Эйрис III Ужасный или Великий

В последующие дни Иккинг старался вести себя максимально естественно, будто в его жизни не произошло никаких сверхъестественных перемен. Он целыми днями пропадал вне своих покоев, методично обходя бесконечные коридоры Винтерфелла и заново изучая окружающую обстановку. Каменные стены, тускло горящие факелы в нишах и узкие окна больше не казались ему декорациями из чужого сна. Постепенно он привыкал даже к специфическому запаху застывшего камня и старого тростника, хотя поначалу это давалось с трудом после свежего морского воздуха Олуха. Опираясь на всплывающие в голове воспоминания Джона Сноу, он безошибочно находил нужные повороты и лестницы, но внутреннее отчуждение никуда не исчезало. — Странно считать домом место, которое ты совсем не чувствуешь своим, — часто ловил он себя на мысли, проходя мимо массивных дверей большого чертога. Его путь часто пролегал через внутренний двор, где под надзором сира Родрика Касселя тренировались солдаты и юные Старки. Звуки ударов деревянных мечей о щиты и резкие команды мастера над оружием раздавались здесь с рассвета до заката. Иккинг знал, что настоящий Джон Сноу проводил на этом плацу долгие часы, оттачивая боевые навыки годами. Чтобы проверить возможности своего нового тела, Иккинг дожидался глубокой ночи, когда двор пустел и все засыпали. К его удивлению, мышечная память не подвела: движения выходили четкими, а меч лежал в левой руке как влитой, подтверждая, что Джон был умелым бойцом. (Джон был правшой, Иккинг левша. Этого Иккинг не учёл.) Однако самым сложным испытанием для Иккинга стало повседневное общение с окружающими людьми. Слуги, стражники и члены семьи Старков обращались к нему как к старому знакомому, ожидая привычных реакций и определенного склада характера. Юноша судорожно пытался копировать жесты и немногословную манеру поведения бастарда, стараясь не выдать себя лишним словом. Он понимал, что любое резкое изменение в темпераменте вызовет подозрения, которые будет трудно развеять. Несмотря на все старания, актер из него вышел посредственный, и внутренняя фальшь начала проступать наружу. Спустя всего два дня после его «выздоровления» маскировка дала серьезную трещину. Близкие люди, знавшие Джона с самого детства, начали замечать странные заминки в его речи и непривычный взгляд. Иккинг слишком долго задумывался перед ответом на простые вопросы и часто путался в именах дальних родственников или деталях общего прошлого. Окружающие чувствовали, что перед ними вроде бы тот же человек, но за его глазами скрывается кто-то совершенно иной. В конечном итоге его неловкие попытки казаться прежним Джоном Сноу привели к тому, что его тайну начали подозревать гораздо быстрее, чем он рассчитывал. — Джон, с тобой точно всё в порядке? — спросил его однажды Робб, внимательно наблюдая за тем, как брат неуклюже пытается завязать ремешки на наручах. — Да, просто голова еще немного тяжелая после лихорадки, — пробормотал Иккинг, избегая прямого взгляда. Робб лишь нахмурился, чувствуя, что в этом ответе правды было меньше половины. Иккинг понял, что играть чужую роль в открытую долго не получится, и ему придется либо признаться, либо найти способ стать лучшим подражателем. Иккинг стоял у зубчатой стены, погруженный в свои мысли, когда тишину внезапно нарушил низкий мужской голос. Эддард Старк подошел совершенно бесшумно, застав юношу врасплох. От неожиданности Иккинг вздрогнул и невольно вскрикнул, едва не выронив из рук деталь, которую вертел в пальцах. Сердце бешено заколотилось в груди, а ладони мгновенно стали влажными от волнения. — Джон, с тобой всё в порядке? — спросил лорд Винтерфелла, внимательно изучая лицо воспитанника. — А-а-а! — Иккинг резко обернулся, едва удерживая равновесие. — Здравствуйте, лорд Старк... то есть, отец! Да, здравствуйте, отец. Со мной всё хорошо, правда. А вы как сами? — он издал короткий нервный смешок, который прозвучал слишком натянуто. Нед Старк нахмурился, и его лицо приняло привычное суровое выражение, хотя в глубине серых глаз читалась искренняя тревога. Он медленно протянул руку и коснулся лба Иккинга, проверяя, нет ли у того жара или скрытых ран под волосами. Подобная близость и проявление родительской заботы заставили Иккинга замереть на месте. Ему было крайне непривычно и тяжело называть этого серьезного воина своим отцом. — Ты ведешь себя странно, — произнес Нед своим обычным холодным тоном. — У тебя ничего не болит? В детстве я часто слышал от Джона Аррена, что тяжелый удар по голове может лишить человека рассудка, если не убьет его на месте. — Э-э, нет, уверяю вас, со мной всё в порядке... отец, — запинаясь, ответил Иккинг. В этот момент тишину двора прорезал звонкий голос Робба, который стоял внизу с деревянным мечом в руках. Он нетерпеливо помахал брату, призывая его спуститься и составить ему компанию в тренировочном кругу. Роббу явно не терпелось испытать свои силы, и он надеялся на привычную сноровку Джона. Иккинг замялся, совершенно не горя желанием демонстрировать свои навыки фехтования перед толпой стражников. — Джон! — крикнул Робб, подбрасывая тренировочный меч. — Пошли тренироваться, мне не хватает партнера для спарринга! Иккинг уже открыл рот, чтобы вежливо отказаться или придумать оправдание, но Нед Старк опередил его. Лорд Винтерфелла перегнулся через перила и жестом остановил старшего сына. Он понимал, что Джон еще выглядит бледным и растерянным после своего недавнего недуга. Нед решил, что лишние нагрузки сейчас могут только навредить восстановлению юноши. — Робб, ты сегодня тренируешься с гарнизоном, — твердо произнес Нед. — Джон еще не до конца оправился, и ему сегодня нездоровится. Пусть сначала наберется сил, сынок. — Спасибо... отец, — тихо поблагодарил Иккинг, чувствуя огромное облегчение от того, что схватка откладывается. — Иди к себе, Джон, — Нед ободряюще похлопал его по плечу, и этот жест показался Иккингу удивительно тяжелым. — Пока окончательно не вылечишься, во двор ни ногой. Тебе нужен покой, а не удары по щиту. Иккинг кивнул и поспешил удалиться, стараясь не бежать, чтобы не привлекать лишнего внимания. Он чувствовал на своей спине внимательный взгляд Эддарда Старка и понимал, что долго водить их всех за нос не получится. Теперь ему предстояло быть вдвойне осторожным, чтобы его странное поведение не приняли за тот самый «утраченный разум», о котором упоминал лорд. После того как мейстер Лювин и лорд Эддард приказали Иккингу соблюдать постельный режим, юноша быстро заскучал в четырех стенах своих покоев. Чтобы хоть как-то занять время и не сойти с ума от безделья, он стал часто заглядывать в библиотеку Винтерфелла. В этом помещении всегда царила особая тишина, прерываемая лишь шорохом пергамента и приглушенными звуками замковой жизни за окном. Воздух здесь был пропитан запахом старой пыли, сухих чернил и выделанной кожи, что странным образом успокаивало встревоженные мысли Иккинга. Мейстер Лювин почти всегда находился на своем рабочем месте, окруженный стопками тяжелых фолиантов и свитков. Иккинг старался входить тихо, чтобы не прерывать важную работу старика, но вежливость заставляла его обозначать свое присутствие. Он подходил к массивному столу, за которым мейстер что-то усердно записывал тонким пером. — Добрый день, мейстер Лювин, — негромко поприветствовал Иккинг, остановившись в паре шагов. — Как ваши дела? Надеюсь, я не сильно вас отвлекаю? — Здравствуй, Джон. У меня всё хорошо, спасибо, что спросил, — ответил Лювин, отложив перо и промокнув свежие чернила песком. — Но позволь узнать, зачем ты пришел сюда, нарушая предписанный тебе постельный режим? Тебе всё еще следует больше отдыхать и восстанавливать силы после болезни. — Я просто хотел бы что-нибудь почитать, — честно признался Иккинг, переминаясь с ноги на ногу. — Я очень устал сидеть в четырех стенах своей комнаты, там время тянется невыносимо медленно. Может быть, у вас найдется что-то интересное, что помогло бы мне скоротать вечер? Мейстер Лювин поправил цепь на груди и обвел рукой высокие стеллажи, уходящие под самый потолок. Он ценил тягу к знаниям, поэтому не стал строго выговаривать юноше за нарушение дисциплины. В его взгляде проскользнуло одобрение, ведь Джон и раньше не был чужд книгам, хотя сейчас его интерес казался более живым. — Конечно, бери любые книги и читай здесь или у себя, — мягко разрешил старик. — Вся библиотека в твоем распоряжении, выбирай то, что тебе по душе. Только постарайся не слишком перенапрягать глаза, тебе всё еще нужно беречь себя. — Благодарю вас, мейстер, — ответил Иккинг и направился к полкам. Он брал одну книгу за другой, медленно