Принцы окраин

ssshhhiiittt! - дворы

Антон

Антон Шастун наблюдает за Арсением Поповым уже четыре дня. И это, мягко говоря, пиздец как скучно. Оказывается, «угроза короне» Булаткина далеко не такой авантюрный и жизнерадостный тип, каким его малевал Егор. Вместо того чтобы «залезать в душу каждому встречному» (прямая и поразительно неточная цитата Егора), парень за всё время ни с кем не проговорил дольше пяти минут. Вместо этого он тихо бродит по школьному двору. Наушники плотно вбиты в уши, темная макушка вечно опущена — он словно изучает землю, траву и бетонные дорожки, мелькающие под подошвами его конверсов. Вот и всё. Это буквально всё, что он делает. Просто ходит с сумкой через плечо, уткнувшись в пол, и слушает музыку. Антон смутно, без особого интереса задается вопросом — что там у него играет? Но любопытство дохнет, не успев родиться. Шастун приходит к очевидному выводу, что там наверняка какое-то дерьмо. Дима Билан или типа того. Короче, хуета точно. Тем не менее, Попов оказался совсем не таким, каким Антон его себе представлял. Этот «Арсений» определенно не похож на человека, который стал бы хвастаться, что его взяли в футбольную команду без отбора. Парень весь состоит из каких-то длинных, тонких конечностей, постоянно перебирает пальцами и вообще спотыкается на ровном месте. И пока Антон наблюдает за ним четвертый день подряд, всматриваясь сквозь сигаретный дым и отбивая ногой ритм очередного трека ssshhhiiittt!, он всё больше недоумевает: что в этом придурке такого, из-за чего Булаткин чувствует себя настолько уязвимым? Впрочем, издалека этого не понять. Поэтому Антон не особо напрягает извилины — он просто стряхивает эту мысль в сторону вместе с пеплом от сигареты. Впрочем, это будет легко. Такая цель? Раз плюнуть. Скорее всего, хватит и недели, учитывая, что парень выглядит покладистым и, скорее всего, стеснительным. Он явно не из тех агрессивно-забитых типов, на которых Антону нужно тратить время и силы. Не из тех, кто выплескивает свою подавленную сексуальность на футбольном поле и бормочет под нос слова, которые боится сказать вслух, прежде чем специально толкнуть тебя плечом — так, что в этом жесте сквозит не только мелкая злоба. Нет, этот Арсений — со своими наушниками, стройными ногами и вечно сжатыми губами — скорее из «невинных». Один из тех наивных мальчиков, которые краснеют по любому поводу, заикаются и застенчиво улыбаются, теребя уголок тетрадного листа. Типичный «милый парень», каких Антон уже сотни раз безжалостно пускал в расход по приказу Егора. Просто от скуки. Просто потому, что он, в сущности, отвратительный и мерзкий человек. Иногда ему, конечно, бывает херово от самого себя. Втихаря, где-то глубоко внутри. Ему не в западло укатать очередного агрессивного придурка: переспать с ним в учительской и «случайно» спалиться, или слить в сеть позорное видео с его минетом, снятое на сраный айфон. Ему плевать на то, что он рушит жизнь какому-нибудь очередному футболисту, который и так принес в этот мир только дерьмо. Но совесть всё-таки подает голос, когда нужно растоптать надежды тех, чье сердце еще… не так запятнано. Ему тошно смотреть на свое отражение в зеркале после того, как он ломает дух того, кто вообще не должен был знать, что такое «быть сломленным». Но… Антон — кусок дерьма, понимаете? Факты есть факты. Так уж вышло. Не все рождаются «хорошими». Мир полон разных людей, с разным уровнем гнили внутри, и Антон, так уж вышло, находится где-то в самом низу этого списка. Он не добрый, не смелый и не собирается никого спасать, кроме себя самого. В каждой сказке должен быть злодей — это жизнь. Так было всегда. Антон всегда был жестче, резче других. Премию «Человек года» ему точно не дадут. И его