Любовь во тьме

Монреаль, Квебек 18 октября 2021 года Шейн относится к контролю так же, как другие относятся к Богу, — веруя в него с исступлением новообращенного, так, как верят в то, что однажды спасло тебе жизнь. Контроль — это его жесткая утренняя рутина, его календарь с цветовой кодировкой и контейнеры с заготовленной едой, выстроенные в идеальные ряды. Контроль — это причина, по которой у него три Кубка Стэнли и карьера, которая со стороны выглядит как хрестоматийный пример совершенства. А еще контроль — это причина, по которой он сейчас сидит в приемной адвокатской конторы «Фортье, Кабо и партнеры» на тридцать втором этаже стеклянной башни в Старом Монреале и изо всех сил пытается не сблевать в кадку с папоротником. Всё вокруг — сплошные панорамные окна и агрессивно современная мебель, спроектированная, кажется, исключительно для того, чтобы напоминать ему, какую именно сумму он сегодня здесь оставит. Три недели. Прошло три недели с тех пор, как его мир рухнул, и каждый из этих двадцати одного дня Шейн потратил на возведение строительных лесов вокруг жизни, у которой больше нет центра. Он отыграл четыре матча. Выиграл три. В четвертом отрубился в прямом эфире — медицинский штаб списал это на истощение и обезвоживание, а сам Шейн — на медленный, методичный процесс того, как его тело осознало, что его покинула вторая половина, и решило устроить бунт. Он всё еще кормит грудью. Он всё еще играет в профессиональный хоккей. И он всё еще, каким-то чудом, жив. — Мистер Холландер. — Администратор жестом указывает ему на двери из матового стекла, и Шейн следует за ней по длинному коридору. Она заводит его в просторный угловой кабинет и плотно закрывает за собой дверь. Натаниэль Кабо встречает его стоя. Высокий. Наверное, метр восемьдесят пять. Темно-каштановые волосы, коротко выстриженные на висках и чуть более длинные на макушке. Острые скулы. Ледяные голубые глаза. На нем безупречный бежевый костюм, явно сшитый на заказ. Шейн навел справки. Натаниэль — лучший адвокат по семейному праву в Квебеке, а возможно, и во всей Канаде. Именно он вел громкий бракоразводный процесс Дюпон-Трамбле — тот самый, где фигурировали две семьи из списка Fortune 500, ожесточенный спор об опеке над семью детьми и виноградник в Бордо. Он умеет держать язык за зубами, он безжалостен, дьявольски умен, а от его почасовой ставки бухгалтер Шейна просто рыдает. А еще, что примечательно, его порекомендовала мать Шейна. А это значит, что Юна готовилась к подобному исходу гораздо дольше, чем Шейну хотелось бы думать. — Мистер Холландер. — Натаниэль протягивает руку. Хватка крепкая, короткая, подчеркнуто профессиональная. — Присаживайтесь. Кофе? — Нет. Спасибо. — Воды? — Я в порядке. Натаниэль садится за свой стол — огромный и идеально чистый: только блокнот из желтой бумаги, дорогая ручка Montblanc и рабочий MacBook Pro, развернутый под выверенным углом. Никаких семейных фотографий. Никаких личных вещей. — Позвольте мне объяснить, как мы будем работать, — говорит Натаниэль, оглядывая Шейна своим цепким, проницательным взглядом. — Вы говорите мне правду. Всю, без остатка. То, что рассказали бы своему психотерапевту; то, о чем никогда не заикнулись бы матери; то, от чего просыпаетесь в три часа ночи. Я не сужу. Я не читаю моралей. Я использую эту информацию, чтобы защитить вас и вашу дочь. Это единственное, что меня волнует. — Я знаю, — отвечает Шейн. — Отлично. — Короткая пауза. — Потому что того, что вы сказали мне по телефону в прошлую пятницу, оказалось достаточно, чтобы я полностью расчистил свой график на вечер понедельника. А я не расчищаю вечера ни для чего, кроме настоящих катастроф. — Он берет ручку, снимает колпачок с тихим щелчком. — Итак. Начнем с базовых вещей. Имя ребенка? — Айри. Айри Эрина Холландер. — Дата рождения? — Пятнадцатое июля 2021 года. — Три месяца, — Натаниэль записывает это. — А второй родитель? Горло Шейна сдавливает спазм. Он сглатывает и устремляет взгляд в точку чуть выше левого плеча Натаниэля — на полоску серого неба в окне. Он репетировал это. Он произносил эти слова вслух в пустой машине и перед зеркалом в ванной. — Илья Розанов. Если Натаниэль и удивлен, он этого ничем не выдает. Ни единого моргания, ни малейшей тени эмоций на бесстрастном лице. Он просто вписывает имя в блокнот мелким, убористым почерком. — Капитан «Оттавских Кентавров», — ровным тоном констатирует Натаниэль. — Да. — Гражданин России. — Да. — И ваши отношения с мистером Розановым. Текущий статус? — Никаких отношений нет. — Слова на вкус отдают металлом. — Мы всё закончили три недели назад. Мы... — Он пытается подобрать правильную формулировку. — Нам нужно официально оформить соглашение об опеке. Натаниэль откладывает ручку. Он подается вперед и складывает пальцы домиком. — Шейн. Мне придется задать вам несколько вопросов, которые будут крайне неприятными. Это не личное любопытство. Это юридическая необходимость. Мне нужно видеть картину целиком, прежде чем я смогу