перелистывая пожелтевшие страницы и проверяя, насколько свободно он понимает местный текст. Оказалось, что буквы и слова, знакомые Джону Сноу, вполне успешно распознавались и сознанием Иккинга. Однако читать в полумраке библиотеки было тяжеловато, поэтому, выбрав несколько томов, он решил выйти на улицу. Устроившись на каменной скамье под лучами солнца, он погрузился в чтение, стараясь сопоставить написанное с тем миром, в котором он внезапно оказался. Постепенно Иккинг начал привыкать к суровому распорядку жизни в замке, который разительно отличался от его прошлого быта. Каждый день начинался с раннего подъема и умывания ледяной водой, от которой перехватывало дыхание и окончательно пропадал сон. Затем следовали обязательные общие трапезы с семьей Старков, где за столом царила атмосфера сдержанности и северного благородства. Чтобы не сойти с ума от внутреннего напряжения, он старался максимально занять себя посещать библиотеку. Иногда, когда становилось ужасно скучно, он уходил на крепостную стену. Оттуда открывался величественный вид на бесконечные просторы, раскинувшиеся далеко за пределами массивных укреплений. Иккинг подолгу всматривался в серые крыши Зимнего городка, извилистую ленту реки и густую, непроглядную стену Волчьего леса. Холодный северный ветер трепал его волосы, напоминая о чем-то далеком, но все еще очень близком его сердцу. В такие моменты мысли неизбежно возвращались к родному Олуху, соленому морскому бризу и верному другу Беззубику. Он невольно искал в облаках знакомый силуэт ночной фурии, надеясь увидеть стремительный полет черного дракона. Иккинг задавался вопросом, ищут ли его дома и есть ли способ вернуться к той жизни, которую он так внезапно потерял. Однако суровая реальность быстро брала свое, напоминая, что сейчас перед ним совершенно иной мир, живущий по законам меча и чести. Он понимал, что не может вечно стоять на стене и предаваться воспоминаниям о прошлом. Теперь его реальностью были каменные залы Винтерфелла и долг, который он унаследовал вместе с телом Джона Сноу. Иккинг глубоко вздохнул, в последний раз окинув взглядом горизонт, и направился вниз, к людям, которые считали его своим. Ему предстояло научиться не просто выживать в Вестеросе, но и стать частью этой земли, какой бы чужой она ни казалась. Первые недели после странного происшествия Иккинг почти не покидал пределов замка. Лорд Эддард Старк лично распорядился, чтобы его подопечный оставался в стенах Винтерфелла до полного выздоровления. После серьезного удара по голове никто не хотел рисковать здоровьем юноши, опасаясь внезапных осложнений. Сам Иккинг против такого затворничества не возражал, понимая, что ему жизненно необходимо время, чтобы освоиться. Он использовал эти дни для наблюдения за окружающими, стараясь привыкнуть к новым именам и лицам. Когда мейстер Лювин наконец провел осмотр и официально разрешил вернуться к обычным занятиям, Иккингу позволили вновь посещать тренировочный двор. Первым делом он решил проверить свою физическую форму, начав с легких упражнений с мечом и верховой езды. Он старался не перенапрягаться, прислушиваясь к реакциям своего нового тела на знакомые нагрузки. Навыки Джона Сноу возвращались к нему инстинктивно, словно руки сами знали, как правильно держать поводья или парировать удар. Во время одной из таких тренировок к нему подошел Теон Грейджой, чей вид выражал крайнее недовольство происходящим. Было заметно, что каждое слово дается воспитаннику Старков с большим трудом и внутренним сопротивлением. Тем не менее, Теон заставил себя выдавить подобие извинения, хотя его тон оставался колючим. — Прости, что так сильно приложил тебя тогда на поле, Джон Сноу, — произнес Грейджой, намеренно подчеркивая его статус бастарда. Иккинг лишь спокойно кивнул, принимая эти вынужденные слова без тени раздражения. По своей натуре он никогда не был злопамятным человеком и не видел смысла раздувать конфликт из-за случайной или даже намеренной грубости. Ему было гораздо важнее сохранить мирную обстановку вокруг себя, чем вступать в бессмысленные перепалки. — Ничего страшного, Теон. В пылу тренировки всякое случается, — ответил Иккинг, убирая меч в ножны. Чуть позже из обрывков разговоров слуг юноша узнал, что Теон пришел к нему вовсе не по доброй воле. Оказалось, что лорд Эддард и мейстер Лювин строго приказали Грейджою принести извинения за нанесенную травму. Теон, оказавшийся в заложниках у Старков по вине своего отца Бейлона Грейджоя (которого Иккинг про себя уже окрестил «Бейлоном Тупым»), просто не мог ослушаться хозяина замка. Это знание лишь подтвердило догадки Иккинга о непростых отношениях внутри семьи. Осознание вынужденности этого жеста не вызвало у Иккинга ни обиды, ни злости в адрес Теона. Через несколько дней ему стало совершенно безразлично, что именно двигало сыном лорда Железных островов в тот момент. У Иккинга хватало своих забот и планов на будущее, которые требовали ясной головы и спокойствия. Тратить драгоценное время и душевные силы на чужое упрямство или заносчивость он не собирался. Иккинг стоял посреди просторного внутреннего двора Винтерфелла, стараясь привыкнуть к окружающей суете. Под ногами хлюпала вязкая грязь, а вокруг было так же шумно, как на пиру у викингов на Олухе после удачной охоты. На нем было плотное тренировочное облачение, а в руках он неловко держал тяжелый шлем. Неподалеку стоял сам лорд Эддард Старк, который сегодня решил лично проследить за успехами своих сыновей. — Джон, надень шлем, — не терпящим возражений тоном приказал Нед Старк. Иккинг послушно натянул стальной головной убор, стараясь поудобнее закрепить ремешки под подбородком. Повинуясь приказу лорда, он был обязан носить полную защиту, чтобы исключить риск повторной травмы головы. Где-то неподалеку, примостившись на выступе стены, сидела юная Арья и внимательно наблюдала за приготовлениями. Заметив, как забавно Иккинг возится с непривычным снаряжением, она не удержалась от едкого комментария. — Ты выглядишь очень смешно в этом шлеме, Джон! — усмехнулась девочка, звонко рассмеявшись. Ее веселье продлилось недолго, так как вскоре появилась леди Кейтилин и решительно увела младшую дочь на занятия по рукоделию. Арья уходила неохотно, и всю дорогу до жилых покоев были слышны ее возмущенные жалобы на скучное шитье. Когда во дворе стало спокойнее, мастер над оружием сир Родрик Кассель вышел в центр круга и поправил свою пышную седую бороду. Он окинул присутствующих строгим взглядом и объявил порядок сегодняшних спаррингов. — Ну что, приступим к делу, — сказал сир Родрик, уверенно перехватив меч. — Джон, сегодня твоим противником будет Робб. А я проведу тренировочный бой с лордом Старком. Иккинг взял свой затупленный меч и медленно вышел на ристалище, где его уже с нетерпением поджидал старший брат. Робб выглядел уверенным в себе и широко улыбался, явно рассчитывая на легкую победу над еще не оправившимся от болезни братом. Он поудобнее перехватил рукоять и сделал пробный выпад в воздух. — Давай начнем, — подбодрил его Робб, принимая боевую стойку. — Не бойся, я не буду с тобой слишком суров, учитывая твое состояние. — Спасибо за заботу, брат, — ответил Иккинг, занимая позицию и стараясь вспомнить всё, чему его учили на Олухе и что помнило тело Джона. Бой начался стремительно: клинки с глухим стуком сталкивались друг с другом, выбивая щепки. К огромному удивлению окружающих и самого Робба, Иккинг двигался необычайно ловко и расчетливо. Ему удалось провести серию быстрых атак, после которых Робб не удержал равновесие и был вынужден признать поражение. В конце тренировки, когда они оба тяжело дышали и вытирали пот с лиц, Робб внезапно задал вопрос, который заставил Иккинга похолодеть. — Джон, постой... С каких это пор ты стал левшой? — озадаченно спросил Робб. — Ты ведь всегда был правшой, сколько я тебя помню. Иккинг в ужасе замер, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Хотя он стоял к Роббу спиной, рыжеволосый юноша мгновенно заметил его внезапное напряжение и заминку. Иккингу пришлось лихорадочно соображать, как объяснить такую очевидную подмену в привычках Джона Сноу, чтобы не вызвать лишних подозрений. — Э-э, ну... я недавно выяснил, что мне гораздо удобнее действовать левой рукой, — начал он, медленно оборачиваясь к брату с виноватой улыбкой. — Теперь мне понятно, почему раньше у меня всё валилось из рук, и я постоянно ходил хмурым. Оказывается, я просто всё делал не той рукой, а теперь всё встало на свои места. Робб на мгновение задумался, а затем громко расхохотался, решив, что это очередная странность, вызванная недавним ударом по