это не особо парит, потому что ему плевать на всех этих сверстников с их тривиальными жизнями. Он не такой, как они. Вот в чем прикол. Они все, сука, одинаковые. Со своими деньгами, гонором, наглостью и шаблонными фразами, которые вылетают из их ртов и тут же растворяются в воздухе. Под копирку. Наверное, он всегда был немного угрюмым, всегда — не таким, как все. Скорее всего, потому что в детстве почти всё время проводил с Майей. Хотя он не помнил, чтобы хоть раз в жизни называл её «мамой». Зачем называть человека как-то иначе, если у него есть имя? Странные, блять, у людей обычаи. Когда он был совсем мелким, отец свалил, оставив их с Майей и Викой на произвол судьбы: ни следа, ни денег, ни воспоминаний. Так что они выживали как могли. В те «чудесные» первые годы детства они постоянно были в движении. Мать бесконечно меняла работу, города мелькали один за другим. Она всегда вдалбливала Антону и его сестре, что «дом там, где сердце», а сердце — штука непостоянная, оно всегда в пути. Так они и кочевали втроем. Повидали кучу народа, влипали в разные истории, но Антон был совсем маленьким, так что для него это было просто игрой. Обычное дело: менять квартиры каждые пару месяцев и смотреть на разные куски неба. Разные няни, разные друзья, разные временные «папаши». Разные запахи, разный ворс ковров, разная облупившаяся краска в бесконечных коридорах. Всё просто. Оглядываясь назад… наверное, из-за того, что они так долго были только своей тесной компанией, Антон всегда воспринимал её скорее как подругу, чем как мать. В каком-то смысле они с Майей были компаньонами, а не семьей. Это странно, трудно подобрать слова. Но суть в том, что он всегда относился к ней тепло, несмотря на полное отсутствие какого-либо воспитания. Да, она часто бросала их с Викой одних, была легкомысленной и, пожалуй, слишком молодой для роли матери, но при этом она оставалась доброй, творческой и свободной. А Антон рос её маленькой мужской копией. У них даже глаза одинаковые — лучшая черта в его внешности. Спасибо, мамуля. Ему нравился их образ жизни — этот вечный хаос и чехарда городов. Он кайфовал от перемен, от этой непоследовательности. В приключениях он чувствовал себя по-настоящему живым. Антон до сих пор помнит цитату, которую где-то услышал еще в детстве: «Жить — редчайшая вещь в мире. Большинство людей просто существуют». Эти слова стали для него чем-то вроде религии, мантрой, с которой он просыпался и засыпал. Даже тогда он прокручивал их в голове каждый раз, когда приходило время собирать манатки. Он запихивал свои пять футболок и две пары джинсов в рваную фиолетовую сумку с чернильным пятном на дне и чувствовал: они живут, а не просто коптят небо. Они меняли людей, квартиры и воспоминания. И этот вечный побег казался куда важнее, чем попытки заложить паршивый фундамент в паршивом городе среди паршивых людей с одинаковыми рожами и акцентами. Но когда ему стукнуло восемь, всё усложнилось. А точнее — пошло по пизде. Именно тогда Майя встретила Василия. В то время они осели в Воронеже — вполне приличном городе, где из местной школы было проще простого свалить с уроков. Антон обзавелся реальными корешами — пацанами, которые втихаря покупали ему сигареты и вечно угарали. А потом внезапно «кочевая жизнь» закончилась. Они перестали переезжать. Вместо приключений Майя выбрала замужество с этим здоровым лбом, пожарным с громоподобным смехом. Вместо дорожной романтики и фиолетовой сумки с чернильным пятном начались заборы, сады, шкафы и бесконечные походы в «Магнит» за продуктами. Антон наблюдал, как в Майе внезапно просыпается «мать», хотя ему не нужна была мамаша — он и сам мог о себе позаботиться, спасибо большое. Теперь это были Василий, Вика и кот. А