Питер на выдохе

Феликс сидит на паре у окна, подперев щёку ладонью, и смотрит в конспект без особого интереса. Преподаватель что-то говорит у доски, маркер неприятно скрипит по поверхности, аудитория живёт своей тихой университетской жизнью, наполненной шорохом страниц, редким покашливанием и приглушёнными вздохами. Феликс ощущает себя выжатым. Не физически, а изнутри, как после долгого и выматывающего разговора, который на самом деле так и не состоялся, оставив после себя только осадок. Телефон вибрирует. Он не смотрит сразу, выдерживает паузу, терпит пару минут, делает вид, что записывает лекцию, хотя буквы в тетради получаются неровными. Вибрация повторяется, настойчиво и неприятно, и Феликс всё-таки опускает взгляд на экран. Имя знакомое до болезненного щелчка где-то под рёбрами. Серёжа. «Привет. Как ты? Может, увидимся? Поговорим нормально». Медленно выдохнул, он откладывает телефон экраном вниз. Усталость накатывает сильнее, становится ощутимее. В ней нет ни злости, ни острой боли, есть лишь глухое утомление от самого факта возвращения персонажа из прошлого в его настоящее. От того, что человек, исчезнувший полгода назад, теперь снова считает возможным задавать вопросы, на которые Феликс давно перестал искать ответы и тем более не собирался их обсуждать. Они были вместе со школы. Вместе уехали из родного города, наивно решив, что большой город спасёт их от чужих взглядов, разговоров за спиной и давления собственных семей. Они верили, что расстояние и анонимность помогут сохранить то, что у них было. Но Питер не спас. Кто-то проговорился, оказался слишком внимательным и решил, что имеет право вмешаться. А потом все узнали родители Сережи, а через них и родители Феликса. Случился крупный скандал. Семья Феликса запретила ему возвращаться домой, семья Серёжи поставила тому ультиматум — оборвать любые контакты с Феликсом. Серёжа подчинился быстро, без лишних слов и сомнений, словно ждал разрешения всё закончить. Он порвал с Феликсом, на прощание прислав одно холодное сообщение: «Надо расстаться. Я не гей». Это оказалось больнее любых ссор и обвинений, коих у них всегда хватало. После этого они больше не общались. В университете не пересекались, потому что учились в разных корпусах. Четыре года романа схлопнулись в одну короткую строку текста. И Феликс это принял. В конце концов, рано или поздно натуралы вспоминают, что они натуралы, и эти отношения всё равно бы закончились, вопрос был только во времени и форме. Единственное, что обижало тогда — Сережа даже не удосужился сказать о расставании лично, предпочтя иной неуважительный способ. Сейчас же самым обидным было то, что Феликс уже отпустил его, прожил и переработал всё в одиночку, а Серёжа вдруг, как снег на голову, начал засыпать его сообщениями. Он даже разузнал, где Феликс работает, и пришёл к нему прямо на смену две недели назад, словно имел на это право. В ту ночь, когда Сережа пришел к нему на работу, Феликс совсем не горел желанием что-либо обсуждать, но Серёжа лез, просил прощения, говорил, что всё осознал и совершил ошибку. И всё это происходило на глазах Хёнджина. Феликс тогда молился всем богам, чтобы тот ничего не понял, потому что рассказывать новому другу натуралу, пацану до мозга костей, что ты встречался с парнем, казалось самым тупым и опасным решением. К счастью, всё обошлось. В ту ночь Хёнджин, кажется, ничего не понял. Телефон снова вибрирует. «Я правда был неправ. Я всё понял, пожалуйста, Ликс». Феликс закрывает глаза на пару секунд. Ему нечего отвечать. Не потому что нечего сказать, а потому что всё уже было сказано и прожито без участия бывшего. Он открывает чат, набирает очередное короткое: «Я не хочу. Пожалуйста, давай закончим». Отправляет. Сердце бьётся спокойно, ровно. Ни всплеска эмоций, ни дрожи, только лёгкая пустота, которая почти сразу начинает затягиваться чем-то более тёплым и живым. Экран мигает красным, и почти сразу приходит другое уведомление. Хёнджин... «Я тут видел самый уродский забор в своей жизни. Думаю, ты бы оценил». Следом прилетает фотография криво сваренной металлической конструкции, больше похожей на чью-то злую шутку. Феликс фыркает, прикрывая рот ладонью, чтобы не рассмеяться вслух прямо на паре. В груди становится ощутимо легче, словно кто-то приоткрыл окно в душной комнате. Он отвечает, не раздумывая. «Это произведение искусства. Автор явно сильно страдал». «Вот и я о том. Чё делаешь?» Феликс смотрит на экран, потом на тетрадь, потом снова на экран, словно выбирая, где сейчас реальнее. «Сижу на паре. Делаю вид, что умный». «Опасное занятие». Он улыбается уже открыто, не прячась. Одногруппница Лена, с которой они всё это время сидят рядом, замечает улыбку, тут же тянется к его телефону из чистого любопытства, но Феликс быстро убирает экран к себе, и она в шутку тыкает его в бок, закатывая глаза. Он тихо смеётся, стараясь не привлекать внимания преподавателя. Внутри становится легко. Контраст между этими двумя диалогами ощущается слишком отчётливо. В одном прошлое, тяжёлое, закрытое, от которого тянет холодом. В другом настоящее, странное, ни на что не подписанное, но до боли живое и тёплое. Уже две недели они с Хенджином переписываются почти каждый день. Кидают друг другу мемы без объяснений, иногда просто потому что смешно, иногда потому что это будто бы про них, хотя ни один из них этого вслух не пишет. Видятся чаще в общей компании Хёнджина, где всегда шумно, где Димон творит какую-то несусветную дичь, а Чан с ним спорит, размахивая руками. И чем больше Феликс оказывается в этой компании, тем отчётливее ловит себя на том, что ищет взглядом только одного человека. Пару-тройку раз Хёнджин зависает у него дома. Не специально с намерением остаться, а потому что разговор не заканчивается, а чай внезапно сменяется ещё одним чаем, потому что за окном темнеет, а никто из них не предлагает расходиться. Хёнджин часто сидит на старом советском диване, развалившись на нём по-пацански, закидывает ногу на ногу, хмурится, подолгу молчит, а потом вдруг выдаёт что-то меткое и простое, от чего хочется кивнуть и запомнить. Иногда он сильно сутулится, когда читает что-то в телефоне, и чуть морщит нос, если смеётся. Его повадки Феликс изучил с почти пугающей точностью и уже наизусть знает, как паркурщик прикусывает губу, когда думает, как смотрит внимательно и прямо, давно уже не пряча взгляд. Этого хватает, чтобы Феликсу в очередной раз поплыть, но он умеет мастерски прятаться и делает это автоматически, словно это его основной навык выживания. После, один, он открывает тетрадь со своим романом. Слова сами складываются в нужные строки, стоит только вспомнить Хёнджина. То, как тот держит себя без попытки понравиться, как берет в руки кружку, как щурится, как умеет молча слушать, не перебивая и не заполняя паузу. Даже его вечный покерфейс притягивает Феликса. За ним чувствуется глубина, в которую хочется заглядывать, даже если немного страшно. А ещё Феликс всё чаще улавливает, что между ними возникает странное напряжение. Оно не давит и не пугает, но висит в воздухе всякий раз, когда им нужно разойтись по домам или когда они остаются вдвоём, и разговор вдруг замирает на секунду. Феликсу кажется, что Хёнджин тоже это чувствует, но не отталкивает. И от этого становится сложнее, потому что в голову Феликсу тут же лезет всякий бред о том, что, может быть, Хёнджину он тоже нравится. Он безбожно падает. Всякий раз, когда знает, что сегодня увидит Хёнджина, внутри всё начинает прыгать и скакать от радости. Сердце ведёт себя глупо, руки становятся теплее, мысли путаются. Он даже собирается дольше обычного, выбирает одежду внимательнее, хотя потом убеждает себя, что это ерунда и он себя обманывает. Глупые надежды о том, что так можно будет общаться ещё долго, постоянно мешают спать. Феликс часто лежит в темноте и прокручивает минувшие разговоры, интонации, взгляды, замечает за собой, что улыбается в подушку, и тут же одёргивает себя, мысленно ругая. Он слишком