Питер на выдохе

Телефон вибрирует на тумбочке, точно надоедливая муха, а следом раздаётся звук будильника — в утренней тишине он кажется неожиданно громким. Несколько секунд Феликс не понимает, где находится и что происходит. В комнате царит зимний полумрак. Тусклый свет лениво просачивается сквозь занавески, пока сознание ещё плавает где-то на границе между сном и бодрствованием. Феликс морщится, не открывая глаз, и на ощупь тянется к тумбочке. Пальцы натыкаются на книгу, на стакан с водой, который он едва не опрокидывает, и наконец находят холодный корпус телефона. Скользнув пальцем по экрану, он глушит будильник и тут же снова падает лицом в подушку, надеясь, что на этом утро закончится и ему удастся ещё немного подремать. В комнате душно. Одеяло кажется тяжёлым и горячим, будто оно внезапно стало вдвое плотнее. Феликс медленно вытягивает ногу наружу, пытаясь хоть немного охладиться, но стоит коже коснуться воздуха, как по телу пробегает неприятный холодок, вызывая мурашки. Он снова прячет ногу под одеяло и тяжело вздыхает. Голова противно болит. Не просто слегка ноет, как бывает после недосыпа, а словно тугой металлический обруч постепенно сжимает виски. Каждое движение отдаётся тупой болью в мышцах. Даже попытка глубже вдохнуть вызывает неприятное давление в затылке. Спустя пару минут Феликс заставляет себя открыть глаза. — Чёрт… — тихо бормочет он хриплым голосом и проводит ладонями по лицу. Лоб горит. Феликс болеет редко, но, как говорится, метко. Сейчас температура внутри него скачет так, что хочется то сбросить одеяло и распахнуть окно, то, наоборот, зарыться поглубже и свернуться клубком. — Ну отлично… — выдыхает он устало и переворачивается на бок. На часах полдень, и мысль о работе вечером вызывает у него тяжёлый вздох. Болеть сейчас — хуже не придумаешь. Во-первых, пропускать работу совсем не хочется. Феликс не любит подводить людей, а начальство и так смотрит на студентов с подозрением, будто те только и делают, что ищут повод прогулять. Во-вторых, на носу зачётная неделя. Свалиться сейчас — значит усложнить себе жизнь вдвое. Феликс медленно натягивает одеяло выше и утыкается лицом в подушку. — Ладно… — тихо шепчет он сам себе. — Ещё пятнадцать минут. Он закрывает глаза, надеясь, что удастся подремать, но мысли вдруг начинают водить хороводы, возвращаясь к событиям прошлого вечера. Феликс тихо стонет и переворачивается на спину. Воспоминание всплывает в голове так ярко, словно всё происходит вновь. Вчерашний день в целом был богат на события: грусть, прорыв трубы, горячая ладонь на его колене, уход Хёнджина по «делам» и его внезапное возвращение. Если честно, когда Феликс ложился спать, у него кружилась голова от эмоций. Феликс до сих пор помнит взволнованное лицо Хенджина там, на крыше. Немного запыхавшийся, раздражённый, с этим своим пронзительным серым взглядом, в котором прятался лёгкий вызов. Он помнит, как Хёнджин извинялся. А потом… Феликс закрывает глаза и медленно натягивает одеяло на голову. Потом он почти его поцеловал. От этого воспоминания в груди нарастает болезненно-сладкое ощущение, и Феликс тихо хрипит в подушку. В тот момент ему хотелось только одного — позволить этому случиться, разрешить Хёнджину наклониться и коснуться его губ своими. Самым страшным и в то же время прекрасным было то, что Феликс тогда ясно увидел: Хёнджин тоже к нему что-то чувствует. Но вместе с этим радостным открытием пришло и другое — Хёнджин действовал на чистом импульсе. Просто потому, что в тот момент ему этого захотелось; потому что ветер, ночь, крыша и эмоции самого Феликса смешались в одну точку. Именно поэтому Феликс его остановил, хотя это решение далось ему невероятно тяжело. Случись этот поцелуй, и всё неизбежно разбилось бы о реальность — а Феликс слишком хорошо знал, насколько уродливой она может быть. Мысли о реальности, умеющей всё ломать, ещё теснятся на краю сознания. Феликс чувствует, как внутри остаётся это неприятное послевкусие, смешанное с теплом новых воспоминаний. Однако получать сообщения о том, что это было ошибкой и «давай лучше забудем», хочется меньше всего. Он остановил Хёнджина, и это, пожалуй, было самым верным решением. Феликс тяжело вздыхает. — Всё равно обидно… — хрипло шепчет он в темноте под одеялом. Поцеловать такого парня, как Хёнджин — это, наверное, всё равно, что быть поцелованным богом. Феликсу хочется хотя бы на секунду почувствовать это на себе: уловить тепло красивых венистых рук, ощутить прикосновение чужих губ, поймать с Хенджином общий ритм и услышать его дыхание совсем близко… Феликс тихо, почти жалобно хнычет и сильнее кутается в одеяло, будто пытается спрятаться от собственных чувств, которые становятся слишком громкими. Даже просто стоять рядом с Хёнджином кажется