голове. Иккинг, почувствовав облегчение, поддержал его смех, хотя внутри у него всё еще всё дрожало от страха разоблачения. Наблюдавший за поединком Эддард Старк не проронил ни слова, но его густые брови сошлись на переносице. Он слишком хорошо знал Джона, чтобы просто списать внезапную смену ведущей руки на каприз или последствия удара. Тем не менее лорд Винтерфелла решил не раздувать спор при свидетелях и лишь жестом приказал сыновьям закончить упражнения. Иккинг стал проводить в конюшнях Винтерфелла гораздо больше времени, чем раньше. На Олухе он лишь однажды видел пони, которые показались ему очень милыми, а здешние лошади были по сути теми же существами, только крупнее и статнее. Животные вызывали у него искреннюю симпатию и доверие, которого ему так не хватало в общении с людьми. Среди всех обитателей конюшни он выделил одного коня — рослого серого жеребца с темными пятнами и на удивление умными, понимающими глазами. Это животное казалось Иккингу самым уравновешенным и надежным из всех, что были в распоряжении Старков. Юноша регулярно навещал своего нового друга, принося с собой овес или сочную морковь, которую ему удавалось незаметно взять из замковых запасов. Он мог подолгу стоять в стойле, методично расчесывая густую гриву коня и вполголоса рассказывая ему о своих переживаниях. Конь в ответ лишь тихо фыркал, словно понимая, что его наездник чувствует себя чужим в этом огромном каменном замке. Когда Иккингу окончательно разрешили выезжать за пределы крепостных стен, он стал совершать короткие прогулки по окрестностям. Обычно он катался вдоль опушки Волчьего леса или по ближайшим наезженным дорогам, стараясь не удаляться слишком далеко от охраны. Холодный северный воздух и мерный, убаюкивающий стук копыт помогали ему привести в порядок разрозненные мысли. К своему удивлению, Иккинг быстро понял, что является весьма неплохим наездником, и это занятие стало приносить ему истинное удовольствие. — Хорошо идешь, приятель, — негромко подбадривал он коня, похлопывая его по сильной шее во время прогулки. Еще одним местом, ставшим для него убежищем, неожиданно оказалась обширная библиотека Винтерфелла. Иккинг проводил там долгие часы, часто засиживаясь за книгами до глубокой ночи, пока заглядывающие служанки не напоминали ему о времени сна. Его тянуло к пыльным полкам не только из праздного любопытства, но и из острой необходимости разобраться в законах этого мира. Каждая прочитанная страница помогала ему лучше понять историю и обычаи земель, которые теперь стали его реальностью. Он читал всё подряд, стараясь впитать как можно больше информации о Севере и его обитателях. В его руках побывали древние хроники, описывающие деяния первых королей Зимы, и подробные трактаты о великих войнах прошлого. Иккинг внимательно изучал описания старых домов, их девизы и гербы, чтобы в будущем не совершить досадных ошибок в разговорах с гостями замка. Однажды мейстер Лювин подошел к массивному дубовому столу, за которым в очередной раз сидел Иккинг. Старик молча наблюдал за тем, как юноша внимательно изучает старинный фолиант, аккуратно переворачивая хрупкие страницы. В библиотеке было прохладно, и только свет нескольких свечей освещал рабочее пространство. Мейстер решил прервать затянувшееся молчание, чтобы лучше понять изменения, произошедшие с бастардом. — Что именно вы читаете сегодня, Джон? — поинтересовался Лювин, вглядываясь в текст. — Разное, мейстер, — ответил Иккинг, не сразу отрываясь от страницы. — Изучаю историю, древние летописи и всё, что связано с Севером и его обычаями. Мейстер Лювин слегка приподнял бровь, не скрывая своего удивления такой тяге к знаниям. Он помнил прежнего Джона как способного, но всё же более склонного к воинскому искусству юношу. Книжная пыль и долгие часы в тишине архивов раньше мало привлекали молодого человека. — Раньше вы не проводили здесь столько времени, — заметил старик, сложив руки в рукавах своего мейстерского одеяния. Иккинг наконец закрыл книгу и прямо посмотрел на собеседника, стараясь сохранять спокойствие. Он понимал, что его перемены слишком очевидны, чтобы их игнорировать, и решил ответить максимально честно, насколько это было возможно. Юноша неопределенно указал пальцами на самого себя, подбирая нужные слова. — Раньше я не был... таким, мейстер Лювин. Видимо, последние события заставили меня на многое взглянуть иначе. — Да, вы определенно стали другим, — задумчиво произнес Лювин, внимательно изучая выражение лица Иккинга. — Что ж, занимайтесь, раз уж вам это по душе; знания никогда не бывают лишними. За день Иккинг мог прочитать две, а иногда и три книги, поражая мейстера скоростью усвоения информации. Его действительно увлекала история: он старался понять не просто хронологию событий, а скрытые причины и далеко идущие последствия принятых когда-то решений. Иногда он искал более редкие труды, касающиеся механики, медицины или устройства мироздания. Заметив этот необычный интерес, Лювин начал приносить ему старые, запыленные тома из закрытых секций, которые годами никто не открывал. — Эти книги не для легкого развлечения, Джон, — однажды сказал мейстер, протягивая ему особенно тяжелый свиток, перевязанный кожаным шнурком. — Здесь описаны сложные материи, над которыми ломали головы лучшие умы Цитадели. — Благодарю вас, мейстер Лювин, — спокойно ответил Иккинг, принимая свиток с должным уважением. — Уверен, что мне будет очень интересно изучить эти записи. — Знаете, вы могли бы стать мейстером, — произнес Лювин после короткой паузы, в течение которой он о чем-то размышлял. — Из вас вышел бы выдающийся ученый, а при должном усердии — возможно, даже Архимейстер. Признаться, я не ожидал увидеть в вас такого глубокого стремления к науке. Иккинг слегка усмехнулся, вспомнив свою мастерскую на Олухе и все те изобретения, которые он когда-то создавал. Перспектива провести жизнь в Цитадели, закованным в цепи служения, казалась ему неоднозначной. Он ценил знания, но его деятельная натура требовала большего, чем просто изучение пыльных бумаг. — Я еще не решил окончательно, кем стану в этой жизни, — ответил он, стараясь не обидеть старика. — Я еще достаточно молод, чтобы пробовать разные пути. Мейстер Лювин понимающе кивнул, хотя в его глазах промелькнула тень сожаления. Он знал, как редко встречаются люди с таким живым и ясным умом в этих суровых краях. Старик решил напомнить юноше о цене, которую платят те, кто выбирает путь знаний в Староместе. — Это верно, времени у вас достаточно, — согласился мейстер. — Однако помните, что путь мейстера требует отказа от многого: от имени, от наследства и от семьи. — Я в курсе этих правил, — твердо ответил Иккинг, возвращаясь к чтению. — Именно поэтому я пока не готов сделать такой выбор; у меня здесь еще слишком много неоконченных дел. — Но в бастард и вы ничего не наследуете. — Моя свобода единственное что я имею. — Понятно. Помимо чтения, Иккинг продолжал заниматься тем, что согревало его душу еще в прошлой жизни, — рисованием. Он попросил у слуг немного бумаги, уголь и краски, после чего стал искать уединения в самых тихих уголках замка. Чаще всего его можно было найти в богороще, где среди древних деревьев его почти никто не беспокоил. Там он садился на поросшие мхом корни чардрева и давал волю своим мыслям и рукам. На чистых листах снова и снова возникал знакомый силуэт Ночной Фурии с его мощными крыльями и внимательным взглядом. Иккинг по памяти выводил очертания скалистого острова Олух, который теперь казался лишь прекрасным сном. Он рисовал суровое лицо своего отца, Стоика Обширного, и решительные черты Астрид, чей образ постепенно начинал блекнуть в его памяти. Иногда он пытался изобразить ребят из драконьей арены, хотя с ними он так и не успел по-настоящему подружиться до своего исчезновения. Часто, закончив очередной набросок, он ощущал давящую тяжесть в груди и странное оцепенение. Иккинг отчетливо осознавал, что невыносимо скучает по своему прошлому, несмотря на гостеприимство новой семьи Старков. В такие моменты он мог часами сидеть неподвижно, просто рассматривая угольные линии и тени на бумаге. Рисунки были его единственной связью с миром, который остался где-то далеко за пределами этого края. Однажды, когда Иккинг особенно глубоко погрузился в свои мысли, кто-то внезапно тронул его за плечо. От неожиданности он вздрогнул и резко обернулся, едва не выронив уголь, которым наносил тени. Перед ним стояла Арья, хитро прищурившись и явно довольная тем, что ей удалось подобраться незамеченной. Юноша поспешно прикрыл ладонью лист, на котором только что прорисовывал детали. — Арья, что ты здесь