хорошо понимает границу, за которую нельзя заходить, и снова и снова повторяет себе, что с этой влюблённостью нужно быть аккуратным. Дружить они могут хоть тысячу лет. А вот тянуть натурала в отношения —значит потерять слишком быстро. Феликс не станет так рисковать. Он выбирает сохранить эту тысячу лет, пусть даже в таком виде, и пока этого ему достаточно. Телефон снова вибрирует. «Ты сегодня работаешь?» «Да, в баре до часу». Пауза совсем короткая. «Зайду». Феликс откладывает телефон и смотрит в окно, чувствуя, как внутри разливается тёплая тихая радость. Хёнджин уже третий раз за последние недели будет встречать его после смены, и это постепенно становится чем-то вроде маленького ритуала. Феликс машинально сжимает ладони, вспоминая перчатки. Подарок, который он бережёт так, словно это не просто тёплая вещь, а доказательство чужого внимания. Он качает головой, в очередной раз мысленно одёргивая себя, но розовые облака всё равно не рассеиваются. Пара заканчивается, аудитория шумно собирается, кто-то хлопает книгами, кто-то уже болтает о своих делах, а Феликс встаёт с ощущением, что сегодняшний день, несмотря ни на что, будет хорошим. *** Они выходят из бара вместе, дверь глухо захлопывается за спиной Феликса, и начало декабря будто сразу поглощает его целиком. Ночь плотная, сырая, с тем самым холодом, который кусает за нос и медленно подбирается под рукава, заставляя людей идти чуть ближе друг к другу, инстинктивно сокращая дистанцию. Но это не их с Хёнджином случай, к сожалению. Они идут просто рядом. Хёнджин засунул руки в карманы, плечи слегка подняты от холода, шарф съехал, как обычно брови нахмурены из-за ветра. Феликс идёт, чувствуя усталость после смены и лёгкий озноб от того, что осенняя парка уже почти не греет, а зимняя куртка так и осталась в Череповце. И пора бы с этим что-то делать. Может, попросить мать прислать, а может, чёрт с ним, просто купить новую и не усложнять. Телефон в кармане куртки начинает настойчиво звонить. Феликса будто током дёргает, но он не достаёт его. Он и так знает, кто звонит, особенно ночью в пятницу. Через пару шагов звонок повторяется. — Не ответишь? — спрашивает Хёнджин. Феликс пожимает плечами. — Не хочу. Уже поздно. Он всё-таки достаёт телефон, смотрит на экран, где ярко светится имя, сбрасывает вызов, ставит на беззвучный и убирает телефон обратно. Хёнджин бросает на него короткий внимательный взгляд. — Это, случаем, не тот знакомый? — уточняет он. — Типа да, — Феликс кивает, не сбавляя шага. — Типа? — Хёнджин усмехается краем губ. — Это как? Феликс выдыхает, и пар вырывается белым облаком. Раскрывать, кто такой Серёжа, не хочется, но и уходить от ответа слишком палевно. Это разговор, в который он не хочет входить, но почему-то не может просто закрыть его. — Мы из одного города, — говорит Феликс после короткой паузы. — Учимся в одном универе. Ну и в школу вместе ходили. Слова звучат сухо как справка. Феликс сам это чувствует и внутренне морщится, но ничего не добавляет. Они проходят несколько метров молча, слышно только шаги и далёкий шум машин. — Мне кажется, — вдруг говорит Хёнджин, — или он слишком навязчивый? Феликс чуть замедляет шаг, но почти сразу выравнивается, делая вид, что это ничего не значит. Он смотрит вперёд, на тёмные окна домов, на жёлтые пятна фонарей. — Нет, он вроде нормальный, — отвечает Феликс тихо. Это правда. Или, по крайней мере, не ложь. Хёнджин хмыкает и достаёт из кармана пачку кофейных сигарет. Феликсу нравится запах его табака и нравится, как потом пахнет Хёнджин, чуть горько и тепло. — Не знаю, — говорит Хёнджин прямо. — Мне одного взгляда хватило, чтобы понять, что этот чел с гнильцой. Феликс собирается что-то возразить, как-то оправдать Серёжу, объяснить, но вместо этого неожиданно улыбается. Не потому что Хёнджин угадал или сказал что-то плохое про другого человека, а потому что он будто встал на сторону Феликса, не требуя объяснений и не копаясь в деталях. — Он не злодей, — всё-таки говорит Феликс. — Просто мы не всегда совпадаем по вайбу, скажем так. — Вот, — соглашается Хёнджин. — Этого достаточно, чтобы не общаться с теми, кто не нравится. — Это невежливо. — Дохуя ты правильный, цыпа. Слушай нормальные советы от нормальных людей. — Это от тебя, что ли? — Феликс усмехается, ему иногда нравится так Хёнджина поддразнивать. — А что со мной не так? — возмущённо выдыхает дым через нос Хёнджин и резко останавливается. Феликс вопросительно поднимает брови, но Хёнджин, явно решивший начать операцию «никуда не пойду, пока не пояснишь за свои шутки», остаётся на месте. — Пойдём, — зовёт Феликс и улыбается. Хёнджин стоит, курит и пристально смотрит на него своими серьёзными серыми глазами. — Объясни. Феликс смеётся, подходит ближе, хватает его за руку и тянет с места. — С тобой всё так… — он пытается сдвинуть эту неподвижную гору усилием, но безуспешно, — …я просто шутил… — ещё одна попытка, снова без результата, — …ну пойдём, тут холодно. — Одеваться надо нормально, — усмехается и всё же идёт. Феликс украдкой смотрит на него сбоку и вдруг ловит себя на простой, почти детской мысли. Было бы здорово вот так ходить всегда. Ночью, зимой и летом, без лишних слов, один маршрут, один темп. Только он и Хёнджин. Феликс отворачивается, пряча улыбку за воротом свитера, и позволяет этой мысли остаться с ним чуть дольше, чем следовало бы. Они сворачивают с шумной улицы во двор, где сразу становится тише и шаги звучат громче. Феликс чувствует, как холод подбирается к щиколоткам, но внутри по-прежнему спокойно, даже тепло. От разговора, от самого факта, что они идут вместе и никуда не спешат, будто это самый естественный порядок вещей. — В воскресенье, — говорит Хёнджин, словно между делом, — пошли с нами на склад. Там ребята будут, движ. Феликс улыбается, но почти сразу качает головой. — Не смогу, — отвечает он. — У меня выступление. И я тут хотел спросить как раз… — Что? — Хёнджин бросает на него взгляд. — Нам там, вроде как, электрик нужен. Хёнджин поворачивает голову полностью, уже внимательнее. — Не вопрос. — Прожектора, — продолжает Феликс. — Они иногда моргают, звукари ругаются, организаторы ищут кого-то, кто посмотрит. Я… — он на секунду запинается и тут же добавляет, — я подумал о тебе. — Любые работы, — без раздумий говорит Хёнджин. — Дай им мой телефон. Зима как-никак. Сейчас любая работа хорошо. Феликс кивает. — Завтра на репетиции тогда дам, — обещает он, останавливаясь у подъезда и прикладывая ключ к домофону. — Ок, — говорит Хёнджин и по негласной традиции заходит следом, — только сразу скажи им, что я рожей не вышел. Ну на всякий случай, чтоб не пугались. Феликс замирает на ступеньке, на секунду даже не веря, что услышал это. В голове вспыхивает возмущённая, почти обиженная мысль. "Вот же дурачок. С такой внешностью и такое говорить". Феликс резко разворачивается, так что Хёнджин едва не врезается в него, и смотрит на него сверху вниз. Ему хочется отчитать, возмутиться, но Феликс не умеет ругаться правильно. Видимо, пора учиться. — Не говори глупостей, — говорит он наконец и тут же добавляет, не давая себе времени передумать. — Ты очень красивый. Слова вырываются легко, почти сами собой. Феликс тут же осознаёт, что сказал, и внутри всё сжимается. Зачем? Вот зачем он это сказал? Если бы можно было, он бы с радостью отмотал секунду назад или хотя бы стукнул себя по лбу. Хёнджин секунду смотрит на него в ответ, потом приподнимает бровь и усмехается уголком губ. — Считаешь меня красивым, цыпа? И это его «цыпа» снова цепляет, но уже совсем иначе. Феликс не отводит взгляд, только тихо смеётся, чуть смущённо, но честно. — Считаю, — тихо отрезает Феликс. — Ой, ты какой-то грозный, — ржет Хёнджин, пока они продолжают подниматься вверх по лестнице. — Я еще и драться умею, — слышится где-то эхом в подъезде. — Оооо, ну-ка давай проверим. Ударь меня. — Отстаааань. Эхо отражает хриплый смех. Слышатся шаги по ступеням, и подьезд затихает, когда дверь квартиры на мансарде закрывается.