чем-то невероятным. А вчера тот ещё и обнял его. Феликса тогда накрыло ощущение полной невесомости, а каждая клетка его тела зазвенела, словно оголённый провод под напряжением. Эх… Несколько минут он просто лежит, уткнувшись горящим от жара лицом в подушку, но воспоминания всё ещё крутятся в больной голове. Хёнджин, Хёнджин, Хёнджин… его слишком много в голове. Выражение лица в тот момент, когда Феликс пригласил его зайти к себе, было таким искренне радостным. Он ждал этого! И Феликс неожиданно чувствует тихое, почти робкое удовлетворение. Если быть честным, он ни капли не жалеет, что вновь открыл парню дверь. Да, он остановил поцелуй, но не закрыл вход в свою жизнь. Ему всё так же хочется общаться, проводить время вместе, сидеть ночью на кухне и болтать о всякой ерунде. Слушать, как Хёнджин ругается на технику, и смеяться над его глупыми мемами. И где-то глубоко внутри живёт ещё одно тихое желание: когда-нибудь, при удобном случае, снова обнять его так же, как вчера. Вот только они так и не поговорили о том, что произошло на крыше. Хёнджин не завел об этом разговор, и Феликс тоже решил не поднимать эту тему. Они вообще были какими-то пришибленными после крыши, но при этом им всё равно было тепло и уютно вместе — словно они сначала "поссорились из-за сковородки", а потом незаметно помирились, решив ее выкинуть и купить новую. Телефон на тумбочке вдруг снова мерзко вибрирует. «Сегодня в 14 подойдёт?» Серёжа. Феликс моргает, пытаясь осознать прочитанное. Он несколько секунд гипнотизирует сообщение, не понимая, о чём речь, а потом резко садится на кровати. Тело слушается с трудом. — Блин… — выдыхает он. — Совсем забыл. Феликс устало проводит рукой по лицу. Сейчас встречаться он точно ни с кем не собирается, дай бог, отработать на коротком анимированном представлении вечером. Быстро набирает ответ. «Я заболел. Сегодня точно не выйдет». Сообщение уходит, ответ приходит мгновенно. «Как это заболел?» Следом ещё одно. «Температура?» Феликс морщится. Не любит, когда вокруг начинают активно суетиться — не привык. Да и Серёга раньше не особо бегал вокруг него, если тот болел. Нечего и начинать. «Нормально всё. Просто простыл». Через секунду приходит новое сообщение. «Может, что-нибудь нужно?» Феликс качает головой, хотя собеседник этого не видит. «Ничего не нужно. Я позже напишу, как поправлюсь». Он уже собирается убрать телефон, когда приходит ещё одно сообщение. «Слушай, у меня тут небольшой сюрприз для тебя. Но раз ты заболел, могу просто завезти?» Феликс снова тяжело вздыхает. Сейчас ему меньше всего нужны сюрпризы, тем более от Серёжи. За всё время их отношений тот не заморачивался с подарками даже на дни рождения, а тут вдруг решил что-то привезти. Феликс уже печатает отказ, когда появляется ещё одно сообщение. «Тут кое-что от твоего брата». Феликс не сразу улавливает смысл и перечитывает фразу. Савка, младший брат, что-то ему прислал? Сам?! И это «что-то» вообще оказалось у Серёжи? Сон окончательно исчезает: один только факт того, что Савка о нём вспомнил, резко всё меняет. «Окей. Можешь завезти. Часов в десять вечера». После короткой паузы Феликс отправляет адрес. На крайний случай всегда можно придумать повод быстро закончить встречу. В конце концов, он не навязывался — Серёжа сам вызвался приехать. Он откладывает телефон и собирается подняться, как экран снова загорается. Новое сообщение, теперь уже от Хёнджина, ощущается куда приятнее. «Чё как?» Феликс невольно улыбается, и пальцы сами начинают печатать: «Слегка умираю, но скоро встану. Что делаешь?» Ответ приходит с фотографией: на ней какой-то клубок проводов и рука Хёнджина, показывающая фак. Вполне в его стиле. «Ебусь с проводкой у бабушки. Почему умираешь, не понял?» Феликс тихо смеётся, но смех тут же переходит в кашель, а по телу снова пробегает озноб. Он всё-таки заставляет себя встать. На кухне включает чайник и тяжело опирается о столешницу. Состояние совершенно разбитое, и он честно отвечает: «Слегка простыл». «А вот нехер по крышам раздетым ползать!» Феликс хмыкает, мысленно отмечая, каким строгим, оказывается, может быть Хёнджин. Следующее сообщение появляется почти сразу: «Температура-то есть?» Он смотрит на экран и вдруг ловит себя на мысли, что ему нравится этот разговор. Совсем не так, как с Серёжей. В отличие от последнего, хочется, чтобы Хёнджин немного поворчал рядом, поволновался. «Не знаю. Но думаю, что нет». Он отправляет сообщение и опирается руками о стол. Чайник начинает шуметь, наполняя кухню ровным гулом. Голова всё ещё болит, тело ломит, но внутри становится спокойнее, потому что Хёнджин пишет: «Ты сегодня аниматором? Во сколько заканчиваешь?» «В 18». «Как раз от бабушки поеду, захвачу с собой». После таких обещаний работа уже не кажется каторгой.