делаешь? — спросил Иккинг, пытаясь унять зачастившее сердце. — Слежу за тобой, — ответила она с таким видом, будто это было самым естественным занятием в мире. — А ты чем это тут занят, что так пугаешься? — Просто рисую, — спокойно ответил он, стараясь не выказывать волнения. — А ты разве не должна сейчас быть у септы Мордейн и заниматься вышиванием вместе с Сансой? Арья пренебрежительно фыркнула и уселась на поваленное дерево рядом с ним. Она поправила свою запыленную одежду и посмотрела в сторону замка, проверяя, нет ли за ней погони. Было очевидно, что уроки рукоделия снова закончились для неё досрочно. — Я сбежала, — призналась она без тени раскаяния. — Не хочу я заниматься всеми этими девичьими делами, это невыносимо скучно. Иккинг понимающе усмехнулся, вспомнив, как сам когда-то пытался избежать традиционных обязанностей на Олухе. Он почувствовал некое родство с этой непоседливой девочкой, которая не желала вписываться в рамки, установленные обществом. Ему тоже всегда было тесно в тех ролях, которые ему навязывали окружающие. — Понимаю тебя, — мягко сказал он. — Наверное, тебе и правда скучно сидеть на одном месте с иголкой в руках. Девочка наклонилась ближе к его коленям и попыталась рассмотреть рисунки, выглядывающие из-под его руки. Иккинг не успел вовремя спрятать листы, и её острый взгляд мгновенно зацепился за необычные образы. На бумаге были изображены вещи, которые редко можно было встретить в библиотечных книгах Винтерфелла. — Ты очень красиво рисуешь, Джон, — искренне восхитилась Арья, рассматривая четкие линии. — А можешь нарисовать волков? Наших, лютоволков? — Конечно, могу, — ответил Иккинг, расслабившись. — Если захочешь, я обязательно нарисую для тебя целую стаю. Внезапно Арья проявила ловкость и, прежде чем он успел среагировать, выхватила нижние листы из стопки. Она подняла их повыше к свету, внимательно изучая содержимое. На одном из набросков была изображена девушка с волевым лицом, а рядом с ней — странное существо с мощными крыльями и гладкой чешуей. — А кто эта девушка? И что это за животное такое? — спросила она, подозрительно прищурившись. Иккинг потянулся к рисунку, чувствуя, как краснеют уши от неловкости. Ему было трудно объяснить происхождение этих образов, не вдаваясь в подробности, которые могли бы счесть безумием. Он старался говорить будничным тоном, чтобы не подогревать её любопытство еще сильнее. — Это дракон и просто знакомая девушка из... из моих снов, — уклончиво ответил он. — Верни, пожалуйста, Арья, это личное. Девочка хитро улыбнулась и отбежала на пару шагов, продолжая рассматривать портрет Астрид. В её глазах зажглись озорные огоньки, и она явно решила подразнить брата. Для неё это было отличной возможностью отвлечься от собственных проблем. — О, кажется, наш влюблённый братишка по кому-то скучает, — нараспев произнесла она. — Как её зовут? Она из местных или ты видел её в городе? Иккинг нахмурился, и в его голосе прозвучали серьезные нотки, которые заставили Арью остановиться. Он понимал, что если эти рисунки попадутся на глаза леди Кейтилин или лорду Эддарду, вопросов будет гораздо больше. Ему нужно было во что бы то ни стало сохранить свои тайны в секрете. — Арья, пожалуйста, верни рисунок и пообещай, что никому об этом не расскажешь, — твердо попросил он. — Это очень важно для меня. Она несколько секунд внимательно смотрела на него, оценивая серьезность его просьбы. Заметив настоящую тревогу в его глазах, Арья перестала улыбаться и протянула лист обратно. Она умела хранить секреты и знала цену доверию, особенно когда дело касалось их маленьких побегов от реальности. — Хорошо, я буду молчать, — согласилась она, кивнув. — Но только при одном условии: ты должен нарисовать меня. И чтобы я была с мечом, а не с пяльцами! Иккинг с облегчением вздохнул и спрятал рисунок в сумку, застегивая кожаный ремешок. Он посмотрел на сестру и улыбнулся, понимая, что такая сделка его вполне устраивает. Нарисовать Арью было гораздо проще, чем объяснять, откуда он знает анатомию драконов. — Договорились, — подтвердил он, окончательно успокоившись. Арья довольно улыбнулась и уселась поудобнее, внимательно наблюдая за тем, как брат переворачивает испорченный лист и начинает делать новый набросок. Иккинг чувствовал её живой интерес и тепло, исходящее от этой маленькой, но решительной девочки. В этот момент он осознал, что, несмотря на грызущую тоску по прошлому и Беззубику, в его новой жизни тоже начинают появляться по-настоящему светлые моменты. Одиночество, которое преследовало его с момента пробуждения в чужом теле, понемногу отступало перед искренностью сестры. Для Иккинга именно Арья стала самым близким и понятным человеком во всем Винтерфелле. В этом мире она приходилась ему младшей сестрой, и юноша на удивление легко принял эту родственную связь. Арья никогда не смотрела на него свысока, как это порой делали взрослые или Санса, и её совершенно не волновал его статус бастарда. Для неё он был просто братом, союзником в её маленьких бунтах против замковых правил и скучных традиций. — Знаешь, Арья, мне кажется, что мы с тобой очень похожи, — негромко произнес Иккинг, набрасывая контур её лица. — Конечно, похожи, — тут же отозвалась она, болтая ногами. — Мы оба пошли в отца, это все в замке говорят. У нас лица Старков, не то что у Робба или Сансы с их рыжими волосами Талли. — Я имею в виду не только внешность, — поправил её Иккинг, на мгновение отрываясь от бумаги. — Дело в чем-то другом, более глубоком. Мы оба не слишком вписываемся в этот мир и его ожидания от нас. Арья замолчала, обдумывая его слова, и её взгляд стал непривычно серьезным для ребенка. Она понимала, о чем он говорит: о нежелании подчиняться чужой воле и о стремлении найти свой собственный путь. Девочка подалась вперед, словно собиралась поделиться какой-то важной тайной, известной только им двоим. Иккинг заметил, как в её глазах мелькнуло понимание, связывающее их крепче любой крови. — И знаешь, что еще? — спросила она, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Мы оба левши. Я видела, как ты сегодня тренировался и как сейчас держишь уголь. — Правда? — удивился Иккинг, хотя сам уже начал это замечать. — Да, а еще мы оба одинаково прикусываем губу, когда о чем-то сильно задумываемся, — добавила она с торжествующей улыбкой. Иккинг невольно усмехнулся, осознав, насколько наблюдательной была его сестра. Он аккуратно вывел линию подбородка на рисунке и посмотрел на Арью с нескрываемой нежностью. Теперь он понимал, почему именно с ней ему было так легко найти общий язык с первой минуты их общения. — Ты права, Арья, — подтвердил он, возвращаясь к работе. — Мы же с тобой брат и сестра. Совсем не удивительно, что у нас есть общие привычки и черты. Иккинг и Арья стали проводить вместе почти всё свободное время, находя в этом общении спасение от замковой рутины. Иногда они неспешно гуляли по заснеженному внутреннему двору, а иногда прятались в укромных уголках Винтерфелла, где можно было спокойно поговорить без лишних ушей. Арья оказалась незаменимым союзником: она всегда знала, в каком настроении пребывает леди Кейтилин, и могла вовремя предупредить о возможных неприятностях. Кроме того, она была в курсе всех слухов, циркулирующих среди слуг, и охотно делилась этими новостями с братом. Взамен Иккинг стал для неё внимательным слушателем, которого ей так не хватало среди вечно поучающих взрослых. Он терпеливо выслушивал её жалобы на уроки этикета и искренне поддерживал её в упрямом желании быть самой собой, а не «настоящей леди». Иккинг не пытался её переделать, и это доверие скрепляло их дружбу сильнее любых кровных уз. Арья чувствовала, что брат понимает её внутренний протест против установленных правил. Девочка нередко поддразнивала его, стараясь расшевелить, когда видела, что он слишком глубоко уходит в свои мысли. — Ты сегодня слишком серьёзный, Джон, — говорила она, нарочно коверкая его имя или придумывая нелепые прозвища вроде «Лорд Хмурый Лик». Сначала он по привычке хмурился, пытаясь сохранить достоинство старшего, но вскоре неизменно сдавался и начинал улыбаться. Ему нравилось, что рядом с сестрой можно было сбросить маску и позволить себе быть проще, не опасаясь осуждения. Живой и искренний смех Арьи заставлял его забыть о былых тревогах, и в такие моменты суровый замок казался ему более родным и уютным. Во время обедов в главном чертоге они старались сесть рядом, если это позволяло распределение мест за столом. Пока взрослые обсуждали государственные дела или предстоящую зиму, Арья могла тихо толкнуть его локтем под столом или шепнуть какую-нибудь забавную