Питер на выдохе

Феликс сидит в тёмной комнате, где единственным источником света остаются гирлянды, развешанные вдоль стены. Тёплые лампочки мягко мерцают, отбрасывая на стены золотистые блики, которые обычно создают ощущение уюта, но сегодня это сияние кажется чужим в своей праздничной неуместности. Он не включает верхний свет, не зажигает настольную лампу, боясь, что яркость разоблачит его состояние, сделает его слишком очевидным для самого себя, заставит посмотреть правде в глаза без привычной защитной полутени. Феликс сидит в кресле, подтянув ноги к груди и обняв их руками. Подбородок опирается на колени. Спина сгорблена, плечи опущены. Белые волосы падают на лицо, скрывая то, что он не готов показывать даже пустой комнате. Он не двигается, только иногда едва заметно качается вперёд и назад, словно пытается убаюкать самого себя, вернуть внутреннее равновесие простым механическим движением. Эта поза не выглядит детской и не кажется театральной, в ней нет нарочитости или попытки вызвать жалость, есть только усталость. Настоящая, глубокая, выматывающая усталость человека, который слишком часто обжигается об одно и то же и каждый раз делает вид, что ожог не так уж болезнен. Ему кажется, что он постоянно влюбляется не в тех. Или не в то время. Или не в той форме, которая могла бы оказаться взаимной и устойчивой. Каждый раз он убеждает себя, что теперь будет осторожнее, что не позволит чувствам захватить его полностью, что сохранит дистанцию и не станет вкладываться больше, чем получит в ответ. Но всё повторяется вновь, почти по одному и тому же сценарию. Он отдаётся чувствам честно, без полумер, без игры, без скрытых расчётов — и каждый раз остаётся в одиночестве, собирая себя заново, аккуратно склеивая трещины, чтобы никто не заметил, как внутри него что-то разрушилось. Феликс не плакал, когда в детстве пьяный отец в очередном приступе белой горячки толкнул его так, что он ударился лицом о край стола и сломал нос. Тогда кровь текла ручьем, голова гудела, а в ванной пахло железом и холодной водой, но он смотрел на своё отражение в зеркале молча, стиснув зубы, и думал только о том, чтобы не показать слабость. Он не плакал, когда уезжал из дома с одной сумкой, понимая, что возвращаться больше некуда и что детство закончилось не постепенно, а резко и насильственно. Не плакал, когда Серёжа расстался с ним по переписке, сухо написав «так будет лучше» — будто речь шла о переносе встречи, а не о разрыве, который оставил внутри рану. Привыкший быть себе опорой, Феликс научился откладывать боль куда-то в дальний ящик, запирая его на воображаемый замок, и жить дальше так, будто всё это происходит не с ним. Проще улыбнуться, пожать плечами, сказать себе, что всё к лучшему. Проще взять очередную книгу с романтичным сюжетом и затушить внутренний пожар красивыми историями о чужой любви. Проще убедить себя, что он справится, что он сильный, назвав случившееся всего лишь очередным опытом. Но сегодня так не получается. Сначала Феликс пытается уговорить себя, что это просто усталость, что день выдался тяжёлым, а нервы на пределе из-за учёбы и бытовых мелочей, которые в последнее время наваливаются совсем некстати. Он усмехается, когда в голове всплывает сцена в ванной. Прикосновение, напряжённый воздух между ними, в котором повисло слишком многое. Он знал, что ничего не выйдет. Знал, что Хёнджин не будет готов, что начнёт метаться, испугается и отступит. Знал — и всё равно позволил себе надеяться, а сердцу разрешил сделать шаг вперёд, хотя разум предупреждал об опасности. Глаза снова начинает щипать. Сначала это просто влага, которую он списывает на переутомление, но вот очередная слеза скатывается по щеке, оставляя горячую дорожку. Он морщится, быстро стирает её ладонью и злится на себя за слабость. Глупо. Как же нелепо плакать, если с самого начала понимал, что ничего не выйдет. Но слёзы больше не останавливаются, идут одна за другой — тихо, без всхлипов и громких звуков. Тело решает всё за владельца, не спрашивая разрешения, и Феликс