***

Хёнджин стоит на табурете посреди широкого коридора и с явным раздражением крутит в пальцах кусок старого крученого провода. Пыль от штукатурки осыпается на пол, в воздухе висит запах старой изоляции и чего-то металлического — словно сама квартира хранит память о советских временах, когда эту проводку трогали в последний раз. Он прищуривается, пытаясь рассмотреть, где именно лучше перерезать кабель, и машинально закусывает губу, когда пальцы задевают заусенец на краю распределительной коробки. Решение заняться этим приходит к нему не сегодня: он уже давно собирался заменить дурацкую проводку в прихожей у бабушки. В последнее время, когда одновременно включаются чайник и микроволновка, свет в квартире начинает подозрительно мигать. Бабушка, конечно, отмахивается, уверяя, что «всё и так работает», но Хёнджин прекрасно знает, чем обычно заканчиваются такие разговоры. Поэтому пару дней назад он просто покупает новые кабели, пару розеток, клеммы — и сегодня с утра приезжает сюда с твёрдым намерением наконец всё переделать. Он снимает старую изоляцию, прокручивает провод между пальцами и тихо цыкает сквозь зубы. — Да кто ж так делает… — бормочет он, рассматривая скрутку, которая, кажется, держится исключительно на честном слове. Из кухни доносится звон посуды. Бабушка чем-то гремит, хлопочет, передвигает кастрюли. Оттуда тянет жареным луком и чем-то ещё аппетитным. В квартире из-за новых батарей тепло, даже немного душно, и Хёнджин чувствует, как на затылке выступает лёгкая испарина. Он осторожно вставляет новый кусок кабеля, проверяет контакт, затягивает клемму и снова тянется за отвёрткой. Руки работают на автомате — он проделывал это тысячи раз, — но голова занята совсем другим. Мысли упрямо возвращаются к вчерашнему вечеру. К крыше. К ветру. К Феликсу. Хёнджин резко втягивает воздух сквозь зубы, когда отвёртка неожиданно соскальзывает и больно царапает палец. — Твою мать… — тихо шипит он и встряхивает рукой. Крови почти нет, просто неприятная царапина. Он машинально проводит пальцем по джинсам, будто стирая сам факт этой боли, и снова возвращается к проводам. Но мысли уже раскручиваются сами, как катушка, которую невозможно остановить. Вчера он почти поцеловал Феликса! Это до сих пор не укладывается в голове. Хенджин пытается вспомнить, что именно толкнуло его на это, что заставило сделать шаг вперёд. И каждый раз приходит к одному и тому же выводу: он вообще не думал в тот момент. Не было никакого анализа, никакого внутреннего диалога, а его привычный внутренний критик словно заснул и даже не пытался спросить, правильно ли все происходящее. Осталось только желание, оглушающее своей ясностью. Он стоял на крыше, смотрел на Феликса, видел, как тот дрожит на ветру в одном худи, видел его лицо, обиженные глаза… и просто захотел его поцеловать. Хёнджин резко выдыхает и затягивает очередную клемму чуть сильнее. Самое странное в этой ситуации даже не то, что он решился на это. Самое странное — он не испугался и даже не словил знакомой волны раздражения или агрессии. Напротив, внутри всё расплавилось и расслабилось. В любой другой ситуации Хенджин бы уже, скорее всего, бил кулаком в стену, а вчера —вдруг просто затих. И принял это. Он много раз слышал рассуждения от пацанов с района о том, что «если такое случится, то тебя переклинит», «станет противно», «захочется убивать». Но ничего подобного с Хенджином не произошло. Он просто хотел коснуться губ Феликса. И если бы тот его не остановил… Хёнджин хмурится, задумчиво упираясь плечом в стену. Но Феликс его остановил! Не оттолкнул и не сказал ничего резког — просто поднял руку, мягко коснувшись ладонью его губ. Чётко провёл незримую границу, и всё. Но даже от этого жеста Хёнджину почему-то не стало хуже. Правда, потом Феликс всё же подарил ему поцелуй через собственную ладонь. Впрочем, это уже совсем отдельная история, которая до сих пор отзывается под кожей трепетным волнением. Хёнджин проводит ладонью по лицу, размазывая пыль. В голове всё ещё крутится эта двойственность. С одной стороны, он немного в шоке от самого себя — от того, что вообще допустил подобное и почти поцеловал другого парня. С другой — это почему-то не пугает так сильно, как должно было бы. Да, сама мысль звучит непривычно. Да, временами она отзывается внутри резким уколом. Но рядом с этим чувством неожиданно возникает интерес. И убаюкивающее тепло. Вчера в цветочном