Don't bring me back

Билл Сайфер наблюдал за особняком Пайнсов две недели. Он знал расписание охраны, маршруты камер, привычки прислуги. Знал, что в два часа ночи хозяйский сын всегда сидит у окна с книгой — бессонница, нервы, — и что окно это не подключено к общей сигнализации (старая архитектура, дурацкое упущение). В три часа ночи во вторник он проник внутрь. В три пятнадцать вынес полусонного парня, даже не заклеив ему рот пластырем — достаточно было шёпота: «Тихо, и никто не пострадает», подкреплённого холодным дулом у виска. Диппер замер, глядя на похитителя огромными, расширенными от ужаса глазами, и покорно дал увести себя в ночь. В лофте на окраине Гравити Фолз пахло пылью, старым деревом и чем-то химическим — не то скипидар, не то ацетон. За окнами гудел ветер, гуляя по пустырю. Билл усадил пленника на продавленный диван, зафиксировал запястья широкими кожаными браслетами (скорее для психологического эффекта, чем реальной надобности) и устроился напротив, закинув ноги на колченогий столик. Теперь, при свете единственной тусклой лампочки, Диппер мог разглядеть своего похитителя. Молодой мужчина лет двадцати пяти, острые скулы, вечная усмешка, пронзительные янтарные глаза, в которых плясало нечто неестественное — будто за зрачками горел жидкий огонь, древний и голодный. Блондинистые волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Одет дорого, но небрежно — чёрная рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами, тёмные джинсы, тяжёлые ботинки. В пальцах лениво вращался нож. Диппера колотило. Мелкая, гадкая дрожь шла откуда-то изнутри, и он ничего не мог с ней поделать. Страх — липкий, животный — сковал горло. Он читал о стокгольмском синдроме, о том, как вести себя при похищении: не спорить, не провоцировать, запоминать детали. Но всё вылетело из головы при виде янтарных глаз, которые, казалось, видели его насквозь. — Ну-с, Пайнс-младший, — протянул Билл, лениво перебрасывая нож из руки в руку. — Давай сразу к делу. Я звоню твоему папаше и требую выкуп. Миллион долларов. Он переводит деньги — я тебя отпускаю. Всё просто. Вопросы есть? Диппер сглотнул. В горле пересохло. Он хотел сказать что-то, но слова застревали. Перед глазами стояло лицо отца — холодное, разочарованное: «Сын, ты опять создал проблему. Ты понимаешь, во сколько мне это обойдётся? Похитители — это же удар по репутации. Придётся заминать. Скажем, что ты ездил на ритрит». — Я… — голос сорвался. Он прокашлялся, пытаясь унять дрожь. — Я могу… Мне нужно подумать. — Думать? — Билл склонил голову набок, точно рассматривая диковинное насекомое. — Тут нечего думать. Ты — пленник. Я — похититель. Твой папаша — денежный мешок. Классическая схема. Обычно к этому моменту жертвы уже рыдают, торгуются или обещают мне вечные муки. А ты просишь «подумать». Забавно. Диппер опустил взгляд на свои скованные руки. Пальцы заметно дрожали. Он вдруг остро осознал, что сидит в одних тонких домашних штанах и футболке, босиком — его вытащили прямо из постели. Ему холодно. Ему страшно. Но где-то под слоем ужаса шевелилось и другое чувство, куда более стыдное: облегчение. Он не хотел домой. Он вообще не хотел возвращаться в ту жизнь. Эта мысль испугала его сильнее пистолета. — Я… — Диппер запнулся, поднял глаза на Билла и тут же отвёл. Янтарные глаза обжигали. — Я не хочу, чтобы вы звонили отцу. Билл перестал вращать нож. Тишина в лофте стала густой и вязкой. — Чего? — переспросил он почти ласково. — Я не хочу, чтобы вы ему звонили. Я сам заплачу. Билл расхохотался — резко, лающе, недобро. — О, это что-то новенькое! Пленник-меценат! И с чего бы тебе платить за собственное похищение, а, Пайнс? Диппер зажмурился. Говорить было тяжело, будто каждое слово приходилось выдирать из себя с мясом. — Потому что я не хочу назад. — Он открыл глаза и посмотрел прямо на Билла. — Вы не представляете, что такое быть сыном Уильяма Пайнса. У меня не было детства. Мне было семь, когда отец впервые сказал: «Ты — инвестиция, Мейсон. Не разочаруй меня». Семь лет, и я уже знал, что моя жизнь мне не принадлежит. Каждое утро — список задач. Каждая оценка ниже «А» — молчаливый ужин и ледяной взгляд отца. В тринадцать лет меня посадили на диету — мать сказала, что я «распускаюсь». Я не ел сладкого пять лет. Вообще. Ни кусочка торта на день рождения. Мой последний день рождения отмечали в ресторане с деловыми партнёрами отца, и мне подарили часы. Часы, чтобы я лучше следил за временем. Он перевёл дыхание. Слова полились потоком — будто прорвало плотину, которую он возводил годами. — У меня нет