выстроить для вас защиту, которая действительно будет работать. Шейн знал, на что шел. Он готовился к этому так же, как готовится ко всему остальному: мысленно прокручивал ответы, раскладывал факты по аккуратным полочкам и убеждал себя, что если он сохранит полный контроль над ходом беседы, то больно не будет. — Спрашивайте. — Мистер Розанов вписан в свидетельство о рождении? — Нет. — Кто указан в качестве отца Айри? — Я. Как... — Он сглатывает. — Как родитель, выносивший ребенка. В графе «второй родитель» стоит прочерк. Натаниэль делает пометку в блокноте. Шейн никогда не понимал, почему в эру цифровых технологий юристы всё еще пользуются бумагой, но, возможно, в чернилах и плотных листах есть что-то такое, что делает трагедию более официальной. — А для публики? — спрашивает Натаниэль. — Какова официальная версия? — Илья — ее крестный. Брови Натаниэля едва заметно дергаются. Это нельзя назвать полноценным удивлением — юристов, наверное, отучают от удивления еще на юрфаке, где-то между договорным и конституционным правом, — но реакция максимально к этому близкая. После минутного молчания Натаниэль произносит: — Хорошо. Ладони Шейна вспотели. Он нервно вытирает их о ткань брюк. — Эта беременность... послушайте, этого вообще не должно было случиться. Я Альфа. Илья Альфа. Мы не думали, что такое в принципе возможно. Когда мы всё узнали, то решили держать это в абсолютной тайне. Насколько известно миру, я воспользовался услугами суррогатной матери. Илья — просто близкий друг. Такова официальная легенда. — И мистер Розанов согласился на эти условия? — Нет. Он хотел рассказать всем. Хотел совершить каминг-аут, объявить о ребенке — сделать всё по полной программе. Это я сказал «нет». — И поэтому вы расстались? — В том числе. — А какими были другие причины? Шейн неловко ерзает в кожаном кресле. — Он сделал мне предложение. Я отказался, — говорит он, и это ощущается так, словно сдираешь пластырь с глубокой раны, которая никогда не заживет. — И он ушел. Пауза. — Хорошо, — говорит Натаниэль. — Вот как выглядит ситуация. В данный момент вы обладаете единоличной юридической опекой. У мистера Розанова нет никаких прав. Ноль. Вы можете выйти из этого кабинета, навсегда запретить ему видеться с ней, и он ничего не сможет с этим поделать. — Я бы никогда... — Я знаю. — Натаниэль снова берет ручку. — Я этого и не предлагаю. Я просто хочу, чтобы вы четко понимали расстановку сил. Вся власть сейчас в ваших руках. Вопрос лишь в том, как вы хотите ею распорядиться. — Я хочу, чтобы у него была опека, — не раздумывая отвечает Шейн. — Совместная, разделенная — как бы это ни называлось на вашем юридическом языке. Он ее отец. — Биологически — да, — говорит Натаниэль. — Юридически он никто. И в этом кроется главная проблема. Если мы зафиксируем его отцовство на бумаге, мы создадим улики. Бумажный след. То, что может всплыть при судебном иске, при утечке информации или если какой-нибудь особенно настырный журналист сделает официальный запрос. — И что мне делать? Натаниэль откидывается на спинку кресла, слегка ослабляя узел идеального галстука. — Мы составим частное соглашение о порядке осуществления родительских прав. Не судебный ордер об опеке — в Квебеке это публичные документы. А частный договор между двумя сторонами, защищенный строгими соглашениями о неразглашении, исполнение которого регулируется через закрытый арбитраж, а не через суд по семейным делам. Это менее распространенная практика, но для клиентов в вашем положении — публичных фигур с серьезными требованиями к конфиденциальности — это золотой стандарт. — А адвокат Ильи... — Уже звонила мне. Клэр Дюваль. Из конторы «Кадьё и Дюваль» в Оттаве. Связалась со мной сегодня рано утром. — Натаниэль склоняет голову, внимательно изучая побледневшее лицо Шейна. — Мистер Розанов нанял ее на следующий же день после вашего разрыва. Он не теряет времени даром. — И чего они хотят? — спрашивает Шейн. — Их стартовая позиция весьма щедра. — Натаниэль придвигает к себе ноутбук, открывает его и разворачивает экран так, чтобы Шейн мог видеть документ. — Дюваль предложила многоуровневый график опеки, привязанный к возрасту ребенка. Сейчас я вам всё покажу. Шейн обреченно кивает — а что еще ему остается делать. Документ на экране выглядит как пугающий гибрид юридического контракта и расписания хоккейных тренировок. Уровни. Фазы. Непредвиденные обстоятельства. Вся архитектура разрушенной семьи, набранная строгим шрифтом Times New Roman. — Первый уровень, — говорит Натаниэль. — Дошкольный возраст. Это то, что действует сейчас — или начнет действовать, как только мы подпишем бумаги. Мистер Розанов получает семь дней физической опеки подряд каждый месяц. Мы называем это «Неделей Оттавы». Даты выбираются на основе расписания НХЛ, которое публикуется в июле. Он получает приоритетное право выбора во время домашних серий. Семь дней. Одна неделя в месяц. На скулах Шейна проступают желваки. Одну неделю из четырех Айри будет находиться