колкость. После трапезы они, как правило, вместе уходили во двор к конюшням или просто бродили по длинным коридорам, обсуждая всё на свете. Эти разговоры были простыми, но в них было столько искренности, сколько Иккинг не находил больше ни в ком другом. Для Иккинга дружба с Арьей стала неожиданным и самым ценным подарком в его новой жизни. Он получил не просто родственницу по документам, а человека, которому мог доверять без малейшей опаски. Арья стала для него настоящей опорой в те первые недели, когда окружающий мир всё еще казался ему враждебным и чужим. Постепенно он начал осознавать, что привязывается к ней всё сильнее, и теперь его пребывание в Винтерфелле обрело новый, понятный смысл. Отношения с остальными детьми Старков складывались по-разному, но в целом оставались теплыми и стабильными. Робб, как старший сын и законный наследник Севера, держался очень уверенно, и это чувствовалось в каждом его поступке. Несмотря на юный возраст, он часто вел себя слишком серьезно, осознавая груз будущей ответственности. Они с Иккингом постоянно тренировались на мечах и вместе выезжали на конные прогулки в окрестностях замка. Робб часто советовался с ним по разным вопросам, обращаясь как к равному, что Иккинг очень ценил. В этой новой жизни слово «брат» быстро обрело для юноши настоящий вес, и он искренне старался не подводить Робба. Между ними установились доверительные отношения: они могли часами обсуждать дела замка или просто шутить, отдыхая после тренировок. Иккинг чувствовал, что Робб видит в нем не просто тень отца, а надежного соратника. Такая поддержка помогала ему быстрее освоиться в суровых реалиях Винтерфелла. Совместное времяпрепровождение укрепляло их связь, делая их настоящей опорой друг для друга. С Браном общение строилось на ином уровне, оно было более мягким и спокойным. Мальчик отличался природным любопытством и постоянно засыпал Иккинга вопросами о прочитанных в библиотеке книгах. Иккинг охотно делился с ним знаниями, пересказывая легенды о далеких землях за Узким морем. Он осторожно упоминал о своем желании когда-нибудь посетить те края, когда станет старше и опытнее. Брану нравились эти истории, и он часто просил рассказать что-нибудь еще более необычное. Иногда они вместе поднимались на высокие стены Винтерфелла, откуда открывался вид на многие мили вокруг. Бран с воодушевлением рассказывал о своей мечте стать рыцарем Королевской гвардии и служить в Королевской Гавани. Иккинг никогда не спорил с ним, понимая важность детских мечтаний, и просто поддерживал брата в его начинаниях. Чтобы помочь Брану приблизиться к цели, он иногда давал ему уроки фехтования, терпеливо поправляя стойку мальчика. Их совместные упражнения на мечах во дворе замка стали доброй традицией. С самым младшим, Риконом, всё было гораздо проще, так как мальчик больше бегал и играл, чем вел серьезные беседы. Он обладал неуемной энергией и мог внезапно возникнуть рядом с Иккингом, выкрикнуть что-то невнятное и тут же исчезнуть. Иккинг относился к нему с терпеливым спокойствием, позволяя ребенку чувствовать себя в полной безопасности. Часто он катал Рикона на плечах, бегая по двору под звонкий смех мальчика. Эти нехитрые игры помогали Иккингу ненадолго отвлечься от собственных проблем и почувствовать себя частью семьи. С Сансой же отношения оставались наиболее сдержанными и формальными среди всех детей. Она всегда вела себя подчеркнуто вежливо, но при этом сохраняла заметную дистанцию. В её манерах отчетливо прослеживалось влияние леди Кейтилин и стремление во всем соответствовать образу благородной леди. Иккинг никогда не пытался навязать ей свое общество, предпочитая отвечать спокойно и уважительно. Он прекрасно понимал, что в её глазах он остается лишь бастардом отца, и эта социальная пропасть его вполне устраивала. — Добрый день, Санса, — обычно коротко приветствовал он её при встрече в коридоре. — Добрый день, Джон, — отвечала она, слегка склонив голову, и проходила мимо, шурша юбками. На самом деле Иккингу было совершенно безразлично, что она о нем думает или как к нему относится. У него не было желания завоевывать её расположение или доказывать ей свою значимость. Ему хватало общения с остальными братьями и Арьей, а холодная вежливость Сансы его никак не задевала. Он просто принимал её такой, какая она есть, не требуя от неё ни тепла, ни понимания. А вот с леди Кейтилин отношения оставались стабильно напряжёнными. Она всегда была подчеркнуто вежлива, но за этой вежливостью скрывался ледяной холод, который чувствовался даже в самых простых и будничных фразах. За общим столом она практически никогда не обращалась к нему напрямую, предпочитая игнорировать его присутствие. Если же ей всё-таки приходилось говорить с ним, её слова были короткими, сухими и касались только дела. Особенно часто от неё доставалось Арье, и Иккинг нередко попадал под горячую руку вместе с сестрой, получая строгие замечания за малейшие нарушения этикета. Иккинг не питал иллюзий и даже не пытался добиться её расположения или как-то загладить несуществующую вину. Он держался максимально спокойно и уважительно, стараясь лишний раз не попадаться ей на глаза и не вступать в бессмысленные споры. Юноша никогда не позволял себе дерзостей в её адрес, понимая, что его статус в этом доме и так висит на волоске. Такая тактика была единственно верной: он просто выполнял свои обязанности и не давал явных поводов для открытого конфликта. Иногда, во время трапезы или случайной встречи в коридоре, он ловил на себе её пристальный взгляд. В этом взгляде смешивались настороженность, холодная оценка и едва скрываемое презрение, от которого становилось неуютно. — Что же я такого сделал, чтобы заслужить подобную ненависть? — часто задавался он вопросом в такие минуты. Он чувствовал, что виноват перед этой женщиной уже самим фактом своего существования, и это знание ложилось на плечи тяжелым грузом. В такие моменты Иккинг невольно вспоминал свою прежнюю жизнь на Олухе и то, как соплеменники относились к нему до того, как он подружился с Беззубиком. Разница была лишь в том, что здесь он не собирался ничего доказывать окружающим с помощью силы или героических поступков. Он просто жил, день за днем привыкая к новой роли и стараясь быть полезным замку настолько, насколько это было возможно. Со временем гнетущее напряжение в присутствии леди Старк не исчезло, но стало для него чем-то привычным и менее острым. С лордом Эддардом всё обстояло совершенно иначе: Нед был человеком сдержанным, но глубоко справедливым. Его отношение к Иккингу оставалось ровным и стабильным, без резких перепадов настроения или холодности. Он не проявлял к сыну чрезмерной нежности, но при этом никогда не отстранялся от него в трудные моменты. Его забота была умеренной и проявлялась скорее в поступках, чем в красивых речах. Они разговаривали довольно редко, и эти беседы всегда были короткими, но наполненными смыслом. — Ты как, Джон? Как твоё самочувствие сегодня? — однажды спросил Нед, остановив его в коридоре и внимательно заглянув в глаза. Иккинг в тот момент как раз думал о Беззубике и о том, как сильно ему не хватает верного друга в этом суровом мире. На мгновение его взгляд затуманился, но он быстро взял себя в руки, не желая показывать слабость перед отцом. Он понимал, что Эддард не поймет его тоски по черному дракону, оставшемуся в другой реальности. — Со мной всё хорошо, отец, — спокойно ответил Иккинг, слегка моргнув. — Просто пыль попала в глаза, пока я был в конюшне. — Хорошо, — коротко отозвался Нед, кивнув своим мыслям, и пошел дальше по своим делам. Лорд Старк больше ничего не добавил, но этого краткого обмена фразами было достаточно, чтобы оба почувствовали молчаливое понимание. Между ними не было нужды в долгих объяснениях или лишних словах, так как их связывало некое негласное доверие. Часто Иккинга не покидало гнетущее ощущение, что в официальной истории его рождения что-то катастрофически не сходится. Лорд Эддард всегда относился к нему ровно и подчеркнуто честно, однако между ними никогда не было того естественного родительского тепла, которое Иккинг наблюдал в отношениях Неда с Роббом и другими детьми. Это была не холодность, а скорее некая дистанция, продиктованная тяжелой тайной или глубокой печалью. Юноша начал по крупицам восстанавливать в памяти всё, что ему удалось прочесть или услышать о Восстании Роберта Баратеона. В его голове всплывали ключевые имена и трагические события тех лет: похищение Лианны Старк, гибель принца Рейгара на Трезубце и окончательное падение династии Таргариенов. Когда он сопоставил свой возраст с годом окончания