друзей. Те, кого приводили в дом, были «полезными контактами». Я должен был дружить с теми, чьи родители могли помочь бизнесу. Моя переписка проверялась до шестнадцати лет. Мой браузер мониторился. Мне запрещали смотреть глупые фильмы, слушать громкую музыку, носить яркую одежду. Однажды я купил футболку с принтом — мать выбросила её и сказала, что наследник Пайнсов не выглядит как уличный попрошайка. Мэйбл — моя сестра — единственный человек, который видел во мне меня. И её понемногу ломают тоже. Я не хочу назад, мистер похититель. Я не хочу обратно в клетку. Я лучше умру здесь, чем проживу ещё один день по их указке. Последние слова вырвались почти с отчаянием, громче, чем он хотел. Диппер осёкся, тяжело дыша. Билл молчал. Нож неподвижно лежал на столе. А затем похититель медленно встал и шагнул к дивану. Диппер инстинктивно вжался в спинку. Сердце забилось чаще: он сказал слишком много, слишком честно, слишком громко. Что, если теперь его сочтут бракованным товаром? Что, если этот человек с янтарными глазами решит, что проще избавиться от проблемы? — Не бойся, — произнёс Билл, и его голос на мгновение утратил издёвку. — Я не сделаю тебе больно. По крайней мере, не так, как ты ждёшь. Он присел на корточки перед диваном, оказавшись почти вровень с Диппером. Протянул руку и неожиданно мягко взял его за подбородок, заставляя поднять голову. — Значит, ты не хочешь домой, — задумчиво проговорил он, изучая лицо пленника. — Папа — тиран, мама — надзиратель, жизнь — расписание. И ради свободы ты готов заплатить похитителю. Интересно. Очень интересно. И что же ты предлагаешь? — У меня есть трастовый счёт, — голос Диппера всё ещё дрожал, но теперь к страху примешивалось странное, лихорадочное возбуждение. — Он открылся в день восемнадцатилетия. Там больше миллиона. Я могу перевести вам всё. Только, пожалуйста… не возвращайте меня. Билл молчал долго — целую вечность, как показалось Дипперу. Его палец скользнул по нижней губе пленника, почти невесомо, изучающе. А затем он усмехнулся своей вечной усмешкой, но теперь в ней мелькнуло что-то новое. Не просто жестокий интерес. Любопытство. Голод. — Ты уникальный экземпляр, Пайнс, — протянул он. — Я много кого похищал. Богатых наследников, их избалованных сестёр, даже одного олигарха разок. И все они тряслись за свою шкуру. А ты… ты предлагаешь мне заплатить, лишь бы не видеть родного папочку. Что же он с тобой делал? — Ничего такого, что оставляет синяки, — горько усмехнулся Диппер. — Просто превратил в функцию. В чек-лист. В строчку в резюме семьи. Билл прищурился, и в его янтарных глазах промелькнуло что-то похожее на понимание. А может, показалось. Он выпрямился, потянулся, точно большой довольный кот. — Значит так, — объявил он. — Твои деньги меня, конечно, интересуют. Но ещё больше меня интересует… сделка. Ты остаёшься здесь. Со мной. Никаких звонков папочке, никакого возвращения. Ты получишь свою свободу — ровно в той мере, в какой я сочту нужным. А взамен ты будешь… послушным. Очень послушным. Сердце Диппера пропустило удар. Он смотрел в янтарные глаза и понимал: это не шутка. Этот человек опасен. Возможно, он психопат. Возможно, он сделает с ним нечто такое, о чём Диппер даже не решался думать. Но всё равно — всё равно это было лучше, чем возвращение в дом, где его взвешивали каждую неделю и оценивали каждый шаг. — Я согласен, — выдохнул он. — Отлично, — Билл широко улыбнулся. Слишком широко — на долю секунды показалось, что его рот растянулся чуть дальше человеческих пределов. — Тогда первый пункт сделки: ты перестаёшь меня бояться. По крайней мере, так сильно. Ты весь дрожишь, Пайнс. Это мило, но утомительно. Я не трону тебя, пока ты сам не попросишь. — Пока я… не попрошу? — тупо переспросил Диппер. — Именно. — Билл щёлкнул пальцами, и кожаные браслеты на запястьях Диппера неожиданно расстегнулись сами собой, будто в них был скрытый механизм. — Ты не пленник, Пайнс. Ты — гость. Свободный гость, который может уйти в любой момент. Вот дверь. Хочешь — иди. Прямо сейчас. Диппер потёр затёкшие запястья и уставился на открытую дверь лофта. За ней была ночь, пустырь и неизвестность. Или возвращение домой — стоит только дойти до полицейского участка и назвать своё имя. Домой, к расписанию, к салатам без заправки, к репетиторам, к холодному отцовскому «ты меня разочаровал». Он не двинулся с места. — Я не хочу уходить, — тихо сказал он. — Я знаю, — прошептал Билл. И в его голосе прозвучало что-то тёмное, довольное, собственническое. — Именно поэтому ты самый интересный проект в моей коллекции.