еще был Антон, которого всегда упоминали как бы в довесок, через запятую. Он всегда был отделен от них знаками препинания, паузами и стеной, которая запирала его в самом углу самой маленькой комнаты в доме. Как чертов Гарри Поттер, только с привилегией иметь «лучшего друга», который был на семнадцать лет старше и, по чистой случайности, его родил. А потом, как это обычно бывает, лавочка прикрылась. Василий-пожарный тоже куда-то испарился — Антон уже и не помнил подробностей. Майя и её «лучший друг» Антон снова остались одни, с двумя котами, Викой и полным отсутствием бабла. В четырнадцать лет Антон уже вкалывал на двух гребаных работах. Он забивал на утомительную домашку, потому что тупо не было сил — он выматывался в хлам. Антон готовил ужины, пока мать пыталась удержаться на плаву. Антон продолжал готовить эти чертовы ужины, пока Майя брала сверхурочные, бегала на свидания, слишком старалась — и всё равно недостаточно. К шестнадцати годам это стало просто невыносимо. Реально, край. Он любит сестру, правда — он же не робот, в конце концов. Честно говоря, только ради них он и торчал здесь так долго. Но когда он начал заваливать один предмет за другим и ему в очередной раз сказали, что экзамен провален… Всё. Хватит. Это стало невыносимо. И вот Антон свалил. Он ушел однажды ночью, когда во рту стоял привкус никотина, а жесткая джинсовка царапала кожу на руках. Он ушел, поцеловав сестру в последний раз, пока та спала, и не сказал Майе ни слова — да и не нужно было ничего говорить. Она и так всё знала. Знала, что это край, и не стала его искать. Не потому, что ей было плевать, Антон это понимал, а просто потому, что она понимала: ей больше нечего ему сказать. Хотя… Антону, наверное, всё-таки стоило подобрать какие-то слова. Ну, хоть пару фраз. Он так ни разу и не признался ей, как сильно эта жизнь его душила. Это осознание вызвало у него приступ тошноты, едва он переступил порог, но вернуться не заставило. В конце концов, он ведь ребенок, так? Не он должен заводить эти разговоры только потому, что она — мать. Разве это, блять, его обязанность — разгребать последствия её косяков? Поэтому он бросил школу и перебрался к тогдашним знакомым. С тех пор он скитался по впискам, подрабатывая официантом в какой-то рыгаловке у реки, где иногда разливал паленку пожилым алкашам с распускающимися руками. Повезло, что он нашел это место именно тогда — с двух предыдущих работ он вылетел, когда пытался устроить какой-то нелепый протест, который никому ничего не доказал. Но один из его приятелей там вкалывал, и его наглая ложь помогла Антону устроиться. Чаевых, которые посыпались почти сразу, хватало, чтобы не сдохнуть с голоду и оплачивать все свои вредные привычки. Короче, ситуация — вин-вин. Суть в том, что… Антон сейчас живет в приличном районе. Ну, как в приличном — на его «отстойной» стороне, конечно, но в целом локация статусная. Ухоженные газоны, тачки по цене квартиры и собаки, у которых ошейники стоят больше, чем почка Антона. Понятно, что на свои мизерные чаевые из бара он бы здесь даже кладовку не снял. Поэтому решение нашлось быстро. Простое и циничное. Где-то к шестнадцати годам Антон окончательно прочухал, что внешность — это товар. Он стал чаще ошиваться в мажорных кварталах, флиртовать с качками-студентами и обеспеченными пацанами, которые велись на его длинные ресницы и дерзкую ухмылку. Оказалось, они готовы на многое, лишь бы получить от него хоть немного внимания — или приличный минет в туалете дорогого клуба. И это, честно говоря, было весело. Шастуну нравилось чувствовать власть над этими наглыми придурками, которые не могли отвести от него глаз. Для них он — парень с «темной стороны» города — был экзотикой, опасным и