закрывает лицо руками, упирается локтями в колени и вдруг осознаёт, что не может это контролировать. Его прорывает. Всё, что он так долго держал в себе и аккуратно раскладывал по полкам, чтобы не мешало жить, начинает вываливаться наружу тяжёлой, темной волной. Он считает себя идиотом. За то, что позволил себе смотреть в глаза Хёнджину дольше, чем следовало; за то, что в ванной на секунду ответил на его прикосновение и не оттолкнул; за то, что дал этому напряжению повиснуть между ними в воздухе, сделав шаг в сторону, откуда потом уже трудно вернуться к прежней лёгкости. Он знал, чем это закончится, и всё равно позволил себе поверить, что вдруг всё будет иначе! От воспоминаний его начинает мутить. На нервной почве желудок скручивает, неприятный спазм поднимается к горлу, дыхание становится поверхностным. Он резко встаёт с кресла — комната на секунду качается перед глазами, свет гирлянд расплывается. Шатаясь, идёт на кухню, открывает шкафчик и перебирает упаковки в поисках таблеток от боли. Пальцы дрожат, коробки падают на пол. Он тихо выругивается, раздражённый собственной неуклюжестью, и наконец находит нужное. Выдавливает сразу две таблетки и запивает их ледяной водой, не обращая внимания на то, как холод неприятно обжигает горло. На часах почти десять. За окном темнота, плотная и зимняя, а Феликсу жарко, хотя отопление в квартире не слишком сильное. Это внутренний жар: от слёз, от нервов и мыслей, которые ходят по кругу, не давая покоя. Хочется открыть окно настежь, впустить холодный воздух, чтобы он вымел всё лишнее, заморозил эту боль и притупил ощущение безнадежности. Но не хочется выстуживать квартиру. «Нужно выйти на улицу», — мелькает мысль. Туда, где ветер выдувает лишнее, а город шумит внизу, не вмешиваясь в твой внутренний беспорядок. Где можно стоять и чувствовать себя одновременно маленьким и свободным — затерянным среди огней и при этом странно защищённым высотой. Он берёт телефон, машинально смотрит на экран, видит несколько сообщений от Хенджина. Одно открывает случайно, и внутри всё болезненно дёргается. Он не отвечает ему, потому что не знает, что сказать. Если напишет что-то резкое, потом пожалеет о своей вспышке. Если напишет что-то мягкое — это будет ложью, притворством, к которому он сейчас не готов. Он закрывает приложение, кладёт телефон на стол, накидывает худи и не берёт куртку. Ему душно. Он уверен, что на крыше быстро остынет: холод приведёт мысли в порядок и заставит сердце биться ровнее. Выходит из квартиры, открывает люк и выбирается наружу — в колючий декабрьский воздух, который встречает его резким порывом ветра и обещанием временного облегчения. Ветер тут же забирается под худи, пробирая до костей, но Феликс даже рад этому холоду. Лицо обжигает, щёки быстро краснеют, пальцы немеют — в этом ощущении есть что-то отрезвляющее. Он проходит к краю крыши, останавливается возле старой вентиляционной трубы, облупленной и покрытой ржавчиной, и смотрит на город, раскинувшийся внизу. Огни тянутся вдаль, выстраиваясь в ровные линии проспектов и хаотичные россыпи дворов. Машины медленно ползут по улицам, фары оставляют за собой световые следы, окна в домах светятся мягким золотом: где-то люди ужинают, смеются, спорят, обсуждают прошедший день. Мир продолжает жить, не замечая его маленькой личной драмы, не замедляясь и не останавливаясь ради чьей-то разбитой надежды. Он обнимает себя, стараясь удержать остатки тепла. Постепенно дыхание выравнивается, становится глубже и спокойнее. Таблетки начинают действовать: спазм в желудке проходит, острая тошнота отступает, но внутри всё равно остаётся вязкая, ноющая тяжесть. Феликс думает о том, что, возможно, стоит перестать искать в людях то, чего они не готовы ему дать, перестать ждать от них смелости, до которой они не доросли. И даже если Хёнджин останется в его жизни всего лишь знакомым — человеком из общего круга, с которым иногда пересекаются взгляды и фразы, — нужно выстроить с ним личную дистанцию: чёткую и безопасную, чтобы больше не раздирать себя на части.