он развернулся и ушёл, потому что вдруг осознал; он думает о Феликсе гораздо чаще, чем о ком-либо другом. С самого лета этого парня в голове стало слишком много. Хёнджин тихо фыркает и снова берётся за провод. — Да что у нас за херня такая… — бормочет он себе под нос. Если честно, утром после пробуждения он почти произнес это вслух: "Возможно, Феликс мне нравится?" Звучит абсурдно, нелепо. Но эта мысль всплывает снова и снова, и каждый раз Хёнджин пытается от неё отмахнуться, а она всё равно прилипает намертво. Нравится. Блять. Хенджин морщится и пытается сосредоточиться на работе, но мысли скачут, перебивая друг друга. Когда он вообще успел зайти так далеко? Когда всё это начало ему казаться нормальным? А что скажут друганы? А сам Феликс? Он же… А вдруг Феликс его остановил именно потому, что сам он — не такой? Ну так и Хёнджин не такой! Может, Феликс просто достаточно чуткий, чтобы понять, что Хёнджин сам толком не разбирается в том, что творит? А отказ — это способ не ставить Хенджина в неудобное положение? Эта версия кажется логичной. Но вместо облегчения внутри поднимается только тихое, нервное волнение, которое не даёт спокойно стоять на месте. Хенджин отталкивается от стены, спрыгивает с табурета и внимательно смотрит на проводку, проверяя соединение. — Хёнджин! — доносится из кухни голос бабушки. — Ты там чего ворчишь? Он моргает, только сейчас осознавая, что последние несколько минут действительно что-то бормочет вслух. — Ничего, ба! — быстро отвечает он. — Всё нормально! Берёт телефон, лежащий на комоде, и на секунду зависает, думая: писать Феликсу или нет. С одной стороны, в этом нет ничего особенного, они и раньше переписывались. С другой — после вчерашнего это вдруг ощущается чуть более значимым, чем обычное сообщение. Они ведь ещё немного вчера посидели у Феликса, Хёнджин даже успел прикрутить новый смеситель в ванной. Между ними было много тишины, но она не казалась неловкой. Значит, наверное, можно написать? «Чё как?» Ответ приходит сразу — он даже не успевает убрать телефон. «Слегка умираю, но скоро встану. Что делаешь?» Хёнджин невольно улыбается. Ему нравится, что Феликс отвечает быстро, как и раньше, а не тянет с ответами, как недавно, когда между ними были непонятки. Кажется, всё возвращается на свои места, и можно снова просто болтать. Он делает фотографию проводов, показывает им фак и отправляет следом сообщение: «Ебусь с проводкой у бабушки. Почему умираешь, не понял?» Пока он ждёт ответ, бабушка снова что-то спрашивает из кухни, но он почти не слышит. Телефон вибрирует. «Слегка простыл». Хёнджин тут же морщится. — Ну конечно… — бормочет он вслух и только через секунду понимает, что снова разговаривает сам с собой. — Чего? — доносится голос бабушки. — Щас, бабуль! — быстро отвечает он. Он печатает, чуть сильнее нажимая на экран: «А нехер по крышам раздетым ползать!» «Температура-то есть?» Ответ приходит через несколько секунд: «Не знаю. Но думаю, нет». Хёнджин тихо цокает языком, недовольно щурясь на экран. Конечно, «нет». Он уверен, что Феликс даже не пытается её измерить. Хёнджин проводит рукой по затылку и снова переводит взгляд на провода. Работы здесь ещё минимум на пару часов, но мысль о том, что Феликс собирается тащиться на работу в таком состоянии, начинает его откровенно раздражать. Он снова открывает чат, уточняет, во сколько Феликс заканчивает, и просто ставит его перед фактом, что заедет за ним по пути. Ничего больше не добавляет. Просто кладёт телефон на комод и возвращается к проводам, но сосредоточиться уже не получается, потому что, если быть честным, Феликсу в вопросах здоровья и бытовых мелочей доверять явно нельзя. Да, этот парень может рассуждать о книгах так, что у Хёнджина иногда голова идёт кругом. Может часами обсуждать тексты, авторов, идеи, разбирать персонажей, о которых Хенджин раньше даже не слышал. В этих вещах Феликс иногда кажется пугающе умным. Но в быту за ним нужен глаз да глаз! Хёнджин с силой затягивает последнюю клемму. А вообще, в  случившемся есть и его вина. Вчера он мог просто увести Феликса с крыши. Но вместо этого стоял там, смотрел на него и пытается разобраться в том, что происходило у него в голове. — Блять… — тихо выдыхает он. — Хёнджин? — снова доносится голос бабушки. Он резко вскидывается. — А? — спрыгивает с табурета, вытирает руки о штаны и ещё раз проверяет соединения. Работы впереди ещё хватает.