в двух часах езды отсюда, в квартире Ильи в Оттаве. — Второй уровень, — продолжает Натаниэль. — Вступает в силу, когда Айри исполнится шесть и она пойдет в первый класс. Обязательное школьное образование делает график «Недели Оттавы» невозможным — она не может пропускать двадцать пять процентов учебного года. Поэтому соглашение переходит на ограниченный режим: три пары выходных в месяц, с вечера пятницы по вечер воскресенья. Каникулы компенсируют потерянное время — Розанов получает рождественские и весенние каникулы полностью. Шейн неотрывно смотрит на экран. Он буквально кожей ощущает эту математику. Сейчас Илья получает восемьдесят четыре дня в году со своей дочерью. На втором уровне это число падает примерно до семидесяти двух — но меняется само качество. Больше никаких полных недель. Никаких ленивых утренних часов по вторникам или сказок на ночь по средам. Только выходные. Концентрированные, спрессованные вспышки отцовства, которых им обоим никогда не будет достаточно. — Здесь есть пункт о переезде, — говорит Натаниэль. — Это важно. Слушайте очень внимательно. Если вы — родитель, с которым постоянно проживает ребенок, — обоснуетесь в пределах сорока километров от основного места жительства мистера Розанова, соглашение автоматически расширяется до совместной физической опеки пятьдесят на пятьдесят. Схема «два-два-три»: вы получаете понедельник и вторник, он — среду и четверг, а пятница и выходные чередуются. Сорок километров. Математика проста. Если Шейн останется в Монреале — городе, который его создал, городе, который его боготворит, городе, где его джерси однажды поднимут под своды арены, — Илье достанутся лишь крохи. Выходные. Каникулы. Жизнь на обочине мира Айри. Но если Шейн переедет... Дом в пригороде между Монреалем и Оттавой. Или, может, ближе к Оттаве. Дорога станет кромешным адом. По два часа в каждый конец до тренировочной базы? Пресса распечет его на первых полосах. Капитан-Дальнобойщик. Они начнут строить теории. Начнут гадать, с какой стати он тратит на дорогу по четыре часа в день, чтобы жить в каком-то непримечательном городке в Онтарио, ведь это полный абсурд. Но у Айри будет ее папа. У нее будут воскресные вечера с Ильей. Будет утро среды, когда Илья печет те самые оладьи, от которых она без ума. У нее будет жизнь, в которой ее родителей не разделяют граница провинции и бесконечная череда паршивых решений. — Шейн? — Голос Натаниэля вырывает его из потока мыслей. — Простите. — Шейн снова фокусирует взгляд на экране. — Этот пункт, — говорит он, указывая пальцем. — Условие перехода на пятьдесят на пятьдесят. Илья сам об этом попросил? Натаниэль коротко кивает: — Прямым текстом. Дюваль дала понять, что это не обсуждается. По сути, это приманка. Мистер Розанов ставит на то, что в конце концов вы устанете тащить на себе семьдесят пять процентов родительских обязанностей в одиночку. «Нет», — думает Шейн, чувствуя, как сердце сжимается от острой боли. Дело совсем не в этом. Илья не ставит на его усталость. Он ставит на чувство вины Шейна. — Оставьте его, — не раздумывая говорит Шейн. — Вы уверены? — предупреждает Натаниэль, впиваясь в него пронзительным взглядом. — Это ограничивает вашу свободу передвижения. Если вы туда переедете, то застрянете там. Вы не сможете просто собраться и вернуться обратно в Монреаль, не спровоцировав масштабную войну за опеку. — Я знаю. — А дорога... — Я сказал, оставьте этот пункт, Натаниэль. Пожалуйста. Шейн смотрит в окно на серый силуэт Монреаля. Он любит этот город. Он отдал ему свою кровь, свой пот, свои колени, свою молодость. Но сейчас, глядя на этот пункт, на возможность жизни, в которой у Айри будут они оба, город внезапно кажется всего лишь декорацией. — Илья заслуживает права выбора, — говорит Шейн; в его голосе звенит абсолютная уверенность. — И наша дочь тоже. Натаниэль кивает, нажимая клавишу на ноутбуке. — Сделано. Теперь давайте обсудим алименты. Учитывая, что разница в ваших доходах незначительна — вы оба игроки на максимальных контрактах, — стандартные положения предписывают... — Мне не нужны его деньги, — перебивает Шейн. — Мы делим расходы. Образование, медицина, кружки и секции. Пятьдесят на пятьдесят. Всё остальное каждый берет на себя в свое время опеки. — Есть дополнительные условия. Право первоочередного отказа: если вы уезжаете на выездной матч дольше чем на сорок восемь часов, вы обязаны предложить опеку Розанову, прежде чем привлекать няню или родственников. И пункт о плей-офф, — продолжает Натаниэль. — Если команда одного из родителей выходит в плей-офф, время опеки этого родителя временно приостанавливается. Компенсационное время накапливается и используется летом. А летний график — пятьдесят на пятьдесят независимо от уровня: неделя через неделю в июле и августе, за исключением закрытых дат для вашего ежегодного отпуска и хоккейного лагеря Розанова. — Лагерь Фонда Ирины. — Да. Забронировано две недели. Лагерь, который он помогал создавать. Лагерь, в который он