***

В воскресенье Хёнджин выходит из дома. Начало декабря в этом году выдалось особо мерзким, не по-красивому зимним, а серым, размытым, будто осень просто отказалась уходить. Воздух сырой, дождь мелкий и липкий, пробирающийся под капюшон, под ворот куртки и в рукава. Штормовой ветер бьёт в лицо так, что хочется сразу развернуться и вернуться обратно. Хёнджин морщится, натягивает капюшон глубже и мысленно матерится, потому что в такую погоду нормальные люди сидят дома, а не тащатся на подработку. Но он всё равно идёт. Севкабель находится недалеко, но даже этот короткий путь сегодня кажется длиннее обычного. Асфальт блестит от воды, лужи расползаются под ногами, а куртка быстро намокает. Хёнджин шагает, засунув руки в карманы, плечи напряжены, челюсть сжата. Жизнь вообще редко подстраивается под его комфорт, и он давно к этому привык. В голове мелькает мысль, что если бы не Феликс, он сегодня, возможно, никуда бы нахер не пошёл. Но он этого не сделал, и это уже само по себе обыденно. За последние две недели Феликс окончательно и органично встроился в его жизнь. Не так чтобы всё вокруг резко изменилось, нет. Просто появилось новое, непривычно странное, но при этом тёплое присутствие рядом. Ночи, которые раньше были пустыми, стали чем-то заполнены. Сообщения без особого повода. Мемы, которые смешные ровно потому, что их прислал именно он. Чай на кухне с травами, с цитрусом, с чем-то ещё, что Феликс заваривает на глаз и каждый раз уверяет, что сегодня получилось особенно хорошо. Хёнджину нравится, что Феликс живёт рядом. Нравится, что не нужно планировать встречи заранее, что всё происходит как бы само собой. Нравится, что можно просто зайти, потому что оказался поблизости. Нравится даже то, как у Феликса дома пахнет какими-то баночками с палочками. Хенджин в упор не понимает, как работает эта хуëвина на тумбе в прихожей, но она ему по кайфу. Хенджин вычислил, что в холодильнике у Фелика стабильно пусто, а разговоры про еду всегда заканчиваются фразой про то, что он потом что-нибудь купит, но Хенджин на это не купился. Он принёс пакет из магазина, просто потому что решил, а решил потому что на прошлой неделе заметил пару блистеров с таблетками от желудка в коробочке на подоконнике. Он сматерился про себя и понял, что нужно научить своего нового друга хотя бы есть более-менее нормально. "Морозит жопу в лёгкой парке, не носит шапку, да еще и не жрёт! Зато в костюмы помещается!" Хенджин поставил пакет с едой на стол и сказал Феликсу, чтобы тот не выёбывался. В итоге Феликс сдался, благодарил и даже приготовил приличный ужин из принесенного. Правда под присмотром Хенджина, а то вдруг бы старый духовой шкаф вместо запекания еды, запек бы самого Феликса. Нахер это надо? В общем, с Феликсом было отчасти весело. Иногда, оставаясь один, Хёнджин вдруг ловил себя на ощущении скуки. Не той, когда нечем заняться, а той, когда не хватает конкретного человека. Это немного настораживало, но Хенджин быстро рационализировал это, уверяя себя, что он просто привык к новому формату общения. Так прошли две недели. Севкабель встречает гулким пространством запутанных коридоров. Организаторы какого-то местячкового театра суетятся, кто-то бегает с рациями, кто-то таскает ящики. Хёнджину быстро объясняют, что и где нужно сделать до начала прихода зрителей. Он работает сосредоточенно, методично, проверяет соединения, меняет лампы, подкручивает крепления. Позже, когда начинается само выступление, его просят посмотреть оборудование на зеркалах в гримёрках и столы за отдельную плату. Ножки шатаются, крепления разболтались, где-то треснула фанера. Он чинит и это, не спеша, с привычным спокойствием, все равно ему Феликса ждать. Хоть они сегодня и не договаривались, и не виделись, кажется, что это вполне естественно. Даже не обсуждается. Просто так, как обычно пойдут домой, может, зайдут в магазин, может, просто пойдут молча. Хенджин заканчивает с последним столом, вытирает руки о тряпку и заглядывает за дверь, ведущую за кулисы. Сквозь неё видна внушительная часть сцены сбоку и то, как актёры в ярких костюмах под музыку показывают немое представление. Слышится смех зрителей, и Хенджин уже хочет закрыть дверь и пойти собирать инструменты, как вдруг его взгляд цепляется за хрупкую тонкую фигуру, сидящую на "тряпичной лошади" из двух сложенных пополам актёров. Судя по всему, это "принцесса". Хенджин скользит взглядом по спине, по розоватым волосам парика. Видит голубое платье до колен, и как ткань мягко ложится складками, подчёркивая тоненькую талию. Импровизированная лошадь разворачивается, переступает с ноги на ногу, а фигура на ней поворачивается к Хенджину. И только когда свет падает иначе, Хёнджин вдруг узнаёт знакомый профиль, линию подбородка. Губы... Феликс...?! Он смотрит и сразу понимает, что ему вдруг становится жарко, а взгляд цепляется, задерживается, скользит по ногам, острым коленкам, по линии чуть приоткрытого бедра. Внизу живота появляется странное, тяжёлое ощущение, которое он сначала пытается игнорировать, но осознание догоняет резко, будто кто-то щёлкает выключателем. Кровь приливает к лицу, к ушам, а сердце сбивается с ритма и слишком тесно становится в собственной коже. Феликс. Феликс в платье на дурацкой лошади с открытыми острыми коленями, на которые Хёнджин смотрит долго и пристально. Он понимает это и всё равно не может отвести взгляд. В голове пусто и шумно одновременно. Мысли путаются, цепляются друг за друга и рассыпаются. Ему хочется смотреть... Хочется ещё... Каждой детали, каждого изгиба... потому что это не похоже ни на что из того, что он испытывал раньше. Это не абстрактная эстетика. И не восхищение. Это какой-то пиздец! Хёнджин резко отворачивается, делает шаг назад, будто его застали за чем-то запретным. Он ругает себя мысленно, жёстко и грубо. Но тело не слушается рациональных объяснений. Жар не уходит. Взгляд всё равно тянет обратно. Он снова смотрит украдкой, будто надеется, что если смотреть не в лоб, а боковым зрением, станет легче. Не становится. Феликс сейчас выглядит иначе. Не так, как в баре. Не так, как на кухне с кружкой чая. В нём есть что-то такое "вишнёвое, с привкусом колы", и это притягательно до боли в паху. Это что-то, что хочется защищать и трогать одновременно. И это сочетание ломает Хёнджина изнутри настолько стремительно, что он пугается самого себя, своей реакции, и того, что нельзя уже просто взять и выкинуть увиденное из головы. Хенджин сжимает пальцы в кулаки, дышит глубже, заставляет себя отвернуться окончательно. Он не хочет, чтобы Феликс его заметил. Не хочет, чтобы кто-то вообще это увидел. Он не готов это осознавать. Не готов называть это. Проще спрятать, задвинуть, сделать вид, что ничего не происходит! Он соберется. Потом дождётся Феликса. Потом они пойдут домой. Всё будет как обычно. Все просто! Хёнджин складывает инструмент медленно, аккуратно укладывает отвёртки и пассатижи в ящик, проверяет, ничего ли не забыл. Смотрит на часы. Прошло совсем немного времени, а ощущение такое, будто его хорошенько приложили чем-то тяжёлым изнутри и ему откровенно хуёво. Перед глазами всё равно стоит Феликс. Голубое платье. Его чёртовы тонкие ноги. И то, как голубая ткань ложится на белую кожу, а свет подчёркивает линии тела. Хёнджин морщится, сжимает челюсть и тихо выдыхает сквозь зубы. Это не дело. Совсем не дело! Он понимает, что не справляется, и резко разворачивается, направляясь