***

К вечеру воздух на улице становится влажным и холодным. Небо висит низко, рваными серыми клочьями, и из-за этого весь район кажется чуть депрессивнее обычного. Хёнджин стоит у одного из зданий бывшего завода «Севкабель», прислонившись плечом к холодной бетонной стене, и медленно курит, наблюдая за тем, как из ворот время от времени выходят люди. Он бросает взгляд на часы: без пяти восемь. Сигаретный дым неприятно щекочет горло, и Хёнджин делает ещё одну затяжку, выпуская густое облако в холодный воздух. Он смотрит на серый асфальт под ногами, задумчиво проводит языком по зубам, затягивается снова и возвращает взгляд к воротам. Может быть, дело вообще не в том, что Феликс «нравится» ему в каком-то прямом смысле. Может быть, всё проще, и именно потому, что Феликс другой, не похожий ни на кого из тех людей, которых Хёнджин привык видеть рядом с собой, он так сильно его волнует? "Ну а стоит у меня на него из-за  чего тогда?" — мысленно ворчит Хенджин в момент, уогда из дверей здания выходит знакомая фигура. Хёнджин поднимает голову и почти сразу понимает, что что-то не так. Феликс идёт медленно, чуть ссутулившись, будто устал гораздо сильнее обычного. Светлые волосы растрёпаны, лицо бледное, прозрачное в холодном вечернем свете. Под глазами залегают тёмные тени, и даже издалека видно, что он двигается как-то вяло, будто каждое движение даётся ему через усилие. Хёнджин сразу выбрасывает сигарету. Мысль о том, что он просто «слегка простыл», в этот момент кажется полной херней. Феликс замечает его. — Привет… — тихо говорит он, подходя ближе. — Долго ждёшь? Он пытается улыбнуться, но улыбка выходит вымученной. Хёнджин ничего не отвечает. Он оценивающе смотрит на него несколько секунд, а потом резко делает шаг вперёд и кладёт ладонь ему на лоб. Феликс вздрагивает от неожиданности. — Эй, ты чего? Но Хёнджин уже чувствует, что лоб у Феликса нереально горячий. Он резко убирает руку и смотрит на него так, будто готов сейчас кого-нибудь придушить. — Ты охренел? — тихо, но очень чётко говорит он. Феликс моргает, будто не сразу понимает, о чём речь. — Я же говорил, что слегка… — Слегка? — перебивает его Хёнджин, почти не повышая голос, но в тоне отчётливо слышится раздражение. — У тебя голова, как батарея. Феликс неловко пожимает плечами. — Ну… может, чуть-чуть… — Чуть-чуть у него, — бурчит Хёнджин. Он проводит рукой по лицу, пытаясь не сорваться окончательно. Феликс отводит взгляд. — У меня смена была. Не нашли бы так быстро замену. — Бля, Феликс, — в этих двух словах больше усталости, чем злости. Феликс снова пытается улыбнуться, будто хочет сгладить ситуацию, сделать её менее напряжённой. — Всё нормально. Я просто сейчас… — Пошли. — Что? — Пошли домой, говорю. Хёнджин уже разворачивается в сторону остановки, даже не спрашивая, пойдёт ли Феликс за ним. Тот, немного растерянный, всё-таки догоняет. В автобусе Феликс всё время молчит, прислонившись лбом к холодному стеклу. Иногда он тихо кашляет, иногда просто закрывает глаза, будто на несколько секунд выпадает из реальности. Хёнджин смотрит на него и всё сильнее хмурится. Это ж надо было до такого додуматься! Когда автобус останавливается на их остановке, он первым выходит на улицу. Холодный воздух резко бьёт в лицо. Они проходят несколько метров, и Хёнджин вдруг останавливается. — Так, — говорит он деловито. — Иди домой и жди меня. — А ты куда? — Феликс моргает, будто с трудом возвращается в разговор. — До аптеки сгоняю. — Не надо, — сразу отвечает. — Хёнджин, правда, не нужно… Но Хёнджин не даёт ему договорить. — Я сам знаю, что нужно, а что нет. Твоя задача топать домой и меня ждать. И, не дожидаясь новых возражений, он уже разворачивается в сторону круглосуточной аптеки на углу.

***

Феликс добирается до квартиры на автомате, с трудом концентрируясь на простых действиях: дойти до нужной двери, вставить ключ в замок, не уронить его на пол. В голове гудит, тело то бросает в жар, то в холод, и даже короткая дорога от остановки кажется непривычно длинной. Когда дверь за его спиной наконец закрывается, он на секунду прислоняется к ней лбом, закрывая глаза, пытаясь собрать себя обратно в одно целое. В квартире тепло, и это тепло сначала кажется невыносимым после холодного воздуха улицы. Феликс медленно разувается, не включая свет сразу, проходит внутрь, и только потом щёлкает выключателем. Жёлтый свет лампы режет глаза, и он щурится, проводя рукой по лицу. Ему хочется просто упасть и больше не вставать, но мысль о том, что он провёл на работе в таком состоянии, не даёт покоя. Кожа липкая, волосы неприятно пристают ко лбу, и он не хочет, чтобы Хёнджин видел его таким неопрятным. Душ оказывается спасением лишь на первые несколько минут. Горячая вода расслабляет, но почти сразу становится слишком жарко, и Феликс крутит кран, делая воду прохладнее, потом снова теплее, не в