкая ноющая боль, но и она оказывается странно приятной. Так они доходят до своего двора. Феликс по привычке сворачивает к подъезду, и Хёнджин сначала идёт за ним по инерции, будто тело принимает решение раньше головы. Они останавливаются у подъездной двери. Свет фонаря падает сверху, цепляясь за светлые волосы Феликса и края перчаток, которые тот зачем-то поправляет, хотя они сидят идеально. Несколько секунд они просто стоят рядом. Слишком близко, чтобы это казалось случайностью, и слишком далеко, чтобы назвать это чем-то иным. Феликс поднимает взгляд. Смотрит прямо. У Хёнджина в груди снова тянет — глухо и тяжело, как перед прыжком, — только теперь он точно знает, что прыгать никуда не собирается. Он чувствует, как напрягаются плечи, пальцы сами сжимаются в кулак, будто пытаются удержать что-то, чему нет названия. Взгляд цепляется за лицо Феликса, за губы, за тень ресниц, и он понимает, что смотрит слишком долго… но не отворачивается. Ветер проносится между домами, поднимая края курток. Феликс делает маленький шаг ближе, почти незаметный, и останавливается. Воздух между ними становится плотнее. Хёнджин сглатывает. В горле сухо. Ни один из них не двигается. — Ну… — тихо говорит Феликс, показывая на дверь. Слово повисает в воздухе, так ни во что и не превратившись. Хёнджин коротко кивает. — Давай. Феликс кивает в ответ. Медлит секунду, затем разворачивается к двери. Тыкает ключом домофона, тянет дверь и уже на пороге оборачивается. — Спокойной ночи, Хёнджин. — Угу. И тебе. Феликс исчезает за дверью, она закрывается с глухим щелчком. Хёнджин ещё пару секунд стоит на месте, глядя на отражение фонаря в стеклах окон, потом резко выдыхает и проводит рукой по затылку, будто пытаясь стряхнуть липкое напряжение с кожи. Только после этого он разворачивается и идёт к своему подъезду. 40 минут спустя "Ты в курсе, что ты очень добрый?" Феликс сидит в кресле с тетрадью и телефоном, поджав под себя ноги. На часах два ночи, но сон не приходит. Хочется сказать Хёнджину слишком многое, и, не зная, как это сформулировать, он решает написать прямо сейчас, не дожидаясь утра. Телефон вибрирует почти сразу. Феликс не спешит открывать сообщение. Сначала дописывает строчку в тетради, перечитывает её, хмурится, зачёркивает слово и только потом переводит взгляд на экран. "Я нормальный". Сообщение короткое, но от него внутри становится тепло и смешно, и Феликс отчётливо представляет, как Хёнджин бурчит это, глядя в телефон. Он печатает ответ, почти не задумываясь. "Это не взаимоисключающие вещи". Ответ приходит быстро. "Не приписывай мне лишнего. Я всего лишь перчатки купил, а ты уже диагнозы ставишь". "Вот именно. Купил и ещё сделал вид, что это плата за пиво". "Потому что так и есть. Не выдумывай". Феликс смотрит на экран и чувствует, как привычное хёнджиновское ворчание его успокаивает. Только  хочется слышать его рядом, а не представлять через строчки. Есть ощущение, что сегодня они попрощались слишком рано… "Что делаешь?" "Ничего героического. Сижу на диване. А ты?" Феликс улыбается, берёт телефон, вытягивает руку и делает быстрое селфи. В кадр попадает кресло, растрёпанные волосы, край тетради и зажатая в пальцах ручка. Он отправляет фотографию. "Пишу главу своей книги". "Серьёзно? И как оно?" Феликс задумывается, глядя на строки, которые ещё утром казались неуклюжими, а сейчас складываются во что-то цельное. "Странно. Но хорошо". "Хочу почитать. А то тут Понтий Пилат какую-то дичь творит". От этих слов у Феликса перехватывает дыхание. Хёнджин читает Булгакова?! Сейчас? Феликс глубоко вдыхает и несколько секунд смотрит на экран, прежде чем написать. "Ты хочешь спать?" Чат молчит пару минут. Феликс вновь берётся за ручку, пишет несколько предложений, но мысли расплываются, возвращаясь к вечерней прогулке, к тёплым перчаткам, к взгляду у подъезда. Телефон снова вибрирует. "Не. Я выспался. А че?" Феликс улыбается, закрывает тетрадь и проводит пальцами по обложке — будто ставит точку. "Хочешь кофе? Продолжение следует...