в сторону туалета для персонала. Коридор кажется слишком длинным, свет слишком ярким. Он заходит внутрь, запирается, подходит к раковине и включает холодную воду на полную. Подставляет под струю руки, потом умывает лицо. Ледяная вода обжигает кожу, но это даже хорошо. Она отрезвляет, возвращает ощущение тела, заземляет. Хёнджин упирается ладонями в край раковины и смотрит на себя в зеркало. Лицо красное, глаза тёмные, дыхание сбитое. "Ты очень красивый", — всплывает в голове позавчерашняя фраза. Хенджин тихо матерится. Что за хрень с ним происходит? Это же просто образ! Он закрывает глаза, дышит глубже, считает про себя до десяти. Пытается убедить себя, что это реакция на стресс, на холод, на то, что у него давно никого не было. Что тело просто среагировало, без всякого подтекста. Так бывает. Он перепутал. Думал девушка. Так должно быть. Но тело упрямо не соглашается. Снаружи звуки оваций. Зал аплодирует, кто-то свистит. Праздник явно окончен, а Хёнджин остро осознаёт своё состояние. Он чувствует, как кровь пульсирует в венах, как всё тело напряжено, и понимает, что у него стоит. На Феликса! На Феликса, мать его, в этом гребаном платье! Он снова выдыхает, стараясь не паниковать. "Это просто физиология. Я взрослый мужик, у которого давно не было секса. Вот и всё. Не нужно делать из этого трагедию". Хёнджин собирается, натягивает на лицо маску спокойствия и идёт за своими вещами в гримёрку, надеется, что Феликс уже переоделся. Очень надеется. Но. Не повезло. Феликс всё ещё в платье. Сидит на высоком стуле, вокруг него суета. Остальные актёры смеются, делают с ним селфи, кто-то уже смывает макияж и бросает Феликсу через плечо, что тот сегодня был просто великолепен, что эту роль надо закреплять за ним окончательно. Феликс смеётся в ответ, машет рукой и говорит, что ему такое не по душе, что это временно и вообще последнее выступление. Хёнджин слышит слова, но не улавливает смысл. Его взгляд снова и снова возвращается к коленкам, голубому платью и миловидному личику, которое ярко улыбается всем вокруг. Хенджин застывает в дверях и чувствует себя дебильнее некуда, потому что не может заставить себя смотреть куда-то ещё. Феликс замечает его, улыбается, чуть неловко, и встаёт. Подходит ближе, разводит руками, будто извиняясь заранее за свой видок. — Ну вот как-то так снова, — говорит он легко, с той самой интонацией, от которой у Хёнджина всё внутри снова сжимается. Хёнджин сглатывает. Голос, когда он отвечает, выходит ниже и хриплее, чем он ожидал. — Я… подожду снаружи, — бросает он коротко. Разворачивается и выходит, не дожидаясь ответа. Ему нужен воздух. Холод. Любой повод привести голову в порядок. Потому что если он останется ещё хоть на минуту, то либо сгорит со стыда, либо сделает что-то совсем неподобающее. Снаружи холодно и сыро, ветер бьёт в лицо, но Хёнджин этому только рад. Он глубоко вдыхает, закрывает глаза и пытается убедить себя, что всё это временно. Что нужно просто сбросить напряжение, и все придет в норму, и он ещё поржет над собой. Но внутри быстро зарождается понимание того, что ему почему-то не так-то просто будет отмахнуться от произошедшего, особенно когда он видит, как Феликс выходит из здания и идёт к нему...

***

Феликс возвращается домой и, закрывая за собой дверь, наконец позволяет себе выдохнуть по-настоящему, потому что, слава богу, это был последний вечер, когда ему пришлось изображать принцессу в этом странном, нелепом спектакле, который изначально казался забавной авантюрой на один раз, а в итоге растянулся аж на три выступления подряд, будто кто-то сверху решил проверить его ангельское терпение на прочность. Наконец-то нашли замену, и эта роль уходит к тому, кто действительно горит идеей блистать в пышной юбке, а ему можно снова играть кого-то, в чьей коже он не чувствует себя чужим. Феликсу не по душе подобные переодевания не потому, что он стесняется сцены или боится насмешек, а потому что в этом дурацком платье он ощущает себя идиотом, словно его мужскую ось смещают в сторону некой подчеркнутой няшности, которая к нему, по его собственным ощущениям, не имеет никакого отношения. Да, внешне он выглядит мягким, светлым, с этими дурацкими веснушками и слишком острыми чертами лица, но внутри он не ощущает себя таковым, и это несоответствие иногда бесит. Ну и что, что ему парни нравятся больше девушек, это не повод превращаться в карикатуру на прекрасный пол и заставлять чувствовать себя куклой в витрине. Если в первый раз было даже забавно так выйти, поймать волну зрительского смеха, отыграть гротеск и уйти за кулисы, то сегодня всё это откровенно раздражало, и когда коллеги по цеху подшучивали беззлобно, обещая подарить это платье Феликсу на память, он поймал себя на совершенно серьёзной мысли о том, что сжёг бы этот кусок ткани к чёртовой матери, лишь бы не видеть его больше. И всё же во всём этом был один неожиданный плюс — Хёнджин ничего не сказал. Ни комментария. Ни усмешки. Ни подколки. Паркурщик вообще выглядел как-то отстранённо, хотя, если быть честным, он часто бывает неразговорчивым, но сегодня это ощущалось особенно остро. В автобусе по дороге домой он сидел у окна и смотрел куда-то в темноту, где отражались огни, будто там происходило что-то важнее их разговора, и отвечал на реплики Феликса коротко, рассеянно, словно экономил слова или просто не слышал половины сказанного. Феликс даже спросил, всё ли нормально, не простыл ли он, потому что в голосе слышалась лёгкая хрипотца, а в плечах читалось давно забытое напряжение, но Хёнджин только усмехнулся своей привычной насмешливой интонацией и отмахнулся, сказав, что просто устал, и чтобы Феликс не придумывал лишнего. Хенджин не поднялся к нему, как делал это раньше почти автоматически, будто это была часть их негласного ритуала, а остановился у подъезда и сказал, что завтра рано вставать, и что Феликсу, кстати, тоже не помешало бы выспаться, потому что тот выглядит так, словно сейчас уснёт прямо на лестнице. Феликс на это удивился.  Не обиделся, потому что Хёнджин был прав, и  усталость действительно давила на виски,  но именно в этой, казалось бы,  мелочи, в этом отказе от привычного «зайду на чай», почудилось что-то инородное. Феликс слишком хорошо изучил повадки этого парня за последние месяцы,  внимательно запоминал его жесты, паузы, интонации, чтобы не заметить сдвиг в поведении. Обычно Хёнджин всё равно находил способ задержаться, даже если вставать нужно было в семь утра, даже если на следующий день его ждал тяжёлый заказ, он всё равно заходил, а сегодня попрощался быстро. Развернулся сразу и даже курить не стал. Феликс вспоминает их скомканное прощание и вдруг, почти болезненно ясно, понимает, что в нём было что-то  заторможенное, словно Хенджин удерживал внутри мысль, тяжёлую и неудобную, и не позволил ей выплеснуться, сделав шаг назад. «Может, ему было неприятно… или, может, он от меня устал…» Мысль неприятно свербит изнутри, но Феликс всё же решает не спрашивать. Он никогда не любил вытаскивать из людей слова силой, особенно если это может быть всего лишь усталость, тяжёлый день, накопившийся недосып или какие-то личные переживания, которыми не хочется делиться. Он убеждает себя в этом снова и снова, как будто повторение способно сделать версию правдой. Ставит чайник, достаёт кружку и пьёт чай с печеньками, которые позавчера принёс Хёнджин, в одиночестве, медленно и задумчиво, словно пытаясь доказать самому себе, что всё нормально. «Должно быть, действительно устал», — взгляд невольно цепляется за безжизненные тёмные окна комнаты парня. Все очень просто и логично, но Феликс признается себе, что ему самому многого не хватило в этом вечере, будто разговор оборвался не просто паузой, а чем-то недосказанным, вместе с тем важным и повисшим в воздухе. Это чувство неприятно тревожит, заставляет возвращаться мыслями назад, искать в интонациях, взглядах, жестах то, что могло быть упущено. Однако Феликс сердито отталкивает это, не желая выискивать трещину там, где, возможно, её и нет. Да и не в чем её искать, в конце концов, они просто приятели и соседи. Не больше. Он снимает свитер, оставаясь в футболке, и ёжится от прохлады. В квартире холодно, хоть батареи вроде и греют. Выкручивать их на полную не решается,  железо старое, вдруг не выдержит. Вон, в ванной старый смеситель и так течёт, раздражающе и упрямо. Не до проблем с сантехникой сейчас совсем. В себе бы разобраться, а уж потом с трубами...