перестал ездить. Еще один кусок их общей жизни, который он ампутировал и бросил истекать кровью. Натаниэль прокручивает документ ниже. — Далее. Третий раздел. Пункты о конфиденциальности и образе жизни. Здесь всё становится несколько деликатным. — Дайте определение слову «деликатный». — Обе стороны соглашаются, что биологическое отцовство ребенка является строго конфиденциальным. Публичная версия — крестный отец, друг семьи — остается неизменной. Любое намеренное разглашение информации любой из сторон является основанием для немедленного пересмотра соглашения об опеке. — Натаниэль делает паузу, давая Шейну время переварить услышанное. — На самом деле, Дюваль жестко настаивала на этом пункте. Мистер Розанов хочет, чтобы всё было железобетонно. Он заинтересован в секретности ничуть не меньше, чем вы. Эта ирония настолько остра, что едва не вспарывает Шейна изнутри. Илья, который хотел совершить каминг-аут. Илья, который умолял Шейна рассказать правду, — теперь сам требует соглашения о неразглашении, настолько герметичного, что оно выдержало бы даже правительственное расследование. Потому что речь больше не о них. Речь об Айри. — Романтические партнеры, — говорит Натаниэль. — Никаких знакомств с ребенком, пока отношения не превысят семь месяцев эксклюзивности. Партнерам запрещается сообщать о подлинном отцовстве без письменного согласия обоих отцов. Желудок Шейна делает тошнотворный кульбит. Он видит будущее Ильи, расписанное по пунктам: кто-то, кто будет делить с Ильей постель, так никогда и не узнав, что маленькая девочка с ореховыми глазами — его плоть и кровь. Кто-то, кто будет считать Илью просто преданным крестным. Кто-то, кто никогда не поймет, почему он бросает всё ради этого ребенка, почему покупает дом с задним двором и почему его стены увешаны ее фотографиями. — Медицинские решения требуют обоюдного согласия, — добавляет Натаниэль. — Включая — и это было весьма необычным дополнением со стороны Дюваль — любых будущих детей с использованием генетического материала сторон. Суррогатное материнство, естественное зачатие, если это биологически применимо, любой сценарий, в котором задействована генетика обеих сторон. Оба должны дать согласие в письменном виде. — Это... — Голос Шейна надламывается. — Это разумно. — Шейн. — Натаниэль закрывает ноутбук. — Это хорошее соглашение. Дюваль ведет дела честно, а мистер Розанов поступает более чем справедливо. Большинство родителей в его положении, не имеющих права постоянного проживания с ребенком, боролись бы за основную опеку. Но он этого не делает. Он просит семь дней в месяц и обещание, что вы не лишите его отцовских прав. В груди Шейна оседает тяжелый груз. Он прижимает ладонь к груди, туда, где спрятано кольцо, и делает вдох. — Я знаю, каково это, — говорит Натаниэль, и с его голоса слетает весь судебный лоск. — Кажется, будто вы делите ребенка на блоки в календаре. Но альтернатива этому — неопределенность, а неопределенность порождает конфликты. Задавая этому соглашению четкую структуру, вы даете Айри стабильность. И это главное. Шейн молча кивает. — Моя команда изучит проект Дюваль и подготовит нашу встречную позицию, — говорит Натаниэль, возвращаясь к своему профессиональному тону. — Есть пара моментов, которые я хочу сделать более жесткими: формулировка права первоочередного отказа слишком размыта, а пункту о плей-офф нужен более четкий механизм компенсации. Мы проведем переговоры с конторой Дюваль на следующей неделе. Такие сроки вас устраивают? — Да, — говорит Шейн, поднимаясь. Натаниэль тоже встает, протягивая руку. — Звоните, если что-нибудь изменится. Что угодно. Шейн пожимает руку Натаниэля. Но когда он пытается отстраниться и уйти, хватка адвоката сжимается ровно настолько, чтобы его удержать. — И еще кое-что. — Натаниэль удерживает его взгляд. — Что бы ни произошло между вами и мистером Розановым — что бы там ни сломалось, — это не мое дело. Мое дело — Айри. Но я скажу вам, Шейн: за двадцать пять лет моей практики в семейном праве соглашения об опеке рушатся вовсе не из-за плохих условий. Они рушатся тогда, когда родители не могут находиться в одной комнате. Так что сделайте всё необходимое, чтобы эта схема заработала: психотерапия, медиация, крик в подушку — что угодно. Потому что это соглашение ровно настолько же прочно, насколько прочны двое людей, которые его подписывают. — Я справлюсь, — говорит он. Натаниэль смотрит на него взглядом, который говорит: «Я верю, что вы искренне так думаете, и я также верю, что вы понятия не имеете, насколько это будет тяжело». — Я буду на связи, — вот и всё, что говорит Натаниэль. Спуск на лифте — это тридцать два этажа звенящей тишины. Шейн стоит, прижавшись спиной к зеркальной стене, и смотрит, как сменяются цифры. На него в ответ пялится собственное отражение: челюсти сжаты, воротник пальто скрывает цепочку на горле. Он достает телефон. Открывает переписку с Ильей. Последнее сообщение, отправленное два дня назад:

«Она ела в полдень».