силах найти баланс. Голова кружится, но дышать становится немного легче. Он не задерживается надолго, потому что чувствует, что если пробудет здесь ещё хоть немного, то просто сядет на дно ванны и останется там. Он выключает воду, наспех вытирается, натягивает на себя домашние шорты и футболку, которая кажется слишком тёплой, но переодеваться снова уже нет сил. Когда он выходит из ванной с полотенцем на голове, всё ещё вытирая влажные волосы, в квартире раздаётся звонок. Сердце делает короткий, неожиданный радостный скачок. Хоть что-то приятное в этом состоянии. Хёнджин заходит с двумя пакетами. Один явно из аптеки, белый с зелёной надписью, второй плотный, из какого-то местного магазина, набитый так, что ручки натянуты до предела. Он окидывает Феликса быстрым взглядом с головы до ног и, не говоря ни слова, проходит внутрь. Быстро снимает куртку и тут же оказывается рядом с пакетами, на ходу шаря в них. — Иди сюда, — бросает он, а Феликс моргает и молча следует за ним взглядом, а Хёнджин протягивает ему градусник. — Мерь. Феликс автоматически берёт градусник в руку, и только в этот момент до него доходит странное ощущение, что к подобному он совершенно не привык. Он болеет не первый раз. Наоборот, в детстве это случается довольно часто, особенно в те периоды, когда дома становится совсем тяжело. Но, даже тогда вокруг него не возникало столько возни. Никто не приносил пакеты из аптеки. Никто не проверял есть ли у него градусник. Никто не говорил, что ему делать. Стоишь на ногах — значит, всё нормально, само пройдёт. А сейчас… Феликс смотрит на градусник в своей руке и чувствует, как внутри разливается тёплое, мягкое чувство благодаоности. Он поднимает взгляд на Хёнджина, который уже достаёт что-то из пакетов, раскладывает на столе, хмурится и проверяет упаковки. И почему-то от этого его делового, собранного вида становится ещё теплее. «Он такой красивый, когда такойсобранный, а вчера на крыше был таким растерянным…» Феликс ничего не говорит, просто послушно зажимает градусник под мышкой. — Не стой тут, — бросает Хёнджин, открывая окно, чтобы проветрить. — Иди ляг в комнате. — Я могу помочь… — Не можешь, — сразу отрезает тот. — Иди. Нужно лежать, когда плохо. Феликс тихо выдыхает, но не спорит. Да и не собирается спорить. Ему нравится. Нравится, что кто-то берёт всё на себя. Нравится, что можно наконец отпустить контроль и просто сделать так, как ему говорят. Он уходит в комнату, медленно садится на разобранный диван, на секунду замирает, словно собираясь с силами, а потом всё-таки ложится, укрываясь одеялом почти до самого подбородка. Из кухни доносятся звуки шуршания пакетов, глухой стук посуды, шум воды в раковине. Феликс слушает это и неожиданно чувствует, как болезненное напряжение внутри постепенно отпускает ноющие мышцы, словно их осторожно развязывают изнутри. Кажется, лучшее лекарство — это просто Хёнджин рядом. Даже таблеток не нужно, лишь бы знать, что он здесь, в соседней комнате. Через несколько минут в комнату заходит Хёнджин. — Давай посмотрю. Феликс достаёт градусник и передаёт ему. — Тридцать восемь и три. Молоток, Цып. — Ну… — Феликс пытается что-то сказать, но Хёнджин уже достаёт из блистера таблетку и протягивает ему стакан воды. — Давай это выпьем, — повторяет он, уже чуть мягче, но всё равно без намёка на возможность отказаться. — Мне всегда помогает. Нужно сбить температуру, а дальше посмотрим. Горькая таблетка ложится на язык, и почти сразу ему протягивают стакан воды. Феликс послушно запивает, чувствуя, как серые глаза внимательно следят за каждым его движением. — Ты спи, — продолжает Хёнджин, убирая упаковку и глядя на притихшего Феликса сверху вниз. — Через пару часов разбужу, поешь и снова померим температуру. Хёнджин уходит на кухню. Слышится, как он кому-то звонит. — Ба, привет ещё раз… — доносится его голос. Феликс улыбается в подушку. Он не вслушивается специально, но отдельные слова всё равно цепляются: про какой-то морс, про то, сколько варить. Феликс тихо хмыкает, пряча лицо глубже в одеяло, и, когда Хёнджин возвращается в комнату, он уже почти засыпает. Сквозь сон краем сознания чувствует, как Хёнджин подходит ближе, поправляет край одеяла, аккуратно подтыкая его сначала с одной стороны, потом с другой, будто Феликс — маленький ребёнок. Это настолько трогательно и неожиданно, что Феликсу становится смешно даже сквозь дремоту, но он сдерживается, лишь тихо улыбается, уткнувшись носом в ткань, чтобы Хёнджин этого не заметил. — Спи, — тихо говорит тот и, кажется, проводит рукой по его голове… Как же хорошо, когда Хенджин здесь. Сон накрывает быстро и Феликс проваливается в его мягкую глубину, где нет ни обрывков мыслей, ни тревоги, ни вчерашних переживаний. Только тёплая темнота, одеяло, аккуратно подоткнутое Хёнджином, и слабый запах сигарет, смешанный с каким-то лёгким парфюмом.