чертовски притягательным экспонатом. А он, в свою очередь, считал их просто ходячими кошельками. Они заваливали его дорогим пойлом, водили по пафосным ресторанам, где названия блюд невозможно выговорить, и дарили кучу шмоток, которые внезапно сделали его жизнь очень даже сносной. Он переспал с парочкой капитанов футбольных команд и плавно вписался в их тусовку: элитные вписки, хороший кокс и секс без обязательств. Собственно, так он и решал вопрос с жильем — кочевал по чужим спальням. Ни для кого не секрет, что у Антона всегда была толпа «прихлебателей». Милые мальчики с огромными глазами, которые умудрялись влюбиться в него сразу после оргазма; закомплексованные мажоры-спортсмены, которые жаждали его внимания так сильно, что это становилось невыгодно; и, конечно, «плохие парни», которые бренчали на дешевых гитарах и писали убогий поп-панк, мечтая завоевать его сердце. Сердце, которого у Антона просто не было. Они хотели найти в нем сообщника, чтобы вместе разрушить этот мир, не понимая, что Антон предаст их при первой же возможности. Вообще, всё это просто смешно. Антон не привык хвастаться достижениями, а родственные связи ценит ещё меньше. Спасибо, конечно, но избавьте. Наверное, он разбил немало сердец. Да сто процентов. Он удалил сотни слезливых голосовых и игнорировал сообщения с бесконечными вопросительными знаками. Он так долго и бесчувственно смотрел в чужие отчаянные глаза, что в итоге окончательно принял факт: он — не хороший человек. Просто нет. Сострадание, забота, терпение — при раздаче этих качеств его явно обделили. Вместо этого ему достались лишь крохи совести, какой-то далекий, едва различимый голосок в голове, который только раздражал и делал его еще злее. Он живет бесцельно, не имея ни малейшего представления о будущем или, блять, хотя бы о настоящем. В конечном счете, Антон — это просто беспорядочная куча разочарования, существующая одним днем. Поднял деньжат в баре? Осталось лишнее? Он просадит всё на изысканный завтрак следующим утром, возможно, прихватив бутылку шампанского в качестве «гарантированного угощения» самому себе. Он швыряет деньги на ветер, едва они появляются в кармане. Если уж суждено сгореть, то пускай это будет ярко. Целый месяц он жил в заброшенном гараже возле свалки. Вместо того чтобы откладывать на аренду нормального жилья, он предпочитал тратиться на сигареты, водку, дорогую косметику для волос или горы травы. У того гаража даже крыши толком не было — жестяная обшивка прогнила насквозь, так что ледяной дождь и мелкие незваные гости чувствовали себя там как дома. Антон спал на ужасном грязном матрасе — плоском, бугристом, с торчащими пружинами, которые прорвали пожелтевшую ткань. Они впивались в поясницу и оставляли синяки, от которых потом весь день ныло тело. Но он сам это выбрал. Выбрал жить в этой чертовой лачуге, спать в обнимку с каким-то торчком, которого встретил в баре. Его звали Артемий. Антон стебал его по-черному (и, блять, было за что!), а тот вечно клялся при свете луны, пробивающейся сквозь дыры в крыше, что станет следующей «большой звездой». Артемий обнимал свою побитую акустику и заливал, что изменит мир своей гребаной поэзией и бесконечными мелодиями. И иногда Антон даже верил ему. Затягиваясь сигаретой и глядя на звезды в прорехах кровли, он ложился на холодный пол — наполовину бетонный, наполовину земляной — и слушал чужие сны в бесконечной дымке, которая его окутывала. Слушал и смутно задавался вопросом: а есть ли у него самого хоть одна мечта? Антон может быть кем угодно, в его голове могут роиться тысячи мыслей, но мечты у него нет. Он даже не уверен, что это вообще такое и как это должно ощущаться… Просто не знает. Чертовски глупо и слишком по-детски, да? Ну