«К двум ей нужно поспать».

Илья: 👍 Шейн неотрывно смотрит на экран. Печатает три слова. Удаляет. Печатает снова.

Я так скучаю.

Курсор мигает в конце предложения. Я так скучаю. Пульсирует, словно сердцебиение. Я так скучаю. Он зажимает клавишу Backspace. Буквы исчезают одна за другой, поглощаемые белой пустотой экрана. Я так скуч— Я так с— Я т— Пусто.

***

Оттава, Онтарио 15 июля 2022 года Если бы у гиперкомпенсации было физическое воплощение, им бы стала арка из воздушных шаров, обрамляющая сейчас заднюю террасу коттеджа Шейна. Это каскадное архитектурное чудо из шаров шалфейно-зеленого, матово-кремового и цвета хромированного золота потребовало трех часов работы и невероятного объема легких для сборки. По бокам от нее высятся прозрачные квадратные блоки, составленные в слово «О-Д-И-Н» и заполненные шариками поменьше в тон общей гамме — ведь, судя по всему, просто сказать людям, что твой ребенок совершил свой первый полный оборот вокруг Солнца, уже недостаточно. Тебе непременно нужна цветовая палитра, кричащая об «экологичной роскоши», чтобы отвлечь внимание от того факта, что семья, устраивающая этот праздник, в данный момент держится исключительно на специализированном юридическом контракте и жестком подавлении собственных чувств. Шейн сдвигает блок «А» на один миллиметр. — Хватит лапать декорации, Холландер, — говорит Хейден Пайк, выходя на террасу с банкой пива в одной руке и недоеденным хот-догом в другой. — Выглядит так, будто доску из Pinterest стошнило прямо на каталог Pottery Barn. Идеально. — Арка заваливается, — отвечает Шейн, разглядывая конструкцию с той же придирчивостью, с которой обычно изучает записи матчей. — Тебе не кажется, что она кренится влево? — Она выглядит как воздушные шары, Шейн. И всё это выглядит как первый день рождения. — Хейден опирается о перила, его взгляд скользит к озеру, где несколько парней из лагеря — Райан, его парень Фабиан и новичок по имени Эрик — пытаются пускать «блинчики» по воде. — Расслабься. Она в полном восторге. Шейн смотрит на газон. Айри Эрина Холландер, объективно говоря, проводит лучший день в своей жизни. Она сидит на лоскутном одеяле посреди двора, являя собой крошечную, царственную и стопроцентно узнаваемую копию обоих своих отцов. Ее темные волосы сейчас собраны на макушке в маленький хвостик-фонтанчик. А ореховые глаза на солнце переливаются из золотистого в зеленый — огромные, выразительные и в данный момент завороженно прикованные к травинке. На его чудесной дочери надето красное кружевное платье и повязка с цветком в тон, которую она попыталась сорвать с головы уже ровно семнадцать раз. — Всё просто потрясающе, Шейн, — говорит Джеки Пайк, подходя к Хейдену со спины и сжимая его локоть. На бедре она держит их младшую, Эмбер, и смотрит на праздничное оформление с искренним восхищением. — Я серьезно. Тема с гусём? Просто гениально. Сладкий стол — это гвоздь программы. Шейн оформлял его сам. В центре композиции возвышается двухъярусный торт: нижний ярус обтянут розово-кремовой мастикой в клеточку с окантовкой в виде жгута, а верхний покрыт масляным кремом цвета слоновой кости и украшен расписанными вручную гусями, важно шагающими по полю из крошечных мастичных цветов. На самой верхушке дожидается своего часа розовая свечка-единичка с металлическим блеском. Рядом с ним на белой подставке с волнистыми краями примостился маленький «торт на растерзание» — белая глазурь, один нарисованный гусь и гирлянда из зеленых лоз по основанию. Всё это невероятно избыточно для ребенка, который еще даже не освоил концепцию постоянства объектов. Но Шейну абсолютно плевать. Его дочь заслуживает всего самого лучшего в этом мире. — Шейн. — Его мать материализуется рядом, поправляя фигурку гуся на сладком столе. На ней льняное платье цвета выбеленного морем дерева. — Пора выносить лимонные пирожные. А твой отец творит с грилем какие-то пугающие вещи. — Он жарит лосося, — говорит Шейн. — Он ругается с лососем. Это разные вещи. — Юна поправляет ромашку, которая отклонилась влево примерно на два градуса. — Я разберусь. — Ты разберешься с лососем. А я разберусь с твоим папой. — Она похлопывает его по щеке и удаляется в сторону бассейна. Ближе к полудню постепенно подтягиваются остальные гости. Хейден и Джеки приехали со всеми четырьмя детьми: восьмилетними близняшками Руби и Джейд, шестилетним Артуром и пятилетней Эмбер. Эмбер уже объявила Айри своим личным проектом и ходит за ней хвостиком с преданностью фрейлины. Джей-Джей заявляется с упакованным подарком размером с небольшой холодильник и ухмылкой, недвусмысленно