***

Хёнджин закрывает дверь своей комнаты и, не включая свет, буквально падает на диван, чувствуя, как ноги подгибаются. Он даже не замечает, в какой момент снял куртку — всё растворилось в одном переживании от навязчивой картины, которая не покидала его всю дорогу до дома и теперь разрастается, становясь только ярче. Он ругается про себя тихо и зло, явно пытается наказать самого себя за то, что вообще позволил тскому случиться. «Ебанулся, что ли? С ума сошёл глазеть на ноги парня!» От этой мысли он кажется себе одновременно смешным и жалким. Он натурал. Он всегда был уверен в этом, никогда не испытывал ничего подобного к парням. Ни намёка, ни тени сомнения. Но сейчас это живое, плотное и осязаемое чувство пульсирует внутри, будто сердце переместилось куда-то в живот и бьётся там, глухо и тяжело. И что, блядь, с этим делать?! Как Феликсу в глаза смотреть ? А себе?! Не хочется признавать, что Феликс красивый, потому что признать подобное равно оценить этого парня на предмет вожделения. Страшно даже формулировать подобное в голове. Но мозг предательски цепляется за каждую деталь воспоминаний: за линию шеи, за тонкие запястья, за то, как ткань облегала талию. Тело всё помнит,  оно реагирует без спроса и предупреждения, без всякого разрешения. Самое мерзкое в том, что даже когда Феликс переоделся и вышел, возбуждение не спало и преследовало Хёнджина до самого подъезда, заставляя идти быстрее, сбивчиво дышать и избегать лишних взглядов. Он почти сбежал, лишь бы Феликс не заметил, не понял, какой он ебанутый. Теперь Хёнджин сидит, откинувшись на спинку старого дивана, руки безвольно раскинуты в стороны, а сердце колотится так, будто пытается проломить грудную клетку. Жарко, хотя холод улицы всё ещё живёт в кончиках пальцев. Он снова и снова прокручивает события вечера, и каждый раз, когда всплывают отдельные кадры: взгляд, движение, случайное прикосновение, — внутри поднимается огонь. Дыхание становится прерывистым, мышцы ног напрягаются сами по себе, и от этого ещё хуже. «Я не должен так реагировать. Это неправильно…» Но голова не слушается, она воспроизводит каждую деталь и линию, каждое движение, будто всё это выжжено на сетчатке глаз. Он снова и снова видит Феликса в этом платье с лёгкими складками, и это видение невозможно вытравить из памяти или вытолкнуть, как бы ни старался. Хочется набить кому-нибудь морду. Например , самому себе. Но это невозможно и Хенджин  с отчаянной ясностью понимает, что у него снова безбожно стоит. Встаёт он тяжело и направляется к ванной. Душ ледяной — отличное решение, когда у тебя стоит на странные образы парней в платьях. Вода на полную, холодная. Она обжигает кожу, бьёт по плечам и спине, заставляя дрожать от ледяного шока. Хёнджин прижимается спиной к полураздолбанной плитке, закрыв глаза, и терпит это наказание. Холодно так, что больно дышать, грудную клетку сводит, воздух режет изнутри. Он не выдерживает, делает воду теплее, пытается согреться и вернуть себе контроль. Но в голове вспыхивают детали снова и снова, и тело реагирует, вопреки разуму и святой логике. Воспоминания о Феликсе липнут к сознанию, к коже, к каждому нерву дрожащего от нестерпимого желания тела. Они становятся ярче и наглее. Хёнджин не в силах терпеть эту пытку, тянется к паху, касается пальцами собственного члена так, как ему обычно нравится в самом начале, где первое прикосновение должно быть лёгким. Он пробует думать о девушках, о знакомых, о любых фантазиях, которые должны вернуть его на привычный курс в знакомые рамки. Рука скользит по напряжённому до боли органу вверх-вниз, движения становятся увереннее, грубее, а внутри всё смеётся над ним и сопротивляется, упрямо игнорируя все «правильные» фантазии, снова и снова включая Феликса, его улыбку, его губы… Глаза… Хенджина трясёт от дикого внутреннего напряжения, дыхание прерывистое, рука напряжена и продолжает себя грубо ласкать, а воспалённый мозг подкидывает новые и новые обрывки: ...ноги, которых он касается, размазывая розовую жижу… плечи, с которых сползли лямки майки… и родинка у ключицы… — Сука!.. Хёнджин опирается ладонями о кафель, пытается отдышаться, вглядывается в небольшое зеркало. Там его собственный взгляд,  похотливый, раздражённый и заворожённый одновременно, как у человека, который только что переступил запретную границу и сам это понял. — Блять! — он бьёт кулаком о стену, посылая заведомо нахуй всю коммуналку, злится на самого себя от осознания, что только что кончил, представляя другого парня. — Так не должно быть, нет... Сердце заходится от наконец случившейся разрядки, как сумасшедшее, в висках шумит кровь, а внутри бьётся болезненное признание: реакция его тела не обман. Это случилось. И сейчас всё тело кричит о том, что разум отчаянно пытается оттолкнуть, заткнуть, задушить. Хёнджин закрывает глаза, делает глубокий вдох, пытаясь совладать с собой. Он смещается под струи воды, словно пытается очиститься, смыть с себя то, о чём даже вспоминать тошно. Мысли скачут как шальные, сталкиваются, борются сами с собой: он сравнивает себя с другими ситуациями, где ему было любопытно или просто симпатично, но ничего не помогает, ни одно сравнение не работает. «Это только визуальный образ. Впечатление от платья. Мне же нравятся девушки в юбках. Да, это юбка… Феликс ни при чём..." Диван встречает его жалобным скулежом. Хёнджин дышит глубоко и прячет лицо в подушку, будто хочет задушить в ней собственные позорные воспоминания. Каждая деталь произошедшего живёт в нём, даже когда разум отчаянно пытается рационализировать и разложить всё по полочкам. В теле растет противоположное чувство, похожее на смесь восхищения и волнения, которую невозможно выразить словами, но можно сравнить с прыжком с высоты без парашюта, когда тебя одновременно тянет вниз и захватывает от осознания смертельности полёта. Он пытается унять эмоции, считает до десяти, медленно, с усилием, словно это способ удержаться на краю обрыва. Ничто из этого нельзя показывать другим, нельзя обсуждать, а лучше вовсе забыть. Всё, что случилось в ванной, должно оставаться там, за закрытой дверью, в паре с горячей водой и эхом собственного дыхания. Перегретый мозг постепенно отключается, его клонит в сон, тело тяжелеет, но даже засыпая, Хенджин не свободен. В голове по-прежнему живёт Феликс, его тонкая талия, коленки, веснушки… волосы… улыбка… Нужно с этим что-то делать...