***

Когда Хёнджин выходит из квартиры Феликса, внутри появляется ощущение хаоса — словно он оставляет наверху не просто мокрую ванную и перекрытый стояк, а что-то гораздо более хрупкое и важное. Дверь подъезда за спиной захлопывается с глухим металлическим звуком, и этот звук отдаётся в груди неприятной вибрацией. Вечер уже опустился на город. Воздух влажный и промозглый, в нём чувствуется приближение первых заморозков, хотя снега ещё нет. Достав сигарету, Хёнджин долго щёлкает зажигалкой — пальцы заметно дрожат. Когда наконец огонь касается кончика сигареты, затягивается так глубоко, словно пытается заполнить дымом пустоту внутри. Его ощутимо трясёт, но не от холода. Мозг никак не может поймать мысль, которая ускользает, но все равно продолжает упорно давить, не давая расслабиться. Ему кажется, что наверху, в той маленькой ванной с мокрым полом, сегодня днём произошло нечто, что не укладывается в привычные рамки, но при этом слишком его будоражит. Они оба это чувствовали. Хёнджин позволил себе слабость, а Феликс её принял и не оттолкнул. Значило ли это, что он испытывает то же самое? Казалось, всё время, пока они были в квартире одни, между ними висела неловкость. Их тянуло об этом поговорить, озвучить наконец всё, что давно скопилось между ними. Но желание произнести правду так и осталось желанием. Они оба промолчали, спрятавшись за бытовыми мелочами. Хёнджин стоит под навесом, выпускает дым в тёмное небо и чувствует, как внутри нарастает раздражающая тревога, похожая на зуд под кожей. Он смотрит на часы — восемнадцать ноль-ноль. Через два часа он должен быть с Олей. Мысль об этом внезапно бьёт по воспалённому мозгу, как напоминание о чётком плане, от которого нельзя отступать. Ехать ещё далеко, в Шушары — в этот странный район на окраине, где дома стоят будто без корней среди открытого пространства, и добираться туда всегда долго. Он тушит сигарету о край урны и заставляет себя двинуться с места. Зайдя в квартиру, бросает ключи на тумбочку и на мгновение прислоняется лбом к прохладной стене, пытаясь собрать мысли во что-то цельное. Его буквально разрывает на две равные части, и каждая тянет в свою сторону. Он идёт в комнату, открывает шкаф и замирает перед вешалками, словно выбор одежды сейчас имеет принципиальное значение. Пока принимает душ и одевается, мысли скачут, не давая сосредоточиться. Нужно что-то купить к столу: вино, фрукты — что-нибудь лёгкое, чтобы выглядеть внимательным, соответствовать роли мужчины, пришедшего к девушке с намерением провести с ней вечер. И "веник", конечно, тоже нужен. Как без него? Это знак, что всё идёт по правильному сценарию, по той самой прямой линии, которая не вызывает вопросов у окружающих. Перед самым выходом Хёнджин вдруг застывает посреди комнаты с курткой в руках как вкопанный. Его будто кто-то окликает, и он медленно оборачивается к окну, за которым виднеется квартира Феликса. Там горит мягкий, домашний свет гирлянды — в нём есть что-то необъяснимо притягательное. Кажется, именно там ему сейчас нужно быть больше, чем в Шушарах. Взглядом надеется поймать знакомый силуэт, получить немой знак, который даст повод развернуться, но окна остаются неподвижными, и в душе разливается глухая тоска. Хёнджину хочется быть там, с Феликсом, в этой тесной кухне или комнате, где пахнет книгами и сладким, хочется вернуться и просто сесть рядом, не думая ни о чем и не играя ролей. Но он не может, поэтому резко отворачивается, отрезает эту мысль и наконец выходит. Дорога до метро кажется длиннее обычного. Лестницы, холодный воздух, и вот он уже спускается по эскалатору, который медленно везёт его вниз, в душное подземелье. В метро ему становится жарко: кажется, что стены давят, а воздух застревает в лёгких. Люди вокруг толкаются, разговаривают по телефону, смеются, — и все эти звуки сливаются в однообразный гул, который дико раздражает. Наушники не спасают. Через пару минут музыка начинает бесить не меньше: каждая песня кажется фальшивой или чрезмерно грустной, а выключить её — значит снова остаться наедине с собственными мыслями, от которых невозможно спрятаться. Хёнджин пытается собраться. Напоминает себе: он идёт к девушке, всё нормально. Повторяет это про себя как мантру, но мысли всё равно возвращаются к Феликсу. К его мокрой майке, к сдавленному выдоху, который до сих пор звучит в голове. Бляяять... Внутри — несуразная каша из понимания и непринятия. Он знает: его тянет к тому, что сам всегда считал противоестественным и неправильным. Этот внутренний конфликт нарастает, как статическое электричество перед грозой, и отдает напряжением по нервам. Поезд наконец прибывает на конечную. Хёнджин выходит в Шушарах; вечер здесь кажется ещё более чужим и пустым. Взгляд сразу цепляется за яркую витрину цветочного