***

Хёнджин выходит из комнаты бесшумно и идёт на кухню, где его уже встречает лёгкий беспорядок из пакетов, продуктов и лекарств, разложенных наспех. В голове всплывают недавние инструкции от бабушки, и он, не раздумывая, берётся за дело, потому что сейчас проще действовать, чем сидеть и думать. Быстро перебрав ягоды, Хёнджин промывает их под холодной водой, ставит кастрюлю на плиту, добавляет сахар почти на глаз и помешивает, наблюдая, как жидкость постепенно темнеет, наполняясь насыщенным запахом. Параллельно ставится вариться картошка, достаётся сковорода, разогревается масло. Хенджин  бросает туда покупные котлеты, которые сразу начинают тихо шипеть. Движения его точные, без лишней суеты. Он помнит, как раньше готовил для бабушки, когда та болела, как следил, чтобы всё было вовремя, чтобы еда оставалась тёплой, чтобы лекарства принимались по расписанию.Это ощущение знакомо, но сейчас всё немного ново, потому что это для Феликса. Хенджин режет огурцы и помидоры, складывает их в миску, добавляет немного соли, перемешивает, и всё это время в голове, словно фоновый шум, остаётся ощущение, что он делает нечто большее, чем просто помогает. Это вообще начинает напоминать какие-то ухаживания и Хёнджин даже тихо себе усмехается. К его собственному удивлению, это чувство его тоже не раздражает и не пугает. Наоборот, внутри становится спокойно, будто тот самый внутренний зверь, который обычно реагирует резко и агрессивно, сейчас просто молча надевает фартук и спокойно готовит вместе с ним ужин. Через полтора часа, когда еда уже готова, морс остывает до нужной температуры, Хёнджин наконец вытирает руки и направляется в комнату понаблюдать за больным. Феликс сворачивается, подтянув колени к груди, сжимаясь вокруг одеяла, которое он успевает за это время перекрутить вокруг себя. Хёнджин подходит ближе и присаживается на край. Несколько секунд он просто разглядывает это чудо, которое сегодня умудрилось выйти на работу с высокой температурой, а затем осторожно кладёт ладонь на щёку Феликса, проверяя температуру. Она всё ещё есть, но уже не такая высокая, как раньше. «Нормально, можно выдохнуть…» Он достаёт тарелку, накладывает картошку, котлеты, немного салата, наливает морс в кружку и ставит всё это на разделочную доску, используя её вместо подноса. Затем переносит доску к дивану, ставит на тумбу рядом и осторожно касается плеча Феликса. — Эй, цып, — тихо говорит он. — Просыпайся. Феликс сначала не реагирует, только чуть раздражённо морщится во сне, словно его вытягивают из чего-то тёплого и глубокого. А потом медленно открывает глаза, щурится и какое-то время просто смотрит перед собой, не сразу понимая, что от него хотят. — Давай, — мягче говорит Хёнджин. — Надо поесть. Феликс с трудом приподнимается, опирается на локти, затем садится, проводит рукой по лицу, задерживаясь на глазах, потом по волосам, приглаживая растрёпанные пряди. — Сколько я спал?.. — Часа два где-то, — отвечает Хёнджин и подаёт доску ближе, придвигая её так, чтобы Феликсу не пришлось тянуться. — Мне такие шикарные ужины в постель ещё не носили, — чуть хмыкает Феликс, глядя на еду. — Ну, всё бывает в первый раз, — пожимает плечами Хенджин. Феликс снова тихо хмыкает, берёт вилку. Хёнджин садится рядом, почти вплотную, так что их плечи время от времени задевают друг друга. В руках у него кружка с морсом, которую он периодически подносит ближе, предлагая запить. Он наблюдает, как Феликс осторожно ест, как морщится, когда кусок оказывается слишком горячим и вдруг ловит себя на том, что ему… нравится все это наблюдать. Нравится сидеть вот так, рядом, в этом домашнем спокойствии. Нравится быть полезным. Раньше он делал это только для бабушки. А сейчас… сейчас все по-другому и с Феликсом этого не обьяснить. Это просто желание. Хенджин задерживает взгляд на лице парня, на его губах, когда тот жует и внутри всё прям тянется к нему, словно магнитом. К этому странному, упрямому человеку, который умудряется заболеть, вылезая на крышу в одном худи, а теперь сидит здесь больной, ест приготовленную Хенджином еду и выглядит так, будто всё это — самое естественное, что могло произойти. «Бля, кажется, он мне реально нравится», — вдруг думает Хёнджин. И это уже не гипотеза, не догадка, а тихий, почти окончательный факт, который просто встаёт на своё место, и, вместе с этим, словно выключает лишние мысли. Тем временем Феликс заканчивает, отставляет пустую тарелку на тумбу и допивает остатки морса. Некоторое время он просто вертит пустую чашку в руках, глядя в одну точку. А потом неожиданно сдвигается ближе так, что их бёдра соприкасаются, и утыкается носом в плечо Хёнджина, почти сразу расслабляясь в этом положении. — Спасибо, — тихо говорит Феликс. — Мне намного легче. Даже голова не болит. Слова зарадают куда глубже, чем любые продуманные признания, но Хенджин не успевает ответить, потому что  в следующий момент внимание его цепляется за другое. Одна нога Феликса, оголённая почти до середины бедра, оказывается поверх святого одеяла. Светлая кожа контрастирует с тканью, линия бедра выглядит слишком открытой и беззащитной и Хёнджин задерживает на ней взгляд, сразу чувствуя, как внутри все резко напрягается. " Блять… только не