***

Пятница приходит как-то слишком быстро, словно неделя не проживается, а протекает сквозь пальцы, а Феликс за эти пять дней ни разу по-настоящему так и не понял, что происходит с Хёнджином, хотя ощущение «что-то происходит» не покидает его ни на секунду, оно сидит под кожей, как заноза, к которой невозможно не возвращаться мысленно. Они виделись дважды. Один раз Хёнджин зазвал его на склад. Второй раз в среду, когда всей компанией собрались у Хёнджина: пили пиво, спорили о какой-то ерунде, смеялись, перебивали друг друга, и всё вроде бы было как всегда. Только вот это «как всегда» ощущалось иначе, будто в знакомой комнате кто-то незаметно переставил мебель: ты не спотыкаешься, не ударяешься о косяк, но постоянно чувствуешь, что пространство больше не твоё, что привычная география изменилась. В среду всё началось нормально: Хёнджин сначала был скучающим, лениво откидывался на спинку дивана, потом стал ироничным, начал подкалывать Димона, цеплял его за мелочи, и Феликс даже расслабился, потому что, возможно, он всё себе надумал. Возможно, никакой трещины нет, просто усталость и собственная мнительность. Но стоило Феликсу сесть рядом с Хёнджином на тот же диван, почти касаясь бедром его ноги, как парень вдруг резко поднялся, будто вспомнил что-то срочное, и пересел на подоконник, отгородившись не только расстоянием, но и позой. Вот тут-то Феликса неприятно кольнуло. Небольно, но достаточно, чтобы почувствовать изменения. Весь вечер Хёнджин разговаривал с ним, отвечал, даже смеялся, но не смотрел прямо. Как если бы Феликс внезапно стал слишком ярким светом, на который больно смотреть. И от этого становится не по себе, потому что раньше между ними было что-то тёплое, ощутимое, как едва заметное притяжение — не романтическое даже, а просто близость, спокойная, естественная. Теперь же холод. Плоский, почти незаметный, но настойчивый, как сквозняк из плохо закрытого окна. И только одно осталось прежним, не давая повода Феликсу разогнать тревогу. Когда Феликс уже надевал ботинки в прихожей, Хёнджин вдруг спохватился: — Подожди, — исчез в комнате и вернулся с шарфом в руках. — Возьми один из моих, пока свой не купишь. — Ты серьёзно? — смеялся Феликс. — Я ж не ребёнок. — Я тоже не Дед Мороз. Бери, если дают. Феликс шарф всё-таки взял, потому что  померещилось, что Хёнджин раздражён тем, что сначала он отказался, будто этот отказ задел. Позже они ещё немного понарошку, с привычными гифками поспорили об этом в сообщениях, но даже за этим привычным разговором Феликс чувствовал странное напряжение и всё равно не мог понять, что между ними не так. Сейчас Феликс идёт домой с пар. Последний семестр перед дипломом и практикой, занятия заканчиваются поздно, и усталость медленно расползается по телу. Нужно дотерпеть ещё чуть-чуть и будет легче, поэтому он решает мужественно потерпеть. Феликс кутается в тот самый шарф Хёнджина и вдруг понимает, что буквально не может надышаться его запахом. Этим терпким ароматом парфюма и кофейных сигарет, смешанных с холодным воздухом вечера. Он и сам не замечает, как пальцы время от времени касаются ткани, будто это способ удержать нечто ускользающее, невидимое, но очень важное. Телефон звонит, когда до дома остаётся буквально пара домов. Незнакомый номер. Феликс вздыхает и отвечает — красть у него действительно нечего, если это очередные разводилы. — Феликс… это я. Он узнаёт голос сразу. И молчит. — Не сбрасывай, пожалуйста. Я… я ... Один раз. Мне нужно извиниться нормально. Феликс молчит, глядя на грязный серый асфальт под ногами, на размокшие следы от чьих-то ботинок, которые быстро заполняются грязной водой. — Мы уже всё обсудили молча, — тихо говорит он. — Нет. Я был идиотом. Я испугался. Просто дай мне час. Любое место, любое время. Я больше не полезу. Слова звучат искренне, и это хуже всего. Видно, что тот жалеет, что ему правда важно, и от этого в груди становится тяжело. Феликс устало выдыхает. — Я подумаю, — отвечает он наконец. Он кладёт трубку и ещё несколько секунд стоит неподвижно, будто мир вокруг продолжает двигаться без него. Возвращаться во всё это не хочется. Совсем. Не потому что больно, боль уже прошла, притупилась, стала воспоминанием, а потому что внутри теперь другое имя, другие глаза, в голове, как назло, только Хёнджин. Он не успевает толком погрузиться в эти мысли, как вдруг на его плечо сзади ложится чья-то увесистая рука. Уверенно, по-хозяйски. Феликс вздрагивает и рефлекторно оборачивается. — Здорова, Цып. Хёнджин. Улыбка с прищуром. И внутри Феликса всё мгновенно расправляется, как будто до этого было сжато в кулак. — Ты меня напугал, — хмыкает он, а сердце  прыгает от радости, глупой и совершенно неконтролируемой. — Сорян, — кивает Хёнджин. — Я с работы шёл, смотрю идёшь, как сирота. — Очень смешно, — Феликс привычно тыкает его в бок локтем. Это уже тоже стало традицией. У Хёнджина своеобразный юмор, и получает он за него стабильно. Они идут рядом к своему двору, шаг в шаг, почти касаясь плечами. Хёнджин закуривает. Молчит. Дым тянется вверх, растворяясь в вечернем воздухе, и Феликс вдруг чувствует странную неловкость, словно между ними натянута невидимая плёнка, через которую всё слышно, но ничего не чувствуется напрямую. Раньше они шли и молчали свободно, и это молчание было тёплым, наполненным, а сейчас пауза давит и делает шаги тяжелее. — Как работа? — наконец спрашивает Феликс. — Нормально. — Устал? — Бывает. Коротко. Сдержанно. Без привычных подробностей и лишних слов, которыми раньше Хёнджин легко разбрасывался. Феликс смотрит на часы, словно это может спасти разговор. — Мне вечером в бар. Смена сегодня до часу. Привезут новый эль, кстати. Он говорит это с надеждой, что Хёнджин скажет, что зайдёт, что появится, облокотится о стойку и будет смотреть с этим своим насмешливым прищуром из-под козырька. Но тот молчит несколько долгих секунд, затягивается и наконец отвечает, не глядя: — Я бы подтянулся… но у меня есть одно важное дело. Феликс кивает слишком быстро и пытается улыбнуться. Опять что-то не так. — Хотел бы посмотреть, как ты там за барной стойкой строишь из себя серьёзного, — добавляет Хёнджин, будто пытаясь разрядить обстановку, но голос звучит чуть натянуто. — Я и есть серьёзный, — Феликс старается звучать непринуждённо и легко, но внутри уже оседает разочарование. — Серьёзней некуда. — Конечно. Они доходят до ворот. Молчание снова становится плотнее, упирается в невидимую стену, и Феликс не знает, что сделал не так. Или не сделал. Или, может, ничего не случилось, и он просто снова накручивает себя, создаёт проблему там, где её нет. — Ладно, — говорит он, поправляя шарф. — Увидимся тогда. Хёнджин наконец смотрит на него. Быстро скользит взглядом по лицу и на долю секунды задерживается на губах и тут же опускает голову, будто ему неудобно, и этот взгляд уже лишний. — Аккуратнее там, Цып... — Где? — Ну, на работе, где ж ещё. — А. Да. Хочется сказать что-то ещё. Спросить напрямую, вытащить из него правду, пошутить, вернуть прежнюю лёгкость. Но слова застревают, словно горло сжато. — Пока, — произносит Феликс. — Угу. И это «угу» звучит так, будто между ними уже несколько шагов расстояния, хотя они стоят очень близко. Будто невидимая дистанция выросла быстрее, чем они успели это заметить. Феликс уходит первым, чувствуя на спине чужой взгляд, и не понимает, что сильнее — радость от встречи или тихая, нарастающая тревога, которая теперь идёт с ним в бар, в ночь, и никуда не исчезает. И Феликс уверен, что они оба это чувствуют, оба делают вид, что ничего не происходит, и именно из-за этого шаг за шагом становятся дальше друг от друга.

