Постыдное приложение

Три дня — это не так уж много. Всего лишь семьдесят два часа, четыре тысячи триста двадцать минут, краткий миг между двумя заданиями, который приложение милостиво выделило Илье на передышку. Но когда каждая минута наполнена ожиданием, а в груди поселяется странное, тягучее чувство неопределённости, время начинает вести себя совершенно непредсказуемо. Оно то растягивается до бесконечности — особенно по ночам, когда темнота номера давит на барабанные перепонки тишиной, — то сжимается в стремительную, почти неуловимую вспышку, когда удаётся отвлечься на привычные дела. Илья проснулся на следующее утро после того чертового задания с чувством глубокого, почти первобытного облегчения. Первое, что он сделал, — подошёл к зеркалу в ванной и осмотрел плечо. Три метки, оставленные Петей, за ночь налились цветом и теперь выглядели как три небольших, аккуратных синяка, расположенных цепочкой на левом плече. Это не было уродливо или вызывающе — скорее, напоминало следы от банок или каких-то медицинских процедур, если не приглядываться. Илья повертел плечом, проверяя, как ложится тень, насколько заметны пятна. Удовлетворившись осмотром, он надел футболку с достаточно высоким рукавом, которая полностью скрывала метки, и решил, что на тренировки будет одеваться именно так. Завтрак в то утро прошёл на удивление спокойно. В столовой было немноголюдно — многие спортсмены уже разъехались, и просторный зал с рядами столиков казался полупустым, гулким, почти заброшенным. Илья взял поднос с овсянкой, фруктами и стаканом апельсинового сока, сел за дальний столик у окна, откуда открывался вид на заснеженные вершины далёких гор, и принялся за еду. Вкус был простым, обычным. В какой-то момент он заметил Петю — тот вошёл в столовую, огляделся и направился к стойке с напитками. Илья тут же опустил глаза в тарелку, сделав вид, что чрезвычайно занят овсянкой. Сердце забилось чуть быстрее, но он заставил себя дышать ровно. Ничего особенного. Просто человек, с которым он...с которым произошло то, что произошло. Ничего такого, о чём нужно думать прямо сейчас. Когда Петя проходил мимо с чашкой чая в руке, их взгляды на мгновение встретились. Всего на долю секунды, но этого хватило. Илья почувствовал, как к щекам приливает кровь. Петя, впрочем, выглядел абсолютно спокойным — он лишь кивнул, коротко и сдержанно, и проследовал дальше, к своему столику в противоположном конце зала. Илья выдохнул и вернулся к завтраку, стараясь не думать о том, что произошло вчера. Остаток первого дня прошёл в приятной, почти забытой рутине. Тренировка — спокойная, без падений, без странного скольжения лезвий, без ощущения, что лёд уходит из-под ног. Отец с трибуны давал указания, Илья их выполнял, и всё получалось — чисто, уверенно, правильно. После тренировки — обед, короткий отдых в номере, затем вторая тренировка, уже более лёгкая, с упором на скольжение и работу над выразительностью. Вечером он созвонился с мамой, поболтал о пустяках, послушал новости из дома, а перед сном долго лежал в темноте и смотрел в потолок, и думал. О Пете он старался не думать. Вернее — думать, но не фиксироваться. Мысли о нём приходили сами — некстати, незвано, как запах травяного чая, который вдруг чудился в воздухе совершенно пустого коридора. Илья вспоминал вчерашний вечер — не весь, а кусками, фрагментами. Стыд. Да, пожалуй, стыд был главным чувством, которое Илья испытывал, когда думал о Пете. Какой-то глубинный, почти детский стыд за то, что он поставил человека в неловкое положение, за то, что попросил о таком, за то, что Петя видел его растерянным, уязвимым, просящим. За то, что всё это вообще произошло. Илья привык быть сильным, независимым, собранным — а тут он предстал перед Петей в совершенно ином свете. И это было неприятно. Это задевало что-то глубоко внутри — возможно, гордость, возможно, самооценку, возможно, то и другое вместе. На второй день Илья снова столкнулся с Петей в коридоре. Это случилось утром, когда он выходил из номера