войны, совпадение оказалось пугающе точным. Если верить старым преданиям и слухам, леди Лианна умерла в Башне Радости, которую по непонятной причине охраняли трое лучших рыцарей Королевской гвардии, оставленных там самим Рейгаром. Иккинг старался не делать поспешных выводов, понимая, насколько тонка эта лед, но настойчивая мысль с каждым днем становилась всё сильнее. Нед Старк никогда не заводил разговоров о матери Джона, а сам Иккинг, опасаясь разрушить хрупкое равновесие, ни разу не решался спросить его об этом напрямую. Лорд Винтерфелла был человеком исключительной чести, и признание бастарда могло быть продиктовано не мимолетной слабостью, а высшим проявлением благородства. Постепенно, сопоставляя факты и недомолвки, он пришел к выводу, который одновременно насторожил и не на шутку напугал его. Настоящими родителями Джона Сноу могли быть принц Рейгар Таргариен и Лианна Старк. Такое предположение объясняло и странную охрану у башни, и внезапное возвращение Неда с младенцем на руках. Если эта догадка верна, то он не просто бастард Севера, а последний отпрыск свергнутой королевской династии. Эта мысль была смертельно опасной, и Иккинг прекрасно осознавал, что делиться ею нельзя абсолютно ни с кем, даже с Арьей. В мире, где за одно имя Таргариенов могли лишить жизни, подобное знание становилось непосильным бременем. Он не испытывал ни гордости, ни радости от своего возможного «высокого» происхождения. Напротив, это открытие лишь добавило ему тревоги, заставляя чувствовать себя еще более чужим в этом замке, где каждый кирпич хранил секреты прошлого. Внутри у Иккинга всё чаще поселялась щемящая пустота. По вечерам, когда суета в Винтерфелле утихала и замок погружался в сонную тишину, мысли о прошлой жизни становились особенно отчетливыми. Он до боли в груди скучал по отцу — по его громовому суровому голосу и той тяжелой, мозолистой руке, которую Стоик иногда клал на его худое плечо. Ему не хватало Плеваки с его обезоруживающей прямотой, грубоватыми шутками и вечным грохотом в кузнице. Но сильнее всего, до дрожи в руках, он тосковал по Беззубику. Иногда в полумраке коридоров ему чудилось, что он вот-вот услышит знакомый гортанный рев или почувствует требовательный толчок мордой в плечо. Он закрывал глаза и мгновенно переносился на Олух: видел бескрайнее море, чувствовал запах соли, перемешанный с едким дымом кузнечных горнов. Там мир был грубым, шумным и опасным, но он был по-настоящему родным. Здесь же, в Вестеросе, всё было устроено иначе, и эта инаковость постоянно напоминала ему о его одиночестве. Иккинг прекрасно осознавал, что пути назад не существует и новая реальность требует от него предельной сосредоточенности. Однако память о прошлом не желала угасать, и, честно говоря, он сам не хотел, чтобы она исчезла. Именно эти воспоминания служили ему якорем, не давая окончательно раствориться в личности Джона Сноу. Память о полетах над океаном напоминала ему, кем он был на самом деле, даже если теперь ему приходилось носить тяжелые меховые плащи и скрывать свою суть. Со временем размеренный и предсказуемый уклад замковой жизни начал ему всерьез надоедать. Бесконечное чтение пыльных книг, однообразные светские беседы в главном чертоге и вечный шум суетливых слуг — всё это стало утомлять и давить на него. Даже величественное спокойствие Винтерфелла порой казалось ему тесной клеткой, из которой хотелось вырваться на волю. К тому же он постоянно ощущал на себе холодные взгляды леди Кейтилин, чье скрытое презрение со временем стало для него просто тошнотворным. Отдельной бытовой неприятностью, к которой Иккинг никак не мог привыкнуть, стала вода. В Винтерфелле не было тех кристально чистых и холодных горных родников, к которым он привык на своем острове. Обитатели замка, от простых стражников до лордов, предпочитали утолять жажду элем, который Иккинг терпеть не мог из-за его специфического вкуса. Чтобы не пить сомнительную воду из замковых колодцев в чистом виде, он часто сам кипятил её в небольшом котелке, внимательно следя за процессом. Слуги и даже некоторые гвардейцы смотрели на эти странные манипуляции с явным недоумением, считая это очередной причудой бастарда после ранения. Иккинг не обращал на их шепотки никакого внимания, продолжая следить за гигиеной своего питья. Чтобы окончательно избавиться от давящего чувства однообразия, Иккинг решил вернуться к ремеслу, которое было основой его жизни на Олухе. Он начал проводить всё больше времени в замковой кузнице, надеясь найти в привычном труде былое спокойствие. Миккен, опытный и суровый кузнец Винтерфелла, поначалу отнёсся к этой затее с явным подозрением и настороженностью. Он никак не ожидал увидеть признанного бастарда лорда Старка среди наковален, сажи и раскалённого угля. — Вы уверены, что действительно хотите работать здесь, Джон Сноу? — спросил Миккен, внимательно изучая худощавую фигуру юноши. — Кузница — это не место для праздных развлечений или скучающих лордов. Здесь постоянно жарко, грязно, а работа по-настоящему тяжёлая и изматывающая. — Я прекрасно это знаю, — спокойно и уверенно ответил Иккинг, не отводя взгляда. —И я уверяю вас, что смогу быть полезен. Кузнец некоторое время молча оценивал его решительный настрой и серьёзность в голосе. В конце концов, Миккен коротко кивнул и позволил юноше остаться, выделив ему место у горна. Первое время Иккинг беспрекословно выполнял самые простые и грязные поручения: носил тяжёлые корзины с углем, без устали раздувал меха и помогал удерживать массивные заготовки. Однако вскоре мастер заметил, что его новый помощник не просто имитирует деятельность, а действительно глубоко понимает процесс и мастерски обращается с инструментами. Работа с металлом давала Иккингу то, чего ему так остро не хватало в стенах замка — ощущение реального, осязаемого результата. Металл послушно поддавался усилиям, огонь требовал постоянной концентрации, а любая допущенная ошибка была видна немедленно. Приятная усталость в мышцах, въевшийся запах дыма и живое тепло печи возвращали ему чувство контроля над собственной судьбой. В эти часы он не думал о холодном презрении леди Кейтилин или о двусмысленности своего нынешнего положения в Вестеросе. Тем не менее его странный выбор профессии вызвал немалое удивление среди обитателей Винтерфелла. Робб однажды зашёл в кузницу и с явным недоумением посмотрел на брата, который в это время возился с раскалённой полосой стали. — Ты это серьёзно? Решил заделаться подмастерьем у Миккена? — спросил Робб, перекрывая шум пламени. — Я просто работаю, — ответил Иккинг, даже не оборачиваясь и продолжая методично простукивать заготовку. — Поверь, умение создавать вещи своими руками иногда полезнее, чем умение ими только пользоваться. Леди Кейтилин отнеслась к этому занятию с привычной холодностью, хотя в открытую свои претензии не высказывала. Для неё подобное поведение бастарда выглядело неуместным и лишь подтверждало его «низкую» природу. Сам лорд Эддард Старк наблюдал за увлечением сына молча, никак не комментируя ситуацию, но и не накладывая запретов. Иккингу же было совершенно всё равно, что шепчут за его спиной, ведь ритмичный стук молота действовал на него лучше любых лекарств. Арья частенько прибегала в кузницу и часами наблюдала за тем, как брат уверенно держит тяжелые клещи. Она могла долго сидеть на бочке с углём, засыпая его вопросами о свойствах стали или о том, как закаливать клинки. — Почему ты выбрал именно это место, Джон? Тут же дышать нечем от гари. — спрашивала она, вытирая испачканный нос. — Потому что мне здесь нравиться, Арья, — отвечал Иккинг с легкой улыбкой. — Здесь я чувствую себя на своём месте. Теон Грейджой, верный своей привычке, иногда позволял себе язвительные насмешки в адрес работающего юноши. Он любил заходить в кузницу с высокомерным видом, отпуская колкости по поводу социального статуса Иккинга. — Бастард Старков решил ковать мечи вместо того, чтобы ими махать? — проговорил Теон с кривой усмешкой. — Наверное, это предел твоих мечтаний — копаться в золе? Однажды терпение Иккинга лопнуло, и он решил ответить нахалу в его же манере. Он отложил молот и посмотрел Теону прямо в глаза, сохраняя при этом ледяное спокойствие. — Если однажды я перестану ковать, тебе придётся драться в поле обыкновенной палкой, — негромко произнес он. — А железнорождённый, воюющий суком дерева — это, пожалуй, самое жалкое зрелище на свете. Хотя нет, я ошибся. Можно еще вспомнить твоего отца во время его провального восстания. Несколько гвардейцев, стоявших неподалеку, не сдержали смешков, и лицо Теона мгновенно потемнело от ярости. Он явно хотел ответить