***

Хёнджин решает идти в клуб ещё в среду, сразу после посиделок у него дома. Решение приходит не внезапно, а зреет в нём с той самой секунды, как Феликс сел рядом на диван, и Хёнджин, не выдержав близости, почти сбежал к подоконнику. В тот вечер он был взвинчен до предела, не мог смотреть Феликсу в глаза, потому что накануне, во вторник, дважды кончил, вновь и вновь представляя Феликса в голове. Ему казалось, что он сходит с ума, и это сумасшествие растекалось огнём в крови, жгло изнутри, продолжало упорно нарастать, заставляя Хенджина прикасаться к себе, чтобы хоть немного облегчить эту муку. Полпачки сигарет за вечер улетели только так. Он курил одну за другой, не чувствуя вкуса табака, только пытаясь занять рот, руки и лёгкие, лишь бы не думать. И не потому, что Хёнджину был противен Феликс, что, казалось бы, было бы логичным, а потому что наоборот — хотелось подойти ближе, коснуться, задержаться взглядом. Но «ближе» равно опасность. Он не гей. Никогда им не был. И не собирался быть. Но что-то в этом парне заставляло его тело, а следом и разум становиться безвольными, податливыми, будто внутри просыпался некий инстинкт, вдруг решивший заявить о себе во весь голос. Хёнджин плохо спал той ночью, ворочался, зарывался лицом в подушку, вспоминал, как всё началось, перебирал каждую мелочь их с Феликсом знакомства. После долгих самокопаний пришёл к выводу, что с самого начала Феликс привлёк его своей странной, тихой и светлой натурой. Этот парень подозрительно тянул Хёнджина к себе, словно внутри был магнит или что-то такое, что Хёнджин всегда искал, но не мог сформулировать словами. По жизни привыкший искать приключения и уставший от них, Хенджин хотел просто чувствовать себя спокойно. Но нигде не мог найти себе места. Ни одна девушка не давала той сакральной внутренней тишины, какую давал ему этот парень с мансарды. И Хенджин ведь никогда ни к кому так не тянулся, как к Феликсу. Он не выискивал встреч в садах, не думал о чьем-то комфорте, не заикался, когда нервничал, и не вел долгих переписок. Почему же с Феликсом все иначе? Он же не мог влюбиться в парня? Бред какой-то!!! Саморефлексия утомляла и только усугубляла внутренний бардак. Чтобы не думать о таких страшных вещах, Хенджин хотел срочно решить эту проблему хорошо известным способом. Как говорится, клин клином вышибают. Он был уверен в своем решении, однако, услышав, что сегодня Феликс работает в баре, Хёнджин даже на секунду задумался, не забить ли на эту затею с клубом. Но если он решил — он решил, даже если где-то внутри неприятно скребло от того, что, как ему показалось, Феликс расстроился, услышав про «дела». Хёнджин это уловил краем глаза в слишком быстром кивке и в натянутой улыбке, поэтому он даже не стал уточнять, что за "дела". Лучше сделать так, как решил сам. Довести до конца и успокоиться, поэтому Хёнджин идёт в клуб не потому, что хочется, не потому, что пятница и уж точно не потому, что там будет весело. Он идёт доказать. Самому себе. Что он не по парням. Очередь на входе шумная, промёрзшая, пахнет дешёвым табаком и сладким парфюмом. Люди переминаются с ноги на ногу, смеются громко, некоторые уже подпрыгивают от нетерпения. Хёнджин стоит, сунув руки в карманы, и чувствует странное, отстранённое спокойствие, как перед дракой или экзаменом. В голове пусто, будто он заранее отключил эмоции. Чан и остальные должны вот-вот подойти. Музыка бьёт в грудную клетку ещё на входе, разнося тяжёлый бас, от которого вибрируют рёбра. Свет режет глаза, стробоскопы вспыхивают резкими вспышками. Чужие тела сливаются в плотную, живую, горячую массу. Здесь легко потеряться, потому что не нужно думать. Здесь всё решает ритм, алкоголь и близость. Именно поэтому он здесь. Хенджин проходит к бару, заказывает сразу виски, облокачивается на стойку и позволяет себе оглядеться. Девушки смеются, запрокидывая головы. Кто-то танцует слишком близко к бару, снимая рилсы. Чьи-то глаза задерживаются на нём оценивающе, с интересом. Он привык к этому взгляду, к тому, как его рассматривают, к лёгкому напряжению в воздухе, которое возникает вокруг него. И всё же он смотрит в ответ, перебирает лица, как будто ищет что-то конкретное. Эта — слишком тёмные волосы. Та — высокая, но черты резкие. У той — идеальная фигура, но взгляд пустой. У другой — красивые губы, но нет… чего-то. Чего? Он делает глоток. Жжёт горло. Не блондинка. Смех слишком громкий. Слишком яркая помада. Слишком много всего. Он морщится сам на себя. Абсурд. Он же не ищет никого конкретного. Просто компания на ночь. Обычное доказательство, что всё в порядке и его тянет туда, куда «должно» тянуть. Музыка становится громче к часу ночи, свет мелькает резче. Наконец подтягиваются Чан с Алисой и Димон с какой-то девушкой. Незнакомка ловит его взгляд, улыбается, но не подходит ближе. — О, Джин, а Феликса не брал, что ли, с собой? — спрашивает Димон, параллельно заказывая серию шотов. — Он работает, — говорит Хёнджин коротко, чувствуя укол совести, что врёт. — Бля, жалко, надо его в свет вытаскивать, чел же жизни не видал! — смеётся Димон и опрокидывает первый шот. — Кстати, ты Олю помнишь? Если нет — знакомься ещё раз. Хёнджин улыбается этой Оле автоматически. Светлые волосы, короткое чёрное платье, уверенная осанка. Где-то на задворках памяти всплывают дни рождения Чана, общие тусовки, пьяные разговоры на кухне до утра. Он правда про неё забыл. Оля что-то говорит ему, наклоняясь ближе, но он не особо вслушивается, отмечая, что запах её духов слишком сладкий и приторный, но в целом пойдёт. Она красивая. Подходит ему. Логично подходит. Всё правильно. Завязывается разговор. Они отходят ближе к колонне, где немного тише. Сначала всё легко, Оля касается его руки, смеётся, смотрит прямо в глаза. И он смотрит в ответ, стараясь почувствовать то, что должен. Всё идёт как нельзя правильно. Виски быстро делает своё дело. Они танцуют. Джин чувствует её ладонь на своём плече, на груди, её тело прижимается ближе. Но даже захмелевшим сознанием он отмечает, что сравнивает Олю не с кем-то конкретным, а в целом  по ощущениям. Тепло, но другое. Не хватает какой-то мягкости. Как будто картинка собрана идеально, но отсутствует последний штрих, который делает её живой. Губы красивые, но не такие как ...