на тренировку. Петя как раз возвращался откуда-то — кажется, из спортзала, потому что его волосы были собраны в тугой пучок, а на плече висела сумка с логотипом фирмы. Они поравнялись у лифта — двери как раз открылись, — и обоим пришлось войти внутрь. Лифт был маленьким, тесным, не рассчитанным на долгое пребывание двоих людей, которые изо всех сил стараются не смотреть друг на друга. Илья уставился на светящиеся цифры этажей, Петя — на свои кроссовки. Молчание было таким плотным, что его, казалось, можно резать ножом и подавать на завтрак. — Как тренировка? — спросил Петя, когда лифт миновал второй этаж. Голос его был ровным, почти безразличным, но Илья уловил в нём напряжение, которое тот пытался скрыть. — Normally, — ответил Илья, не поворачивая головы. — Всё нормально. Лёд хороший. — Хорошо. — А ты как? — Тоже нормально. Восстанавливаюсь после соревнований. Лифт дёрнулся и остановился на первом этаже. Двери открылись, и оба одновременно выдохнули — кажется, с облегчением. Илья пропустил Петю вперёд — тот вышел первым, коротко кивнул на прощание и свернул куда-то в сторону выхода. Илья же направился на каток и всю дорогу корил себя за эту неловкость, за эти короткие, рубленые фразы, за то, что не смог даже посмотреть человеку в глаза. А ведь Петя ничего плохого ему не сделал. Наоборот — помог. Выручил. Согласился на странную просьбу и выполнил её без лишних вопросов. Илья должен был быть благодарным — но вместо благодарности испытывал только это липкое, неприятное смущение, которое сковывало язык и заставляло отводить взгляд. Второй день тоже прошёл без происшествий — в том смысле, в каком Илья теперь понимал это слово. Никаких мистических неудач, никаких падающих веток, никаких странных случайностей. Только тренировки, еда, сон. Вечером он даже позволил себе немного расслабиться — посмотрел какой-то глупый фильм на ноутбуке, съел шоколадку, которую припас ещё с начала игр, и лёг спать в относительно хорошем настроении. Засосы на плече всё ещё были заметны, но уже начали бледнеть, — ещё пара дней, и они исчезнут совсем. На третий день всё изменилось. Утро началось как обычно — душ, завтрак, разминка. Илья чувствовал себя на удивление бодрым и свежим, будто прошедшие два дня спокойствия действительно восстановили его силы. Даже мысли о приложении и о том, что сегодня вечером должно появиться новое задание, отступили на задний план, притупились, потеряли остроту. До вечера ещё далеко, а сейчас — лёд, музыка, движение. То, ради чего он жил. То, что приносило ему настоящую, подлинную радость. Каток в этот час был почти пуст. Илья вышел на лёд, сделал несколько кругов для разогрева, размял суставы, проверил лезвия. Он начал отрабатывать программу — сначала по частям, потом целиком. Прыжки шли хорошо: квад-сальхов — чистый выезд, квад-тулуп — как по учебнику, четверной аксель — с хорошим зависанием, с мягким, контролируемым приземлением. Илья чувствовал своё тело как продолжение льда, как нечто единое с этой холодной, скользкой поверхностью, — и это чувство было лучшим из всего, что он знал. Он так увлёкся тренировкой, что не сразу заметил, как на льду появился ещё кто-то. А когда заметил — было уже поздно. Михаил Шайдоров подъехал к нему неслышно, как кошка — или, вернее, как человек, который провёл на льду не меньше времени, чем сам Илья. Его коньки скользнули по льду с тихим, едва уловимым шорохом, и Илья вздрогнул, когда услышал его голос прямо у себя над ухом. — О, Малинин! А я смотрю — ты ещё здесь. Думал, ты уже улетел. Илья обернулся — и увидел Мишу, который стоял рядом, опираясь на борт, и широко улыбался. Шайдоров выглядел довольным, расслабленным, каким-то по-особенному сияющим — то ли от недавней победы, то ли от предвкушения скорого отпуска, то ли просто от хорошего настроения. Его тёмные волосы были взъерошены после быстрого проката, на щеках горел лёгкий румянец, а в карих глазах прыгали озорные, почти мальчишеские искорки. — Миша, — Илья кивнул, останавливаясь. — Привет. Нет, не