магазина. Он машинально заходит внутрь — "веник" по плану всё равно нужен. Внутри приятно пахнет зеленью и сыростью. Пожилой мужчина выбирает цветы у дальнего стеллажа, тихо переговаривается с продавцом. Хёнджин медленно проходит вдоль витрин, рассматривая ассортимент, и задерживает взгляд на белых розах. Их лепестки, чистые и ослепительные, внезапно воскрешают в памяти засохшие цветы на подоконнике у Феликса. Тот называет это гербарием. Хёнджину кажется это странным, даже нелепым, но сейчас эта деталь чужого дома вдруг обретает иной смысл. Несмотря на то, что цветы давно мертвы, Феликс их хранит и считает красивыми. Прямо как… Мысль обрывается, но продолжает тянуться медленными флешбэками. Их недавнее прощание... Феликс предлагает ему суп... стоит немного смущённый, но невероятно искренний... с глазами, полными тихой надежды... Эти глаза удивительно не похожи ни на чьи другие. Рядом с ними спокойно, не хочется скандалить или выяснять отношения. С ними нет желания драться. Внутренний свободолюбивый зверь готов покорно встать на задние лапы, стать ручным и домашним — лишь бы на него продолжали смотреть так же. Раньше Хёнджин никогда бы не смог представить в себе подобное. Для него любые отношения и влечения всегда означали рамки, несвободу и бесконечную пустую трескотню. Но почему-то это не идёт ни в какое сравнение с Феликсом. Рядом с этим человеком мир — иной: дружелюбный и тихий; даже любимый Питер кажется не таким понурым. С Феликсом ночи перестают быть одинокими, дни становятся интересными, а нервы наконец приходят в порядок. Хёнджин моргает пару раз, возвращаясь в реальность, и смотрит на белые розы перед собой. "Что я вообще забыл в этом магазине?.. Какие, к чёрту, цветы? Для кого?! Зачем?.." Зачем они нужны, если мысли заняты совсем другим человеком, а внутри всё давно уже сместилось в сторону, которую он так упорно отказывается признавать? Лепестки кажутся ослепительно белыми, почти вызывающе правильными, и от этого становится ещё более не по себе. К нему подходит продавец, вежливо спрашивает о выборе, и Хёнджин тушуется. Он чувствует, как слова застревают в горле, будто их кто-то держит изнутри. Что-то невнятно пробомотав, он извиняется и пулей вылетает из магазина. Стоит посреди тротуара, абсолютно растерянный. Внутри появилось ощущение, что сегодня он потерял нечто важное, хотя формально ничего не произошло. Никто не кричал, не хлопал дверью, не было ни сцен, ни признаний. И всё же что-то было не так... Всё было не так! Люди проходят мимо, задевают его плечами, торопясь к автобусной остановке. А он стоит, будто врос в асфальт, пока холодный ветер не начинает проникать под ворот куртки, заставляя его вздрогнуть. В груди нарастает чувство стыда, а рука уже тянется к телефону. «Привет, ты где?» — женский голос звучит оживлённо. Хенджин делает вдох. — Оль, я… Я не приду. Прости, пожалуйста. Ничего не выйдет. На том конце повисает пауза. «В смысле? Что-то случилось?» Он смотрит на окна домов напротив, в которых отражаются огни квартир. —Да, кое-что случилось. Извини. «Может, тогда в другой день?» Он закрывает глаза, зная, что дело не в дне и не во времени. — Прости, не смогу. Секунда молчания тянется слишком долго. «У тебя... кто-то есть?» Он выдыхает, и этот выдох звучит почти обречённо. — ... Я не знаю, — отвечает он честно после короткой паузы. Это единственное, что он может ей сказать сейчас. И в этой фразе больше правды, чем он готов был бы признать даже самому себе. Разговор заканчивается без сцены, но с осадком. Он убирает телефон в карман, трет ладонями лицо. Как вообще он может знать, есть ли у него кто-то, если у него стоит на Феликса?!  Если сегодня в ванной, при виде его мокрого тела, этих длинных ног и дрожащих плеч, собственное тело среагировало быстрее, чем мозг успел вмешаться, а рука сама потянулась к нему! Дыхание вышло из строя от одного-единственного прикосновения. Он вспоминает, как Феликс закрыл глаза, как тихо выдохнул с едва слышным, приятным звуком, и от этого по спине проходит горячая волна. Он тогда остановился, резко отдёрнул руку, сделал вид, что ничего не произошло, но потом ещё целый час дрожал, будто этот звук застрял под кожей. Что вообще происходит между ними? Почему тело живёт по своим законам, игнорируя доводы разума и привычные установки? И всё же приходит облегчение. После отказа Оле действительно отпускает. Напряжение, которое толкало к бессмысленному поступку — попытке доказать себе что-то через чужое тело, — исчезает. Изначальное решение просто переспать с кем-то, чтобы подтвердить, что он не гей, внезапно кажется нелепым и абсурдным. Он сам слышит в голове эту мысль и понимает, насколько дико она звучит. Зачем было устраивать этот спектакль? Кому он хотел что-то доказать? Себе? Обществу? Каким-то