более жёстко или даже спровоцировать драку, но в последний момент сдержал свой порыв. После недавнего строгого выговора от лорда Эддарда он не стремился создавать себе новые проблемы. С того дня Грейджой стал гораздо реже заглядывать в кузницу и почти перестал задевать Иккинга своими комментариями. Хотя в целом Иккинг чувствовал себя в Винтерфелле достаточно спокойно, его жизнь нельзя было назвать полностью беззаботной. Бран и Рикон постоянно искали его общества, вовлекая в свои повседневные забавы. Они часто играли во внутреннем дворе, бегали по массивным крепостным стенам или упражнялись в стрельбе из лука. Иккинг стрелял неплохо, однако классический длинный лук никогда не вызывал у него восторга. Он всегда предпочитал арбалеты, ценя их точность и механическую сложность. Со временем Иккинг решил изготовить оружие, которое бы идеально ему подходило. В свободные часы он пропадал в кузнице, конструируя новый арбалет и тщательно подгоняя ложе под собственную руку. В итоге у него получился компактный, но мощный механизм с мягким спуском, из которого он бил по мишеням значительно увереннее, чем любой из гвардейцев. Миккен только качал головой, разглядывая необычные крепления и рычаги, которые юноша добавил в конструкцию. Робб почти ежедневно звал его на тренировочный плац для спаррингов на мечах. Иккинг не избегал этих занятий полностью, чтобы не вызывать лишних вопросов, но всё же чаще выступал в роли наблюдателя. Его разум занимали более глобальные вещи: устройство осадных машин, логистика размещения войск и фортификация укреплений. В своей комнате он даже соорудил небольшую мастерскую, где делал макеты катапульт и чертил планы обороны замка. Он считал, что инженерная мысль и стратегия гораздо важнее в настоящей войне, чем простое умение размахивать клинком. По вечерам они с Роббом часто засиживались над картами Севера, разыгрывая воображаемые сражения. Робб расставлял резные фигурки войск, следуя канонам честного боя, в то время как Иккинг предлагал нестандартные ходы. Он придумывал сложные ловушки, обманные маневры и фланговые обходы, используя особенности ландшафта. В этих тактических дуэлях Иккинг нередко одерживал победу, заставляя старшего брата всерьез задумываться над своими ошибками. Однажды Робб отложил фишки в сторону и внимательно посмотрел на брата, его лицо в свете свечей выглядело необычайно серьезным. — Знаешь, Джон, если я когда-нибудь стану лордом Севера, ты будешь моим первым помощником, — твердо произнес он. — Я стану лордом Винтерфелла, а тебя назначу Маршалом Севера. Я дам тебе собственные земли и титул, чтобы ты мог основать свою ветвь дома Старков. Иккинг замолчал, чувствуя, как к горлу подкатил ком искренней благодарности. Для него, бывшего изгоя с далекого Олуха, такие слова признания имели особый, почти сакральный вес. Ему было непривычно, что кто-то видит в нем не обузу, а опору и ценного союзника. — Не вздумай только сделать меня королем, — попытался отшутиться Иккинг, чтобы скрыть нахлынувшие чувства. Робб громко рассмеялся, оценив шутку, однако позже этот разговор, по-видимому, дошел до ушей леди Кейтилин через случайных слуг. После этого случая её взгляды, бросаемые на бастарда во время обедов, стали еще более жестокими и подозрительными. Она явно не одобряла того влияния, которое Джон оказывал на наследника, и опасалась его растущих амбиций. Иккинг прекрасно понимал причину её гнева, но старался не придавать этому большого значения, сосредоточившись на своих делах. Иккинг часто размышлял о словах, услышанных им от Бога. Ему было обещано возвращение Беззубика, но он совершенно не понимал, когда и каким образом это может произойти в мире, где драконы считались давно вымершими. С момента его появления в Винтерфелле прошло уже немало времени, но никаких признаков скорой встречи не наблюдалось. Иногда его посещали горькие мысли о том, что это обещание было лишь пустым утешением, сказанным в темноте, однако он всё равно продолжал надеяться и ждать. Арья не раз заставала его за работой над рисунками, на которых раз за разом оживал силуэт Ночной Фурии. Она с любопытством разглядывала листы, пытаясь понять, почему брат уделяет столько внимания существу, которого никто никогда не видел. — Почему ты всё время рисуешь этих драконов? — спрашивала она, переводя взгляд с бумаги на Иккинга. — Наш герб — лютоволк. Почему бы тебе не рисовать их? — Драконы мне кажутся интереснее, — спокойно отвечал он, не отрываясь от проработки чешуи на эскизе. — Волков вокруг и так предостаточно, Арья. А драконы... они исчезли, остались лишь в легендах, и мне хочется сохранить их хотя бы на бумаге. Арья лишь пожимала плечами и больше не настаивала, принимая его увлечение как очередную странность «нового» Джона. Стоит отметить, что художественный талант Иккинга быстро стал известен во всем замке, и его рисунки многим пришлись по душе. Некоторые слуги, набравшись смелости, даже просили его нарисовать их портреты или какие-нибудь простые пейзажи. Он никогда не отказывал и охотно рисовал, находя в этом нехитром занятии способ стать чуть ближе к обитателям Винтерфелла. Самым неожиданным для Иккинга стало изменение в поведении Сансы, с которой у него до этого момента практически не было точек соприкосновения. Она всегда держалась подчеркнуто сдержанно и холодно, словно была миниатюрной версией леди Кейтилин, и всячески подчеркивала дистанцию между ними. Однако однажды, проходя по галерее, он заметил её в уединенном уголке: Санса сидела с листом бумаги и пыталась сделать набросок. Её линии были прерывистыми и неуверенными, а по поджатым губам и хмурому взгляду было ясно, что результат её крайне разочаровывает. — Привет, Санса. Хочешь, я покажу тебе несколько приемов, как лучше держать кисть и накладывать тени? — миролюбиво спросил Иккинг, остановившись неподалеку. Санса вздрогнула и мгновенно выпрямилась, явно не ожидав, что за её неудачами кто-то наблюдает. Она быстро прикрыла свой рисунок краем рукава, стараясь сохранить привычную маску высокомерия, хотя в её глазах на мгновение мелькнуло смущение. — Мне не нужны уроки от бастарда, — ответила она ровным, лишенным эмоций голосом, стараясь смотреть куда-то в сторону. Эти слова не задели Иккинга так больно, как это могло бы случиться с настоящим Джоном Сноу. Он лишь понимающе кивнул, не видя смысла обижаться на девочку, которая просто следовала правилам, вбитым ей в голову матерью. — Как скажешь, Санса, — спокойно ответил он и, не дожидаясь продолжения разговора, пошел дальше по своим делам. Изучая историю Вестероса, Иккинг постепенно осознал, что драконы здесь когда-то были не просто сказочными существами, а реальной и грозной силой. Ими безраздельно владела старая королевская династия Таргариенов, чье трехвековое правление завершилось в пламени восстания Роберта Баратеона. Эддард Старк, Роберт Баратеон, Джон Аррен и Хостер Талли объединились, чтобы свергнуть Безумного Короля и положить конец эпохе Дракона. Иккинг вчитывался в описание этих событий с особым вниманием, пытаясь сквозь строки летописей разглядеть правду о собственном происхождении. Чем глубже он погружался в хроники дома Таргариенов, тем больше в нем нарастало чувство глубокого внутреннего противоречия. Единственным, что по-настоящему вызывало в нем трепет, были сами драконы, однако всё остальное, связанное с этим родом, вызывало лишь резкое отторжение. Древние валирийские традиции, обычаи кровосмешения и фанатичное стремление сохранить «чистоту крови» казались ему противоестественными и пугающими. Когда он наткнулся на записи о том, что Эйгон Завоеватель был женат на обеих своих сестрах, ему стало физически не по себе от осознания того, какие ценности чтил этот род. С трудом преодолевая неприязнь, Иккинг дочитал хроники, охватывающие почти триста лет правления «драконьих владык». Книги были полны описаний безумия, изощренной жестокости и бесконечных внутренних распрей, раздиравших королевскую семью. Многие короли и принцы запомнились летописцам скорее своими пугающими странностями и тиранией, чем мудростью или справедливостью. Конечно, среди них встречались и по-настоящему достойные люди, такие как Бейлор Сломикопьё, но судьба их была трагична: они часто погибали молодыми или становились жертвами чужой глупости. История Эйриона Яркое Пламя, который выпил дикий огонь, надеясь превратиться в дракона, и другие подобные свидетельства лишь укрепляли Иккинга в мысли, что в самой сути этого дома было что-то глубоко сломлено. Он всё чаще думал, что род Таргариенов будто отмечен проклятием: лучшие наследники уходили раньше срока, а власть неизменно доставалась тем, кто