намекающей на то, что содержимое коробки окажется либо чем-то грандиозным, либо полной катастрофой. Лия Кэмпбелл приносит бутылку розе и открытку, подписанную половиной состава «Оттавских Кентавров». — С днем рождения, маленький гусенок! — Она опускается перед Айри на корточки, протягивая ей мягкую игрушку — гуся, наряженного в балетную пачку. Айри берет игрушку, внимательно изучает и тут же предпринимает попытку отгрызть ей клюв. — Она одобряет, — констатирует Шейн. — А где Розанов? — спрашивает Макс со своего места, принимая из рук Юны стакан лимонада. — Думал, он будет здесь. Они знают Айри как дочь Шейна. Знают Илью как ее крестного, близкого друга Шейна и сооснователя их лагеря. Всего остального они не знают. И расстояние между тем, что им известно, и тем, что является правдой, равно точной ширине кольца, спрятанного под футболкой Шейна. — Он приедет позже, — отвечает Шейн. — Ему нужно было кое с чем разобраться в Оттаве. Затем отец Шейна усаживает Айри перед ее персональным тортиком, и она уставляется на него, как на сложную головоломку. Осторожно тычет в глазурь одним пальцем, изучает улику, а затем с размаху погружает в торт обе руки по самые запястья. За столом поднимается взрыв хохота. Хейден снимает всё на телефон. Джеки смеется так беззвучно и до слез, что не может вдохнуть. Эмбер скандирует слова поддержки, словно на спортивном матче. Айри сияет — той самой беззубой, широкой улыбкой во всё лицо, от которой сердце Шейна раздувается до размеров, явно выходящих за рамки медицинской нормы, — ее красное кружевное платье безнадежно испорчено, глазурь размазана по темным волосам, щекам и каким-то немыслимым образом даже попала в ухо. Шейн улыбается, снимает видео и искренне наслаждается моментом, но под всем этим фасадом зияет пустота — то самое место, где должен был стоять другой человек. — Он приедет? — тихо спрашивает Хейден у него из-за плеча. — У него запланирован блок опеки с часу дня до шести вечера, — говорит Шейн, сверяясь с часами. На циферблате 12:58. — Он будет здесь. — Звучит так, будто ты говоришь о записи к стоматологу. — Это контракт, Хейден. Мы соблюдаем условия контракта. — Ну да. Контракт. — Хейден делает глоток пива, глядя на него с таким сочувствием, от которого Шейну хочется с разбегу утопиться в озере. — Знаешь, для двух парней, которые якобы терпеть друг друга не могут, вы тратите подозрительно много сил на то, чтобы второй был счастлив. — Мне плевать, счастлив он или нет, — лжет Шейн. — Меня волнует, чтобы счастлива была Айри. А Айри нравится, когда... Телефон в кармане вибрирует.

15 июля 2022 года

12:59

Илья: «Я снаружи. Где парковаться?»

«На подъездной дорожке».

«За машиной моей мамы».

Он извиняется и выходит из-за стола, где Джеки как раз пытается оттереть Айри, и идет через весь коттедж к входной двери. Сердце пускается в бешеный скач. Он одергивает футболку, приглаживает волосы, ловит себя на обоих этих действиях и хочет сдохнуть. Он открывает дверь. Илья Розанов стоит на подъездной дорожке возле матово-черного Range Rover, и он... Ох. На нем темные джинсы и белая льняная рубашка с закатанными до локтей рукавами, открывающими предплечья, карту которых Шейн знает лучше, чем улицы родного города. Глаза скрыты за солнцезащитными очками, а на голове — та самая идеальная, растрепанная ветром укладка. Но кое-что на подъездной дорожке моментально приковывает к себе внимание Шейна. Это миниатюрный кабриолет в ретро-стиле. Ярко-розовый, с хромированными деталями и фиолетовым сиденьем. Выглядит точь-в-точь как машина, которую водила бы кинозвезда пятидесятых в Палм-Спрингс, только подогнанная под габариты годовалого ребенка. И это, без малейших сомнений, самый вызывающе вычурный подарок ребенку, который Шейн когда-либо видел в своей жизни. — Нет, — говорит Шейн. Илья сдвигает солнцезащитные очки на кончик носа и смотрит на Шейна поверх оправы. — С днем рождения Айри, — говорит он, расплываясь в ухмылке. — Я лучший папа. — Илья, ей год. Она едва ходит. — Она умеет сидеть. В машине есть сиденье. Логика железная. — Он с гордостью похлопывает по капоту игрушечного автомобиля. — Сделано на заказ. Я заказал из Германии. Шейн теряет дар речи. — Ты заказал детский электромобиль из Германии. — Высшее качество, — пожимает он плечами. — А еще я купил упаковочную бумагу. С принцессами. — Он кивает на заднее сиденье Range Rover, где Шейн видит целую гору других упакованных подарков — как минимум шесть или семь коробок в розовой бумаге, усыпанной мультяшными лицами принцесс, и каждая увенчана пышным бантом из розовой ленты. Шейн