призрачным ожиданиям? Развернувшись, Хёнджин идёт обратно к метро. Шушары остаются за спиной, как неудачная декорация для сцены, которая так и не состоялась. На эскалаторе он снова достаёт телефон и, не позволяя себе передумать, набирает Феликса. Сердце начинает биться быстрее, гудки звучат коротко и сухо. Раз. Два. И он резко сбрасывает вызов, словно пугается самого факта этого решения. Становится предельно ясно: он серьёзно накосячил. Формально ничего катастрофического не произошло, он не совершил ничего из ряда вон выходящего, но вина давит ощутимо, будто на грудь положили тяжёлый камень. Он вспоминает, как отказался читать первую главу романа Феликса, ссылаясь на занятость, и внезапно понимает, насколько для того это было важно. Феликс предлагал не просто текст — он предлагал часть себя, свой мир, как однажды Хёнджин предлагал свой. А он отмахнулся, перешагнул через это, не придав значения. Дебил. Ему хочется уже доехать до дома, подняться к Феликсу, сесть напротив и наконец поговорить. "Но что ему сказать? Прости, у меня на тебя стоит, поэтому я решил пойти переспать с девчонкой, чтобы больше не стояло?" Он горько усмехается этой абсурдной формулировке. Феликс в лучшем случае покрутит у виска, в худшем — просто закроет перед ним дверь. Поезд мчится обратно, станции пролетают одна за другой, и он не замечает времени. Внутри снова начинается суета мыслей, но теперь в ней меньше паники и больше тяжёлой, вязкой осознанности. Он не может отрицать очевидное: его тянет к Феликсу. Тянет физически, эмоционально — к его взгляду, голосу, к этим разговорам ни о чём и обо всём сразу. К тому, каким он сам становится рядом с этим человеком. Вернувшись на родную "Василеостровскую", Хёнджин выскакивает из метро и быстрым шагом направляется к небольшому магазину сантехники, который ещё открыт. Нужно купить смеситель, чтобы завтра нормально всё доделать и закрыть вопрос с этой дурацкой протечкой. Затянувшееся, бессмысленное путешествие заканчивается. Он снова стоит в своём дворе, один, под жёлтым светом фонаря, который насмешливо освещает его больную голову. Вновь набирает Феликса. Гудки идут дольше, чем в метро, но ответа нет. На часах уже почти двадцать два. Спать рано, уходить Феликсу некуда — значит, он дома. Эта мысль одновременно успокаивает и тревожит. Хенджин пишет сообщение. Пальцы зависают над экраном: он стирает первую фразу, вторую... В итоге отправляет короткое: «Ты дома? Нам надо срочно поговорить». Почти сразу он видит, как загорается статус «онлайн». Сердце подскакивает, дыхание замирает. Но через секунду огонёк гаснет. Сообщение остаётся непрочитанным. Ему становится тревожно из-за дистанции, которую он чувствует физически — словно она растёт между ними с каждой новой минутой. Вечер сгущается, воздух холодает, но он не уходит. Внутри медленно, болезненно оформляется мысль, что убежать от себя больше не получится. И если он сегодня не скажет что-то важное, завтра может стать поздно. Чувствует себя полным придурком, и в этом ощущении есть неприятная закономерность. Он открывает диалог и печатает ещё одно сообщение, на этот раз без попытки выглядеть спокойно. «Пожалуйста, можешь ответить? Ты же дома!» Отправляет и смотрит на экран, не моргая. Сердце стучит так, что отдаётся в висках. Проходит несколько секунд, которые тянутся мучительно долго, и вдруг рядом с сообщением появляется отметка о прочтении. Отлично! Сейчас Феликс ответит в привычной манере, и всё станет проще, вернётся к прежнему ритму. Но Феликс выходит из приложения. Сообщение снова остаётся без ответа. Экран гаснет. Хёнджин замирает, потом резко втягивает воздух и чувствует, как внутри поднимается злость — нервная и беспомощная. "Что это за молчанка? Почему так? Если есть что сказать — пусть скажет. Если злится — пусть злится в лицо. Зачем этот холодный игнор?" Он не понимает, и это непонимание раздражает ещё сильнее. Неужели те, кого он сам игнорировал раньше, чувствовали то же самое? Теперь до него доходит, насколько это гадко! Хёнджин делает шаг к подъезду, когда кто-то выходит из него. Тяжёлая дверь хлопает, и створка остаётся приоткрытой. Это шанс. Он ощущает, как внутри всё сжимается от сомнений. Феликс разозлится, если он вот так бесцеремонно заявится? Наверняка. Они и так сегодня ведут себя странно, а тут ещё и вторжение в личное пространство. Но Хенджин уже не думает. Ноги сами несут его вперёд. Он проскальзывает в подъезд и быстро поднимается по лестнице. Ступени гулко отзываются на каждый шаг, дыхание сбивается, но он не останавливается. Последний этаж. Он подходит к двери, знакомой почти на ощупь, и нажимает на звонок. Тишина. Он ждёт. Секунда. Две. Пять. Снова нажимает. Никто не открывает. Он кусает губу, смотрит на телефон. Может, Феликс сегодня работает? Может, он