сейчас". Хенджин выдыхает, отводя взгляд, но это не помогает и он всё равно возвращается к ногам Феликса. В голове всплывает вчерашний вечер: крыша, холодный воздух, сбившееся дыхание, чужие губы слишком близко. Ещё чуть-чуть и… Сердце начинает биться быстрее, громче, и это ощущение — знакомое, но всё ещё непривычное в этом контексте — накрывает его почти мгновенно. Хочется прикоснуться. Проверить, действительно ли кожа такая тёплая, как кажется. Почувствовать это не взглядом, а руками. Хенджин сжимает зубы, но Феликс не отстраняется и этого оказывается достаточно. Он пытается смотреть перед собой, но ничего не выходит, потому что всё внимание сосредоточено на чужом тепле, на том, как Феликс прижался к нему, как его дыхание едва заметно касается кожи через ткань футболки. Парень не двигается, но и не отстраняется.И тишина между ними становится громче. Любое движение в этом тесном пространстве ощущается острее. Феликс неторопливо поворачивает голову, и его щека тут же скользит по плечу Хёнджина, невесомо и легко. Но от этого прикосновения по коже проходит короткий разряд и Хёнджин опускает взгляд. Смотрит на чужой красивый профиль, на аккуратный нос, чуть приоткрытые губы и ресницы, отбрасывающие мягкую тень. Смотрит и не успевает остановиться — тянется ближе. Двигается медленно и инстинктивно, потому что тело реагирует быстрее, чем разум. Но Феликс не даётся. Он мягко поворачивает голову, и их губы не встречаются. Вместо этого его щека в ответ касается щеки Хёнджина: тёпло и волнующе. Феликс задерживается в этом касании и от этого становится только сложнее. Возбуждение накрывает сильнее. Хёнджин запускает пальцы в светлые волосы на затылке, осторожно пробуя границы и чувствует, как висок Феликса уже касается его виска. Он замирает, перебирая мягкие, чуть спутанные пряди, и ощущает, как это простое движение отзывается огнем внизу живота. — Почему ты меня вчера остановил? — шёпотом спрашивает Хенджин, не отстраняясь. Феликс не отвечает сразу. Его дыхание становится неровным. — Потому что… — говорит он тихо, цепляясь пальцами за футболку Хенджина. — Ты не знаешь, что будет дальше… —... А сейчас? — рука Хенджина ложится на худое плечо. Феликс выдыхает. Его пальцы, до этого цепляющие ткань чужой футболки, чуть сильнее сжимают ее. — А ты уверен, что сегодня знаешь? — вопрос повисает между ними, пока их носы соприкасаются. Хенджин ни черта уже не знает, а вместо ответа делает то, что уже не получается остановить — касается рукой бедра Феликса. Пальцы слегка сжимаются на гладкой коже, скользят выше к ткани шорт, пока они оба прерывисто дышат на губы друг друга. Феликс, кажется, едва заметно вздрагивает, и это не ускользает от чужого внимания. Хёнджин на ощупь находит пустую чашку, которую Феликс всё ещё держит в руке, забирает её и, не глядя, ставит на тумбу, чтобы между ними не было больше ничего лишнего. Только они одни. И дыхание, которое становится только громче и чаще, и кажется оглушительным в этой сумрачной тишине. Феликс не отстраняется, но поцеловать себя не разрешает, хоть Хенджин и делает еще одну попытку. Тонкая рука медленно поднимается, касается шеи Хенджина и задерживается там, проверяя, можно ли. Можно. Хёнджин чувствует это прикосновение и отвечает на него, чуть сдвигаясь ближе, сокращая расстояние до минимума, обнимает.Теперь между ними почти нет расстояния. Только тепло и это щекотное, тянущее ощущение под ребрами, от которого невозможно отмахнуться. — Хёнджин, — Феликс тихо зовёт его, и в этом шёпоте нет протеста. Скорее предупреждение, которое он сам же не соблюдает. Рука на тонком бедре сжимается сильнее, спускается к колену. Феликс снова вздрагивает и в этот раз цепляется пальцами за ладонь Хёнджина. Он останавливает ее, но при этом их пальцы переплетаются в замок, от чего внутри всё плавится. И взрывается. Они не целуются, но это уже не имеет значения, потому что от одной этой нежно-страстной близости можно потерять голову. Взгляды в полумраке, дыхание, случайные и неслучайные касания — всё сплетается в один эмоциональный клубок, из которого не хочется выбираться. Феликс еще подаётся чуть вперёд, его дыхание касается шеи Хёнджина, затем губ, и он снова уходит в сторону, медленно скользя щекой по чужой щеке, словно нарочно растягивая этот момент. Дразнит... Несмотря на слабость, на температуру, на тяжесть в теле, Феликс чувствует себя неожиданно хорошо. Это странное взаимное напряжение действует почти как обезболивающее, глуша всё лишнее. Он перестаёт думать. Хочет только запоминать Хёнджина таким. Заполнить его мысли собой. Ощущать его руки, близость и не думать о том, что будет потом. Он, кажется, его любит. Прямо сейчас. Глазами. Руками. Касаниями. Без слов.Просто потому, что Хенджин здесь. С ним. И ведёт себя так, будто имеет на это право. И Феликс… не хочет это право у него забирать. Всё могло бы остаться между ним таким тёплым и личным, если бы в этот момент не раздался звонок в дверь. Резкий, чужеродный и болезненно выбивающийся из той тишины, которая только-только уютно установилась между ними. Феликс и Хёнджин одновременно поворачивают головы в сторону коридора. — Ты ещё кого-то ждёшь? — спрашивает Хёнджин. "Черт. Серёжа. Я совсем забыл!" Продолжение следует...