ошарашенно пялится на эту башню из подарков. — Это слишком, — говорит он. — Этого мало, — возражает Илья. — Ей исполняется год только один раз. Я пропустил утро, да? Это... компенсация. — Потому что Илья всегда уважает границы Шейна, даже самые жестокие. — Давай я помогу донести подарки, — предлагает Шейн. — Я сам донесу, — говорит Илья, уже нагружая руки коробками. — А ты неси детскую машину. — Она весит сорок фунтов. — Ты жмешь двести двадцать. Это разминка. Пошли. Он подхватывает подарки, прижимая их к груди, и с непреклонной решимостью шагает к дверям коттеджа; стопка розовых коробок при этом угрожающе покачивается. Шейн берет машинку. Она до абсурда тяжелая. Бант трепещет у него на предплечье, пока он тащит ее на задний двор. Он слышит, что праздник продолжается — визг Эмбер, смех Хейдена, музыку из колонки, которую кто-то примотал к перилам террасы, — но под всем этим шумом бьется его собственное сердце: слишком быстро, слишком громко, слишком остро реагируя на мужчину, идущего впереди. Они огибают угол коттеджа, и перед ними открывается вид на праздник. Илья замирает на краю террасы с горой подарков в руках, и Шейн следит за его лицом, пока тот окидывает взглядом двор. Скатерти в клеточку. Арка из шаров. Гирлянда из фотографий Айри в крошечных праздничных колпаках. Торт с гусем, уже наполовину уничтоженный, окруженный настоящим побоищем из глазури и крошек. И сама Айри — умытая и переодетая в простой боди, — сидящая на коленях у Джеки с печеньем в каждом кулачке и похожая на крошечную императрицу, обозревающую свои владения. На лице Ильи мелькает тоска. Острая тоска. Она держится ровно полсекунды. А затем маска возвращается на место — ухмылка, вальяжность и та энергия, которая заполняет пространство, словно свет, — и Илья шагает на террасу. — Всем привет! — объявляет он, эффектным жестом опуская подарки на ближайший стол. — Крестный прибыл. Праздник можно начинать. — Он начался два часа назад, — кричит Макс со своего места. — Это была раскатка. А теперь — время игры. — Илья поворачивается, сканируя взглядом двор, пока его глаза не останавливаются на Айри. Всё его тело мгновенно меняется: плечи опускаются, дерзкая ухмылка сменяется мягкой, предназначенной только для нее улыбкой, и он пересекает террасу в три длинных шага, опускаясь на корточки перед Джеки. — Привет, myshonok, — произносит он низким, бархатным полушепотом. — С днем рождения. Личико Айри озаряется самой широкой улыбкой, которую Шейн когда-либо видел. Она роняет оба печенья — просто разжимает пальцы — и бросается вперед, протягивая ручки. — Ийа! — визжит она. Ее имя для него. Не «папа» — только не «папа», ни в коем случае не на публике, — а «Ийа!»: звук, который она издала, когда впервые попыталась произнести его имя, да так и прижилось. Илья подхватывает ее на руки, поднимая высоко над головой, и она радостно кричит, болтая ножками и хватая его за волосы целыми горстями. Он прижимает ее к груди, и она тут же утыкается лицом ему в шею, вцепляясь в него с той отчаянной, всепоглощающей хваткой, на которую способен только ребенок, который очень долго ждал. — Я скучал по тебе, malysh, — шепчет Илья. Он прижимается губами к ее виску, на мгновение прикрывая глаза. А когда открывает их, они подозрительно блестят. День тянется своим чередом, золотистый и теплый, и Илья вливается в праздник так, словно был здесь с самого начала. Он помогает Дэвиду у гриля и позволяет Эмбер втянуть себя в игру в салки, которая оставляет его запыхавшимся и смеющимся. Он съедает три печенья-гуся и заявляет Шейну, что они «приемлемы», что по строгой шкале Ильи равносильно пятизвездочному отзыву. Он садится рядом с Максом, и они обсуждают детей из лагеря, пока Илья держит Айри на руках. Он держит ее не переставая, пересаживая с одного бедра на другое, показывает ей птиц на деревьях, кормит кусочками арбуза со своей тарелки и комментирует для нее всё происходящее вокруг тихим шепотом на смеси английского и русского. — У нее отличная моторика, — замечает Райан, наблюдая, как Айри с поразительной точностью подцепляет чернику с тарелки Ильи. — Тебе стоит пораньше поставить ее на коньки. — Уже заказал, — говорит Илья. — Bauer Vapor. На заказ. — Ей всего год, — подает голос Шейн с другого конца стола. — Никогда не бывает слишком рано, — с абсолютной серьезностью отвечает Илья. — К трем годам она войдет в стартовый состав. — Она еще даже слово «офсайд» выговорить не может. — Она сказала: «Ийа едет быстро». По сути, это одно и то же. За столом смеются. А затем Джей-Джей спрашивает: — Ну так когда вы двое снова