вообще не дома, а статус «онлайн» был случайностью? Мысли начинают лихорадочно перебирать варианты — один нелепее другого. Именно сейчас кажется, что Феликс от него за миллионы световых лет. Хёнджин уже готов уйти ни с чем, ощущая, как его накрывает волна неловкости, но вдруг чувствует лёгкий сквозняк. Из глубины коридора тянет холодом. Он оборачивается и идёт к техническому выходу. Люк на крышу прикрыт не полностью: створка приподнята, и из щели сочится ледяной декабрьский воздух. Хёнджин замирает, не веря собственным глазам. Феликс, что, в декабре решил выйти на крышу? Даже Хенджин этого не делает зимой, хотя раньше считал ночной город лучшим местом для разрядки. Хёнджин толкает люк и выбирается наружу. Ветер встречает его резким порывом: кусает лицо, забирается под куртку. Крыша пустая и тёмная, только вдали мерцают огни города, где улицы расчерчены световыми линиями, а машины ползут, словно светлячки. Он оглядывается, сердце начинает биться быстрее. За старой вентиляционной трубой Хёнджин замечает фигуру. Феликс. Парень стоит чуть в стороне, спиной к нему — в одном большом худи, без куртки и шапки. Такой тихий и аккуратный на фоне огромного города, он кажется одиноким и в то же время удивительно гордым в своей неподвижности. Он не сутулится и не съёживается от холода, стоит прямо и смотрит вперёд, словно ищет в городских огнях ответ на важный внутренний вопрос. От этого зрелища у Хёнджина всё переворачивается внутри, и он на мгновение теряется. — Феликс, — зовёт, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но ветер уносит часть звука. Феликс чуть поворачивает голову, обозначая, что услышал, но не оборачивается полностью. Он снова отворачивается к городу, будто там сейчас происходит нечто куда более важное, чем тот, кто стоит за его спиной. — Что ты тут делаешь? — его голос тихий и привычно спокойный, но в этом спокойствии есть натянутость, которая режет слух. — Ты вроде должен был уйти вечером. Ветер воет между ними, словно подчёркивая паузу и растягивая её до болезненной длины. Хёнджин смотрит на свои зимние кеды, будто в них можно найти подсказку. Собирается с мыслями и делает несколько шагов ближе, но так и не решается встать рядом — останавливается в паре шагов и наблюдает, как ветер треплет белые волосы, как ткань худи колышется на плечах. Почему он не надел куртку? Почему стоит здесь на морозе? Расстроен? Не хочет его видеть? Или, может быть, не хочет, чтобы видели его? — Я… — Хёнджин запинается, потому что слова, которые казались понятными внизу, здесь, под открытым небом, рассыпаются и теряют форму. — Решил, что мне это неинтересно. Точнее… Я… Мне… В общем, я пришёл извиниться. — За что извиниться? — Феликс наконец оборачивается, чуть хмурясь от ветра, а Хёнджин на секунду и впрямь теряет опору под ногами. Лицо у Феликса странно бледное, глаза огромные, слегка припухшие — словно парень либо плакал, либо слишком долго смотрел в одну точку, не позволяя себе моргнуть. Хёнджин привык видеть Феликса лёгким, улыбающимся, с мягкой иронией в голосе и этим его солнечным настроением. Но сейчас перед ним стоит человек, который выглядит совершенно разбитым, и это пугает. Что с этим делать, Хенджин не знает. — Да там… Вообще… — Хёнджин снова сбивается, будто каждое слово даётся через сопротивление. — Почему ты без куртки? — Мне не холодно, — коротко отвечает Феликс. Ветер тут же опровергает его слова, вцепляясь в ткань и кожу, пробираясь под худи, заставляя тонкую фигуру едва заметно вздрагивать. — Ты врёшь, — тихо говорит Хёнджин. — Ты пришёл проверять, замёрз я или нет? — Феликс усмехается краешком губ. — Я пришёл, потому что не должен был уходить… так, — наконец выговаривает Хёнджин. — И потому что… повёл себя как идиот. Феликс молчит, смотрит на него внимательно, облизывает сухие от ветра губы и опускает взгляд, будто взвешивая, стоит ли вообще продолжать этот разговор. — В чём же? — спрашивает он. — Во многом, — честно отвечает Хёнджин и чувствует, как учащается дыхание. — В том, что не прочитал твою главу, в том, что... произошло сегодня в ванной… и в том, что собирался уйти, когда… — он замолкает, потому что дальше начинаются слова, которые уже нельзя будет вернуть назад. — Когда что? — тихо уточняет Феликс. — Когда всё так сложно, блять… — он вздыхает полной грудью и поднимает голову вверх, глядя на хмурое небо. Пауза. Затем Феликс чуть улыбается и поднимает на него блестящие глаза. Хёнджину почему-то кажется, что парень сдерживается, чтобы не заплакать. — Ты ничего мне не должен, — наконец произносит Феликс. — Мы взрослые люди. Ты можешь ездить к кому хочешь и когда хочешь. — Дело не в том, что могу, — резко отвечает Хёнджин. — А в том, хочу ли я. Феликс отводит взгляд, снова смотрит на город, будто этот разговор проще вести с