улетел. Ещё на пару дней здесь. — Я тоже, — Шайдоров оттолкнулся от борта и подъехал ближе. — Решил задержаться, посмотреть город. Ты как вообще? Как тренировка? — Нормально. Всё нормально. Программу обкатываю. — Видел, видел, — Миша кивнул с видом знатока. — Аксель у тебя сегодня — просто пушка. Я аж позавидовал. Они обменялись ещё парой дежурных фраз — про лёд, про расписание, про планы на ближайшее будущее. Илья чувствовал себя спокойно, почти комфортно — Шайдоров был одним из тех людей, с которыми легко общаться, которые не грузят лишними вопросами и не лезут в душу. Хороший парень. Настоящий профессионал. И улыбка у него была такая открытая, располагающая, что невозможно было не улыбнуться в ответ. — Кстати, — вдруг сказал Миша, и его улыбка стала какой-то другой — более хитрой, что ли. Более понимающей. — А я смотрю, у тебя, похоже, появилась девушка. Илья моргнул. Сначала он не понял, о чём речь, — решил, что это какая-то шутка, одна из тех, которыми спортсмены часто обмениваются на тренировках. Но Миша не смеялся. Он смотрел на Илью с весёлым, но в то же время внимательным прищуром — так, будто знал что-то, чего Илья не знал. — Что? — переспросил Илья. — Какая девушка? Ты о чём? — Да ладно тебе, — Миша хмыкнул и кивнул в сторону плеча Ильи. — Рукав задрался. Следы видно. Илья почувствовал, как кровь отливает от лица. Он опустил взгляд — и похолодел. Футболка, которую он надел сегодня утром, была с чуть более свободным рукавом, чем та, в которой он ходил вчера. И этот рукав, зараза такая, действительно задрался — всего на пару сантиметров, но этого хватило. Из-под ткани предательски выглядывал край самого верхнего засоса — того, что Петя поставил почти у самой вершины плеча. Красно-розоватое пятнышко на бледной коже, заметное, как сигнальная лампочка на приборной панели. Fuck. Илья резким движением одёрнул рукав, натягивая его на плечо так туго, как только позволяла ткань. Движение вышло нервным, дёрганым — совсем не таким, каким должно быть у спокойного, уверенного в себе человека. Он почувствовал, как к лицу приливает жар, как начинают гореть уши и шея, как предательски краснеют щёки. Damn it. Not again. — Да ладно, чего ты, — Миша рассмеялся, но смех его был не обидным, не насмешливым. Скорее, дружеским, понимающим. — Я никому не скажу. Тайна превыше всего, всё такое. — Это не... — начал Илья и осёкся, потому что не знал, что сказать. Это не то, что ты думаешь? Но что же это тогда, если не засосы? Следы от медицинских банок? Последствия аллергии на что-нибудь? Чушь. Полная, абсолютная чушь. Три аккуратных синяка на плече, которые любой человек с глазами опознает как следы от поцелуев, — это именно то, чем они являются, и никакие отговорки тут не помогут. — Не «это»? — Миша приподнял бровь, и его улыбка стала ещё шире. — Малинин, я, конечно, всё понимаю, но следы от засосов я узнаю. У меня у самого...ну, бывало. — Никакой девушки нет, — выдавил Илья, чувствуя, как земля — вернее, лёд — уходит из-под ног. — It's not what you think. Вообще нет. — Ага, — Миша кивнул с таким видом, будто полностью соглашался, но в глазах его прыгали всё те же озорные искорки. — Конечно. Нет. Я так и понял. Ты, наверное, просто неудачно упал на плечо. Три раза. На одно и то же место. С интервалом в несколько минут. Я прав? Илья открыл рот, чтобы возразить, но слов не нашлось. Он стоял посреди катка — восходящая звезда мирового фигурного катания, человек, который прыгает четверные с той же лёгкостью, с какой обычные люди ходят по лестнице, — и не мог выдавить из себя ни одного вразумительного оправдания. Потому что оправданий не было. Потому что Миша был абсолютно, стопроцентно прав — и в том, что следы на плече были засосами, и в том, что получить такие следы случайно невозможно. — Слушай, — Шайдоров вдруг стал серьёзнее. Улыбка не исчезла с его лица, но как-то смягчилась, стала менее ехидной. — Я правда никому не скажу. Ты чего так напрягся? Это нормально. Мы живые люди. У всех есть личная жизнь. Ну, появилась