стоп! Харэ! Он злится на эту мысль. Добавляет виски. Всё сливается: музыка, свет, голоса. Оля наклоняется ближе, тянется к его губам первой. Он отвечает. Губы мягкие, сладкие от коктейля. Всё происходит естественно по сценарию. Её пальцы скользят по его шее, по затылку. Он ждёт вспышки, удара током по телу, который должен подтвердить, что всё нормально. Но ничего. Только шум, чужой вкус и где-то глубоко на подкорке — раздражение. Он целует её снова. Упрямо. Назло самому себе. Сильнее, будто пытается выжать из ситуации нужную реакцию. Музыка грохочет, свет режет глаза, чужие тела толкают со всех сторон. Хаос. Но в этом хаосе он отчётливо чувствует одну вещь:  в том, что происходит, нет того, что ему хотелось бы чувствовать. Единения. Ещё и как назло, в самый неподходящий момент в голове вспыхивает: «Феликс же нормально до дома дошёл?..» *** Домой Феликс идёт один. Воздух, сырой и промозглый, неприятно окутывает лицо, ночной Питер гудит, машины проносятся по мокрому асфальту, разрезая лужи и отражения фонарей. Отсутствие высокой, курящей фигуры рядом считывается почти физически. Нет шагов чуть быстрее своих, и того, как кто-то слегка подталкивает его плечом, с хриплым: «Цып, давай резче». А сейчас только собственные ботинки по слякоти и собственное дыхание в шарфе того, кто сегодня занят. Смена в баре выжала Феликса до последней капли. Именно сегодня он отчётливо ощутил, что устал от вечных тупых шуточек посетителей, от чужих рук на стойке, от громкой музыки и тяжёлого запаха алкоголя. Он и раньше часто чувствовал себя выгоревшим, но сегодня это чувство не просто накрыло, оно переполнило его до краёв. Стоит у горла, давит, и даже не хочется делать вид, что с ним всё в порядке. Сегодня нет сил быть лёгким, улыбчивым, терпеливым. Нет сил быть тем самым «цыпом», которого знает Хенджин. Такое с ним, можно сказать, впервые. Может, к лучшему, что сегодня Хенджин его не видит, хотя если бы он был рядом, наверняка вся эта усталость бы сгладилась. Подъезд встречает тишиной, квартира темнотой и каким-то равнодушием, будто ей всё равно, кто в неё вошёл. Феликс щёлкает выключателем, скидывает ботинки, куртку кидает на вешалку, которая вот-вот оторвётся. Нужно бы прикрутить, но тоже когда-нибудь потом. Шарф он аккуратно складывает, машинально задерживает его в руках на мгновение, вдыхает почти незаметно и кладёт на полку у зеркала. На видное место. Идёт в душ. Горячая вода бьёт по плечам, по спине. Он упирается ладонями в потемневший от времени кафель и смотрит на кран, тот снова подтекает. Капля за каплей. Надо бы вызвать мастера, починить, но ему так пофиг. Когда-нибудь потом. Всегда есть ведро, в конце концов. Всегда можно подставить что-то под течь и делать вид, что всё нормально. Как и с людьми. В комнате прохладно. Он падает в кровать с мокрыми волосами, натягивает одеяло до подбородка, будто прячется. Тянется к телефону. От Хёнджина ничего. Тишина. Ни одного дурацкого стикера, ни короткого слова, ни «как смена», ни «дошёл?». «Видимо, действительно занят». И тут же замечает мигающий кружок сторис от Димона в ТГ и тыкает, не думая, что там вообще может быть что-то важное. Сначала толпа, свет, музыка. Какой-то шум. Это клуб? Камера трясётся, кто-то орёт в объектив. Точно клуб. Следующий кружок:  смех, блики неона, лица, вспышки. Следующий: Хёнджин стоит вполоборота, в тёмной толстовке,  лицо освещено резким красным светом... Феликс думает, что ему мерещится. Возвращает назад. Снова смотрит. Нет. Он не ошибся. Это действительно он. И он... целует какую-то девушку. Кадр смазывается, камера резко уходит на танцующего Димона, но Феликсу уже достаточно. Он гасит телефон. Зависает. Смотрит в потолок, будто там может быть что-то, приводящее в чувства. Так вот какие у него были дела... Воздух проваливается в легкие, как будто внезапно исчезла опора. Больно тянет под кадыком, как если бы он проглотил что-то слишком острое. Хёнджин не его. Никогда не был. Ничего не обещал. Ничего не должен. И всё равно — больно. Из-за этого поцелуя. Из-за самой девушки. Из-за того, что Хенджин не сказал ни слова про клуб. Ни намёка. Просто «дела». Не хотел звать с собой? Не хотел, чтобы Феликс был там? Не хотел, чтобы видел? Он усмехается сам себе и чувствует себя глупым идиотом. В груди расползается знакомая пустота, смешанная с тупой и стыдной ревностью. Ревностью к девушке, которую Хенджин целует, вместо него. Ревностью к тому, что этот красивый, заботливый парень вовсе ему не предназначен! Сегодня этот заботливый парень выбрал не его. «Я знал, что не стоит надеяться. Но иногда он так смотрел… так смотрел, что казалось — сделай я шаг, и он тоже его сделает ко мне…» Но нет. Он не вариант и не ровня. Просто удобный, забавный друг с кучей книг и ломаной проводкой, с которым можно позависать, принести печеньки, одолжить шарф. И почему Феликс решил, что может быть кем-то большим? Почему вообще позволил себе эту мысль? Бред же. Он снова берёт телефон и открывает старые сообщения от Серёжи. Внутри зияет пустота величиной во вселенную. «Просто поговорить. Пожалуйста». Феликс долго смотрит на это сообщение. Он не хочет туда возвращаться. Не хочет снова разбирать прошлое, вытаскивать старые обиды, снова объяснять, почему тогда было больно. Там нет ничего, кроме усталости. Но сейчас внутри тишина. Такая же гулкая, как квартира вокруг. И очень хочется, чтобы кто-то выбрал его. Пусть с опозданием. Пусть ненадолго и неправильно. Чтобы хоть раз не он надеялся, а тот, кто сделал больно... Пальцы замирают над клавиатурой всего на секунду и печатают — неохотно, через силу: «Хорошо. Давай встретимся». Сообщение улетает. Феликс кладёт телефон на грудь и закрывает глаза. Это не из любви. Из пустоты. Из той самой глупой, несбывшейся надежды, которую он не имел права даже допускать и всё равно допустил. И теперь расплачивается за неё тишиной. Продолжение следует ...