огнями внизу, чем с живым человеком напротив. Всё звучит странно, обрывочно, словно они тихо поссорились и теперь пытаются помириться, но один из них всё ещё обижен. — И что же ты хочешь? — Я… Мне… Ну... Ааа! Я запутался! — звучит обречённо и раздражённо. Феликс ёжится, и это движение слишком честное и усталое. — Я заметил. В этих двух словах нет привычной лёгкой иронии, только усталость, и Хёнджин чувствует, как внутри снова всё обрывается. Что он опять делает не так? Почему Феликс вновь уходит к перилам, становится к нему спиной, и всё происходящее похоже на попытку сохранить дистанцию, выстроить между ними невидимую стену? Глядя на тонкую фигуру в худи, на дрожащие от ветра волосы, Хёнджин вдруг понимает, что не может и не хочет уходить, даже если разговор кажется исчерпанным. Феликс весь дрожит, а Хенджин ругает себя за то, что так и не увёл его с этой чёртовой крыши, а вместо этого несёт очередную бессвязную херню. И если говорить не очень-то получается, значит, нужно хотя бы что-то сделать. Хёнджин снимает с себя куртку, оставаясь в одном свитере, и не спеша, без резких движений, подходит ближе. Чуть помедлив, он аккуратно накрывает плечи Феликса. Тот вздрагивает от неожиданности и сразу низко опускает голову, будто не в силах выдержать этот жест. Хёнджин уже почти уверен, что причина такого состояния Феликса именно в нём. — Не нужно было, — тихо бормочет Феликс, но куртку не снимает, продолжая стоять понурившись. Хёнджин берёт его за плечи и разворачивает к себе, пытаясь поймать взгляд, но Феликстак и не поднимает глаз, упрямо защищаясь молчанием. — Цып, ну ты чего? Я же… Феликс вдруг вскидывает голову. Его глаза — глубокие, серьёзные, слишком взрослые для его привычного облика — скользят по чертам лица Хёнджина, будто ищут в них что-то важное и одновременно тихо ругают. Хёнджин смотрит в ответ завороженно. Мир вокруг стихает, сужается до этого взгляда, до крошечных крапинок на бледном лице, до холодного воздуха между ними и дыхания, вырывающегося облачками пара. Серые глаза замирают на чужих обветренных губах, уже откровенно посиневших от холода. Хёнджин сглатывает остатки волнения, будто делая шаг за край крыши. Склоняется ближе, едва касаясь носом холодного носа Феликса, дышит теплом на его губы и чувствует, как между ними остаётся всего пара сантиметров. Хенджину так отчаянно хочется стереть это расстояние, коснуться чужих губ своими, проверить, правда ли это напряжение существует не только в его голове. И он больше не думает, почти делает это, но внезапно чувствует чужие ледяные пальцы на собственном подбородке. Феликс, подняв ладонь, мягко кладёт её на его губы — осторожно, без резкости, но достаточно уверенно, чтобы остановить. Он прикрывает глаза, будто именно ему тяжелее всего выдержать этот момент, пока Хёнджин непонимающе смотрит на него, замерев в нескольких сантиметрах. Время спотыкается. Феликс медленно привстаёт на цыпочки, не убирая ладони, смотрит на Хёнджина во все глаза. В них сейчас так много всего: усталость, страх, желание, нежность и ворох сомнений. В следующее мгновение Феликс целует тыльную сторону собственной руки — ровно в том месте, где должны были оказаться губы Хёнджина. Целует через свою ладонь, создаёт безопасную версию поцелуя, в которой никто не будет ранен. Его губы задерживаются лишь на секунду, отчего становится больно на сердце, и он быстро отстраняется. Снова опускает голову, плечи напрягаются, а Хёнджин шокированно пытается научиться дышать заново, будто только что вынырнул из-под воды. — Извини, — говорит Феликс. Хёнджин замирает как вкопанный. Что это сейчас было? Феликс не дал ему себя поцеловать. Отказался? Или... не совсем? Хенджин в полном замешательстве понимает, что не сделать ничего сейчас — для него смерти подобно. Единственным логичным и желанным остаётся решение просто обнять. Даже если Феликс не ответит, Хёнджину похер. Он потом будет во всём разбираться, анализировать, сомневаться, ругать себя или оправдывать. Сейчас он впервые в жизни обнимает не ради игры или флирта, а поддаваясь какому-то личному чувству, проросшему сквозь асфальт собственной чёрствой души. Ему жизненно необходимо ощутить тонкие плечи под ладонями и тепло живого тела под курткой; убедиться, что Феликс настоящий, а не ускользающий силуэт на фоне города. Хенджин обнимает крепко, но осторожно, будто боится сломать что-то хрупкое и редкое. Феликс реагирует не сразу, и это мгновение тянется мучительно долго. Но когда он всё же отвечает — не отталкивает. Он прижимается ближе, вкладывая в это объятие всё, что накопилось внутри, всё, что осталось невысказанным в этом недопоцелуе. Хёнджин чувствует это и невольно улыбается, легонько уткнувшись носом в белую растрёпанную макушку, позволяя себе просто стоять так — без