да, есть немного. Он продолжал существовать, вечно пережевывая разочарование, горечь, раздражение и полное безразличие ко всему. В этом гребаном городе не было ни одного человека, который бы его впечатлил или по-настоящему зацепил. Даже Артемий, который в один прекрасный день поймал «духовное пробуждение», продал весь свой хлам и укатил на другой конец страны. Если честно, Антон даже немного расстроился из-за его отъезда. Вместо лачуги с торчком он начал прыгать с одного дивана на другой, перебираться из кроватей знакомых на вписки и обратно. Всё его имущество — это шмотки на его хорошо сложенном теле, спасибо и на том. У него была только музыка: надрыв Курта Кобейна, плейлисты с названиями типа «13 причин почему» и всё та же цитата. Он выцарапывал её на обшарпанных столах в барах и рисовал баллончиком на грязных стенах в подворотнях: «Жить — редчайшая вещь в мире. Большинство людей просто существуют». Он засыпал в слишком многих местах, но в ушах всегда играли те же песни, а в голове звучали те же слова. А потом он встретил Егора. Это довольно забавная история. Видите ли, Булаткин — классический «золотой мальчик». Идеальная стрижка, белоснежная улыбка, родители, которые держат этот город в кулаке своей лицемерной властью. У него больше всего денег, лучшие оценки, стальной пресс, и если его не обожают, то до усрачки боятся. Антон понятия не имел, кто это такой, когда тот впервые заявился к нему в бар. Шастун давно забил на школу, так что имя «Егор Булаткин» ему ни о чем не говорило. Может, и слышал мельком, но Егор редко становился темой для разговоров, когда Антон трахал очередных безымянных мажоров в их пафосных коттеджах. Однажды вечером Егор случайно забрел в ту самую рыгаловку, где работал Антон. Богачи сюда обычно не заглядывают, так что появление этой компании сразу бросилось в глаза. Они, видимо, думали, что это дико круто — тусоваться на другом конце города, в самом отстойном районе. Антон, протирая стойку, только хмыкнул, закатил глаза и равнодушно пожал плечами. Но Егор вцепился в Антона взглядом, и это не осталось незамеченным. Он так и торчал у стойки, потягивая посредственный виски и постукивая пальцами по изношенному, поцарапанному дереву. Его приятели в это время ржали и что-то невнятно орали телевизорам, развешанным по углам под облупившимся потолком. Егор наблюдал. Наблюдал, как Антон полирует мутные бокалы сероватой тряпкой, как он вытягивается всем телом, доставая с верхней полки бутылку дорогой водки. Всю ночь Егор не сводил с него глаз. — На что ты, блять, так пялишься? — резко рявкнул Антон, выпрямляясь после того, как в очередной раз нырнул под барную стойку за салфетками. Слова прозвучали грубо, пересохшее горло едва пропустило звук, но на привыкших ко лжи губах играла ухмылка. Антону нравилось, как в глазах Егора плеснули эмоции. Глаза были темно-карие, почти черные — Антон не понимал, где там заканчивается зрачок и начинается радужка. Если они вообще где-то заканчивались. Егор поставил стакан, лед тихо звякнул о стекло. Он не отводил взгляда. На его лице тут же расцвела ответная, наглая ухмылка. — На тебя, — ответил он без малейших колебаний. Этого хватило, чтобы заинтриговать Антона. И этого хватило, чтобы ухмылка Егора стала еще шире. Шастун неторопливо отошел в другой конец стойки, а в ушах уже отчетливо звенели воображаемые купюры. Еще одна ночь. Еще один парень. Вскоре Егор исчез в суматохе, растворился среди криков и дорогих спортивных курток своих дружков. Антон лишь на мгновение замер, пожал плечами и продолжил вытирать стойку. Ничего особенного — просто очередной богатый мальчик. Ничего серьезного, верно? Но когда Антон закрыл бар и вышел на улицу, шаркая кедами и поправляя куртку, пахнущую