приносил стране лишь новые беды и разорение. Юноша с содроганием представлял себе ужасы Танца Драконов, когда представители одной семьи сжигали друг друга в небесах, используя своих крылатых спутников как бездушное оружие. В такие моменты Иккинг невольно думал о Беззубике и ощущал странное облегчение от того, что его верный друг не родился в этом жестоком мире. Он понимал, что в Вестеросе Ночную Фурию наверняка попытались бы превратить в инструмент войны и отправить на смерть ради удовлетворения чужих амбиций. Иккинг пообещал себе, что, если Беззубик когда-нибудь появится в этой реальности, он сделает всё, чтобы защитить его от участи тех несчастных созданий, чьи кости теперь покоились под руинами Драконьего Логова. Читая хроники о драконах, Иккинг обратил внимание на печальную тенденцию: с каждым поколением их число неуклонно сокращалось, а размеры новых особей становились всё меньше. Он не мог отделаться от горького ощущения, что великих ящеров воспринимали исключительно как живое оружие, а не как мыслящих существ. Постоянные войны, разрушительные осады и бесконечные междоусобицы Таргариенов истощали род драконов. Юноше казалось в высшей степени странным, что дом, гордо именовавший себя «кровью дракона», так легкомысленно жертвовал этими созданиями в угоду своим амбициям. Это наблюдение окончательно лишило его всякой симпатии к павшей династии, хотя сами драконы по-прежнему вызывали у него глубокое уважение и щемящую тоску по Беззубику. Последним правителем из этого рода был Эйрис Второй, оставшийся в истории под прозвищем Безумный Король. Изучая летописи, Иккинг пришел к выводу, что причины для свержения монарха были более чем вескими. По приказу Эйриса в Королевской Гавани были жестоко и без всякого подобия справедливого суда казнены отец и старший брат лорда Эддарда Старка. Эта кровавая расправа стала той самой искрой, которая превратила недовольство лордов в полномасштабный пожар войны. Ситуацию окончательно подорвало известие о том, что принц Рейгар Таргариен похитил Лианну Старк, которая на тот момент уже была обещана в жены Роберту Баратеону. Закрыв тяжелый том, Иккинг надолго погрузился в раздумья, пытаясь осознать масштаб трагедии. Он живо представлял себе гнетущую атмосферу Красного Замка тех лет — время, когда в залах правили страх, беззаконие и прогрессирующее безумие монарха. В какой-то момент тяжесть этих мыслей стала невыносимой, и он, не говоря ни слова домочадцам, решил спуститься в крипту Винтерфелла. Под сводами подземелья царила абсолютная тишина, а воздух был пропитан холодом, запахом древнего камня и вековой пыли. Среди множества гробниц он отыскал статую леди Лианны Старк и медленно опустился на пол рядом с ней. Он долго и пристально всматривался в застывшие каменные черты лица женщины, которая, как он теперь подозревал, дала ему жизнь. Ему отчаянно хотелось найти в этом изваянии хоть какие-то ответы на терзавшие его вопросы о долге, чести и любви. В полумраке крипты лицо Лианны казалось живым, но камень оставался безмолвным. — Мама... ты... любила меня? — едва слышно прошептал Иккинг в пустоту. Мысль о том, что он может быть сыном Лианны Старк, окончательно завладела разумом Иккинга, не давая ему покоя ни днем, ни ночью. С каждым днем он всё больше убеждался, что не является биологическим сыном Эддарда Старка. Будь это правдой, добродушный и помешанный на чести Нед давно бы нашел способ узаконить его или, по крайней мере, относился бы к нему без этой странной, скорбной дистанции. Старк не был тем человеком, который стал бы годами скрывать правду от собственного ребенка без какой-то по-настоящему веской и опасной причины. Слухи, гулявшие по замку, часто связывали имя Джона с леди Эшарой Дейн, но Иккинг, привыкший к точности расчетов в кузнице, пытался сопоставить сухие факты. По возрасту он был всего на несколько месяцев младше Робба, а значит, был зачат в самый разгар войны. Юноша не видел логики в официальной версии: лорд Старк в то время постоянно находился в походах по Речным землям, ведя людей в бой. Вариант со случайной связью с крестьянкой Иккинг отметал сразу — характер Неда, его северная закалка и верность долгу совершенно не вязались с подобным легкомыслием. В его голове вырисовывался лишь один логичный, хотя и пугающий вывод: его родителями были леди Лианна Старк и принц Рейгар Таргариен. Иккинг предполагал, что Лианна могла умереть от родильной горячки, хотя лорд Старк всегда обрывал любые расспросы о подробностях её кончины. Особенно странным выглядело присутствие троих рыцарей Королевской гвардии у Башни Радости в самом конце войны. Если бы Лианна была просто пленницей, такая охрана была бы излишней; это решение больше напоминало защиту законного наследника престола. Иногда, закрыв глаза, он пытался представить, что именно чувствовали эти двое в те роковые дни. Был ли их союз побегом по взаимной любви, о которой не знала страна, или же всё это стало результатом трагической ошибки? Мысль о том, что принц Рейгар мог применить к Лианне насилие, вызывала у Иккинга ярое внутреннее неприятие. Больше всего на свете он боялся оказаться плодом принуждения, а не любви. Сидя в ледяной тишине крипты, Иккинг отчетливо понимал, что ответы на эти вопросы способны окончательно изменить его жизнь и лишить его даже той хрупкой безопасности, которую давал Винтерфелл.

***

Прошло около трёх месяцев с тех пор, как Иккинг очнулся в теле Джона Сноу. За это время он окончательно привык к суровым стенам Винтерфелла, его обитателям и размеренному распорядку дня, почти перестав чувствовать себя посторонним. Жизнь текла своим чередом, без резких потрясений и тревог. В один из погожих летних дней, когда солнце припекало совсем по-летнему, Иккинг решил отправиться к опушке Волчьего леса. Ему хотелось сменить обстановку, поохотиться в одиночестве и немного проветрить голову от навязчивых мыслей. Он выехал из ворот замка в середине дня, наслаждаясь тишиной и спокойствием северной природы. Лес встретил его привычным шелестом листвы и прохладой, а ветер едва заметно колыхал верхушки вековых деревьев. Иккинг уже собирался углубиться в чащу, когда заметил, что освещение вокруг стало стремительно меняться. Он остановил коня и поднял голову к небу, увидев, как темный диск Луны медленно наползает на край Солнца. На Олухе подобные явления называли солнечным затмением, и случались они крайне редко, предвещая великие перемены. Иккинг замер в седле, наблюдая, как ясный день на глазах превращается в глубокие сумерки. Птицы в лесу мгновенно смолкли, и всё вокруг погрузилось в неестественную, гнетущую тишину. Когда Солнце почти полностью скрылось, на небе вспыхнуло тонкое, ослепительное огненное кольцо. В этот самый момент юноша заметил странное движение прямо в центре сияющего круга. Оттуда в его сторону на огромной скорости устремился небольшой пылающий объект, оставляя за собой яркий хвост. Сердце Иккинга забилось в бешеном ритме, предчувствуя нечто невероятное. Он резко дернул поводья, уводя коня в сторону и прячась за массивным стволом старого дуба. Животное под ним начало паниковать, чувствуя исходящую с небес угрозу, и юноше пришлось приложить немало усилий, чтобы удержать его на месте. Спустя мгновение раздался глухой, мощный удар, от которого содрогнулась земля под копытами. Что-то тяжелое врезалось в почву совсем неподалеку, подняв в воздух облако пыли и сухой хвои. Конь испуганно взвился на дыбы, но Иккинг быстро успокоил его, ласково поглаживая по шее и нашептывая тихие слова. Когда пыль немного осела, он осторожно спешился, привязал поводья к крепкому суку и направился к месту падения. В лесной почве образовалась небольшая дымящаяся воронка, от которой исходил сильный жар. В самом её центре лежал тёмный камень необычной формы — идеально гладкий, угольно-чёрный, покрытый чешуйчатым узором. Он остановился в нескольких шагах от находки, чувствуя, как руки начинают мелко дрожать. Перед ним, наполовину зарывшись в землю, лежало настоящее драконье яйцо. Иккинг почувствовал, как к горлу подкатил ком, а на глаза навернулись слезы радости и облегчения. — Беззубик… — едва слышно выдохнул он, не веря собственному счастью. Забыв об осторожности, он шагнул в воронку и попытался коснуться темной поверхности. Камень оказался раскаленным, словно только что из горна, и мгновенно обжег его пальцы. Иккинг резко отдернул руку и стиснул зубы от боли, но это лишь подтвердило реальность происходящего. Он смотрел на яйцо, затаив дыхание, и чувствовал, как внутри него пробуждается та самая древняя связь, которую невозможно разорвать. Бог сдержал своё обещание: Беззубик вернулся.