решений, формулировок о правильном и неправильном. Потому что получить ответ хотя бы на свои первые нормальные объятия, по правде говоря, охуенно. В их маленьком круге тепла на крыше существует только дыхание, биение сердца и пальцы, осторожно сжимающие ткань куртки, словно это единственная точка опоры в мире. Хёнджин не сразу понимает, что что-то меняется. Сначала он ощущает лёгкий холод на щеке и списывает это на ветер. Потом что-то едва заметно касается его виска, будто пылинка или случайная искра. Он открывает глаза и завороженно смотрит вперёд, не сразу соображая, что происходит. Ещё одно прикосновение — прямо к губам — оставляет тающую, ощутимую прохладу. Он замирает. — Феликс, — тихо говорит Хёнджин, и в его голосе впервые за вечер появляется не тревога, а удивление. — Что? — шёпотом спрашивает Феликс, всё ещё не отстраняясь. — Смотри, — почти беззвучно произносит Хёнджин, боясь спугнуть момент. — Снег пошёл. Феликс поднимает голову, и снежинка падает ему прямо на ресницы. Он моргает — крошечная белая точка исчезает. Мелкие белые мушки летят с неба: сначала редко и неуверенно, будто пробуют пространство на вкус, проверяют, готовы ли к нему, потом — гуще. Они оседают на плечах, запутываются в его пшеничных прядях и мгновенно тают на ткани куртки. — И правда, — Феликс поднимает лицо к небу. Снежинки ложатся на его кожу, на скулы и кончик носа. Он не двигается, только смотрит вверх, и в его взгляде появляется что-то детское — впервые за день живое и светлое, не испорченное сомнениями и грустью. Первый снег всегда приходит неожиданно. В Питере он не спрашивает, готов ли ты, не выбирает подходящее время — просто начинает падать, меняя воздух и всё вокруг. И Хёнджин вдруг ясно осознаёт, что прежде никогда не смотрел на на него так: не как на фон, а как на событие. Так сопливо-романтично, что самому смешно, но об этом он тоже подумает позже. Феликс опускает взгляд и смотрит на него. В его глазах отражаются далёкие огни города и усталость. — Пойдём, — говорит Хёнджин. — Ты сегодня достаточно себе жопу отморозил.

***

В подъезде пахнет пылью, железными перилами и чьим-то поздним ужином за закрытыми дверями. Лампочка под потолком мигает, будто тоже сомневается, стоит ли гореть дальше. Они останавливаются у двери Феликса, и неловкость снова становится третьим участником их компании — ни один из них не знает, как правильно закончить этот бурный день. Феликс первым нарушает тишину — не словами, а движением. Медленно снимает с себя куртку Хёнджина, на секунду задерживает её в руках, разглаживая пальцами ткань, а потом протягивает владельцу. Тот принимает. Вновь пауза. — Ладно, — Хенджин неловко кивает в сторону лестницы. — Иди грейся. И… напиши, когда сможешь. Я смеситель раздобыл, поставлю. Феликс коротко кивает. — Хорошо. Спасибо. Они стоят ещё секунду, будто ждут какого-то сигнала. Руки дёргаются —то ли для рукопожатия, то ли для объятий, — но никто не решается повторить то, что было на крыше. Всё слишком хрупкое, чтобы трогать лишний раз. — Спокойной ночи..? — неуверенно спрашивает Хенджин. — Спокойной ночи, — едва слышно отвечает Феликс. Дверь тихо щёлкает, но не закрывается до конца, оставаясь приоткрытой на пару сантиметров. Хенджин разворачивается и начинает медленно, неохотно спускаться по лестнице. Куртка перекинута через плечо, ладонь спрятана в карман джинсов. Он и сам не до конца понимает, почему внутри так незавершенно, хотя, вроде бы, всё обошлось. «Всё будет норм», — упрямо думает он, будто может приказать реальности стать проще. — «Мы взрослые люди. Разберёмся». Он проходит первый пролёт и вдруг слышит, как наверху щёлкает замок. А потом слышит низкое и тихое: — Хенджин. Хенджин подрывается резко, едва не спотыкается при повороте о ступеньку и буквально бежит обратно. — Что?.. — он во все глаза глядит на Феликса. Тот стоит в проёме двери, держась за косяк, и смотрит на него странно: неуверенно и одновременно решительно, будто сам удивлён тому, что сейчас делает. — Может, все же хочешь суп? — спрашивает он, и в голосе нет ни шутки, ни иронии — только тихое, почти детское «не уходи». Хенджин сглатывает и чувствует: если бы он был собакой, то непременно завилял бы хвостом. Он хочет! Он голодный! Он хочет этот чертов суп и совсем не хочет уходить! Внутри щёлкает, и все сразу встаёт на свои места. Он смотрит на Феликса: на его растрёпанные светлые волосы, тёплый свет из квартиры за спиной, едва заметную надежду во взгляде — и чувствует, как губы сами растягиваются в глупую улыбку. Он перескакивает через последнюю  ступеньку. — Хочу, — говорит он так, будто другого варианта и быть не могло. Феликс открывает дверь шире, чуть отступая, чтобы Хенджин мог войти. А потом дверь закрывается, и лестничная клетка облегченно вздыхает. Продолжение следует...