у тебя девушка — и отлично. Я рад за тебя. — There is no girl, — повторил Илья почти жалобно. И это было абсолютной правдой — девушки действительно не было. Но объяснить Мише, КТО именно оставил ему эти следы и ПОЧЕМУ, он не мог. Вернее, мог бы, но тогда пришлось бы рассказывать про приложение, про задания, про неудачи, про наказания — и вот тогда бы он уже точно выглядел сумасшедшим. — Окей, нет девушки, — легко согласился Миша. — Не хочешь говорить — не надо. Я не настаиваю. Просто... — он наклонился чуть ближе и понизил голос, будто сообщал государственную тайну. — Ты бы одежду проверял перед выходом. А то не только я заметить могу. Другие тоже глаза имеют. — Хорошо, — Илья выдохнул, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. — Спасибо. Я учту. — Да не за что, — Миша хлопнул его по плечу — по правому, не по тому, где прятались засосы, — и отъехал на пару шагов. — Ладно, удачной тренировки. А я пойду сумку собирать. — Увидимся. Шайдоров кивнул, развернулся и заскользил прочь. Его силуэт быстро уменьшался, удаляясь к выходу с катка, и вскоре совсем скрылся за стеклянными дверями. Илья остался один посреди огромной, пустой ледовой арены, под высокими сводами которой всё ещё звучал отзвук их разговора. Он не сразу смог продолжить тренировку. Стыд всё ещё сидел внутри, застряв где-то между горлом и грудной клеткой, и мешал сосредоточиться. Илья подъехал к борту, опёрся на него обеими руками и несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Холодный воздух катка обжигал лёгкие, но это помогало — понемногу, постепенно, с каждым вдохом и выдохом. Миша заметил. Миша подумал, что у него девушка. Это плохо — потому что теперь есть свидетель, который видел засосы и сделал вполне логичные, хоть и ошибочные выводы. Но это и хорошо — потому что Миша думает о девушке, а не о...других возможностях. Для Шайдорова всё просто и понятно: молодой парень, вокруг полно красивых спортсменок, Олимпийская деревня, атмосфера свободы и праздника. Почему бы и нет? В его картине мира Илья Малинин — обычный парень с обычной личной жизнью, который просто не хочет афишировать отношения. И это — лучший из возможных вариантов. Илья поправил рукав футболки, проверяя, чтобы он сидел плотно и не задирался. Надо будет заменить футболку перед следующей тренировкой. И вообще — перебрать гардероб, выкинуть все вещи с широкими рукавами, оставить только те, что сидят в обтяжку и не сдвигаются с места. А ещё лучше — замотать плечо эластичным бинтом. Сказать, что мышечное напряжение. Или что-нибудь в этом роде. Он усмехнулся своим мыслям. Надо же. Раньше он переживал о четверных прыжках, о баллах за компоненты, о конкуренции. А теперь — о том, чтобы никто не увидел засосы на плече. Абсурд. Его жизнь определённо свернула куда-то не туда — и виновато в этом маленькое чёрно-белое приложение, которое даже нельзя удалить. Илья вернулся к тренировке — но мысли о случившемся не отпускали его до самого конца проката. Он прыгал на автомате, выполнял элементы по памяти, и всё это время в голове крутился разговор с Мишей. Когда тренировка закончилась, Илья быстро снял коньки, натянул поверх футболки толстовку с высоким воротом и направился в номер. По пути он снова наткнулся на Петю — тот стоял в коридоре с каким-то парнем и оживлённо беседовал. Илья прошёл мимо, стараясь быть как можно незаметнее, но Петя всё равно заметил его. Их взгляды встретились на мгновение — и Илья снова почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он ускорил шаг и буквально влетел в свой номер, захлопнув дверь с чуть большей силой, чем требовалось. Прислонился к косяку, перевёл дыхание. Илья прошёл вглубь номера, сел на кровать и вытянул гудящие после тренировки ноги. Посмотрел на телефон, который лежал на тумбочке. Экран был тёмным и безучастным, но Илья знал: вечером он загорится снова. Но пока — пока ещё можно было просто сидеть и дышать. Просто быть в тишине. Просто наслаждаться последними часами передышки перед тем, как всё начнётся заново.