разлитым пивом, он заметил в тени фигуру. Тот ждал его. — А я думал, ты ушел, — выдохнул Антон, с привычной легкостью выуживая сигарету из пачки. Небо было чистым, луна — полной. В холодном голубом свете Антон затянулся, втягивая щеки и глядя на парня из-под ресниц. Это сработало. Всегда срабатывает. Егор не стал тратить время на слова. Он просто криво усмехнулся, прижал Антона к стене и тут же вцепился жадным ртом ему в шею. Это было чертовски правильно, вспоминает Антон. Правильно, потому что никакой притворной нежности — только чистая похоть. И еще потому, что от Егора пахло «старыми деньгами» и коррупцией. Это было всё, что Антону сейчас нужно. Поэтому он просто оттолкнулся от стены и опустился на колени перед этим ебучим Егором Булаткиным прямо там, в грязном переулке за баром. Видимо, минет был действительно хорош, потому что после всего Егор спросил, как его зовут. — Шаст, — выдохнул Антон вместе с клубом дыма. Его губы, влажные и распухшие, всё еще кривились в ухмылке. Егор одарил его наглой ухмылкой и крепко сжал ладонь. — Егор, — представился он и тут же вбил свой номер в телефон Антона. — Я свяжусь с тобой. Он уже начал уходить, оставляя Шастуна с распухшими губами и приподнятой бровью. — Мне быстро становится скучно, — бросил Булаткин через плечо с дьявольским прищуром. — И мне кажется, ты можешь стать отличным лекарством. Он больше ничего не сказал, а Антон лишь хрипло рассмеялся, докуривая сигарету. Егор объявился всего через три дня. С тех пор они стали… «сообщниками», если можно так выразиться. После той первой ночи между ними больше ничего не было. Конечно, Антон был не против повторить, но Егор лишь ухмылялся каждый раз, когда Шастун подходил слишком близко. Он выставлял вперед ладонь, а в его глазах вспыхивал всё тот же опасный блеск. — Не сегодня, — мурлыкал он, прежде чем схватить Антона за руку и потащить за собой. — У меня есть игра, в которую я хочу сыграть. Так всё и началось. Егору скучно? Он натравливает Антона на очередную ничего не подозревающую жертву. Егор в бешенстве? Он использует Антона как инструмент мести. Всё просто, цинично, предсказуемо. И если между ними и существовала какая-то нить настоящей дружбы под всем этим слоем грязи, то сплетена она была из вечной неудовлетворенности, скуки и того самого одиночества, в котором ни один из них никогда не признается. Два паршивых человека нашли друг друга. Так устроен мир. И мир до сих пор не изменился. Прямо сейчас у Антона новое задание — «Миссия Арсений Попов». И он торчит в засаде уже четыре дня. Он наблюдал за этим тихим парнем с темными, почти черными волосами, яркими глазами и кожей, которая на солнце казалась почти прозрачной. Наблюдал за его понурыми плечами, за тем, как рукава свитеров вечно собираются гармошкой у запястий, и за тем, как он почти не отрывает взгляда от асфальта. Он видел его светлую улыбку — Арсений улыбался прохожим скорее инстинктивно, даже не задумываясь, словно это была встроенная в него программа вежливости. Сейчас Попов идет в библиотеку, привычно изучая носки своих кед, и Антон абсолютно уверен: этот парень из тех, кто просто «существует». Скучный. Смертельно скучный тип. Проблем быть не должно, и плевать, что он новенький в этом городе. Возможно, это станет самым быстрым «достижением» Антона. Быстрее, чем тот придурок, который набил имя Шастуна на запястье после недели обмена секретами в парке. Как его звали? Кирилл? Что-то вроде того. Да, с этим парнем будет проще простого. С этой мыслью Антон тушит сигарету о стену, отталкивается от неё и направляется к дверям библиотеки. Он идет за парнем, который «просто существует», в тайне надеясь, что эта охота позволит ему самому почувствовать себя хоть немного живым.