проведете совместный лагерь? — И момент разлетается вдребезги, словно стекло. Вопрос абсолютно невинен. Джей-Джей не знает правды. Он спрашивает, потому что лагерь — это их общий проект, потому что Шейн и Илья вроде как друзья, и потому что именно такие вещи друзья обычно обсуждают на днях рождения. — Следующим летом, — отвечает Шейн одновременно с Ильей, который говорит: — Посмотрим. Их взгляды на мгновение пересекаются над столом. — График сложный, — гладко добавляет Илья, первым отводя глаза. — Два капитана. Много обязательств. Но фонд — это важно. Мы что-нибудь придумаем. Разговор переключается на другие темы. Шейн извиняется и уходит на кухню, позволяя себе короткий побег. Внутри коттеджа тихо. Через стеклянную дверь он видит Илью, который сидит на газоне с Айри на коленях и показывает ей розовую машинку. Он усадил ее на блестящее фиолетовое сиденье и медленно толкает автомобиль по траве, пока она обеими ручками сжимает руль с предельно сосредоточенным лицом. Илья опускается на корточки рядом с машиной, придерживая спинку сиденья одной рукой и направляя движение. Он говорит с ней. Шейн не слышит слов, но видит, как шевелятся губы Ильи; видит, как он наклоняется к самому ее уху, а Айри склоняет голову, чтобы прислушаться. — С днем рождения, детка, — шепчет Шейн в пустоту. К половине шестого вечера задний двор коттеджа выглядит так, словно по доске из Pinterest прошелся торнадо. В доски террасы втоптаны раздавленные лимонные пирожные. По газону, словно шалфейно-зеленое перекати-поле, дрейфуют сдувшиеся шары. Впечатляющий торт с гусем превратился в унылую, раскрошенную груду мастики. Большинство гостей уже разъехались. Хейден и Джеки загрузили всю ораву Пайков в свой внедорожник двадцать минут назад. Шейн стоит у задней двери, держа в руках мешок для мусора с останками детского торта, и смотрит на Илью. Илья идет к подъездной дорожке. Айри сидит у него на бедре, и он шагает медленно. Мучительно медленно. Шейн бросает мешок с мусором. Вытирает ладони о джинсы — нервное, абсолютно бесполезное движение — и идет за ними. Солнце опускается низко над озером, отбрасывая длинные золотистые тени, из-за которых Илья выглядит еще более несправедливо красивым, чем обычно. Свет целует золото в его волосах, острую линию челюсти и то, как льняная рубашка — теперь измятая и испачканная подозрительной фиолетовой субстанцией, явно оказавшейся глазурью, — льнет к его плечам. Илья доходит до черного Range Rover и останавливается. Он не открывает дверь. Просто стоит, держа дочь на руках, и неотрывно смотрит на именной номерной знак. — Она устала, — говорит Шейн, подходя к ним. — Пропустила дневной сон. — Был трудный день, — отвечает Илья. Он не сводит глаз с Айри, которая в этот момент теребит солнцезащитные очки, зацепленные за воротник его рубашки. — Ей можно устать. Айри зевает — грандиозное событие во всё лицо, демонстрирующее все четыре ее зуба, — и кладет голову Илье на плечо. Ее маленький кулачок крепко зажимает ткань его рубашки. Ладонь Ильи ложится на ее затылок. Его пальцы — крупные, в хоккейных мозолях — кажутся невероятно бережными и нежными на ее темных волосах. — Будь умницей, myshonok, — тихо бормочет Илья. А затем переходит на русский: — Slushaysya papu. Айри издает тихий, булькающий звук, который может быть знаком согласия, а может — просто газами. — Илья, — зовет Шейн. Имя застревает в горле, словно заноза. — Пора. Илья смотрит на Айри в последний раз, жадно впитывая каждую черточку ее лица, прежде чем передать ее на руки Шейну. Их дочь растерянно моргает, оглядываясь. А затем видит Илью, стоящего в метре от них с пустыми руками. Ее личико искажается, и маленькие ручки отчаянно тянутся в сторону Range Rover. — Ийа! — кричит она. — Ийа, на ручки! На ручки! Шейн мягко покачивает ее. — Всё хорошо, детка. Папочка держит. Всё хорошо. — Нет! — Она судорожно сучит ножками, вырываясь. — Ийа! Ийа! — Не плачь, — говорит Илья. — Malysh, пожалуйста. Не плачь. Ты разрываешь папе сердце. — Ийа! — Мне пора ехать, — произносит Илья, хотя его ноги словно приросли к гравию. — Скоро увидимся. — Ийа, — всхлипывает Айри, и по ее щекам катятся крупные, тяжелые слезы. — Тебе пора, — говорит Шейн. Он ненавидит себя за то, что именно ему приходится произносить эти слова. — Илья. Уезжай. — Позаботься о ней, — отвечает Илья; его глаза застилает влажная пелена. — Я всегда о ней забочусь. — И о себе позаботься, Холландер. Илья в последний раз касается щеки Айри, затем обходит машину и садится на водительское сиденье. — Береги себя. — Это единственное, что ему дозволено сказать. Шейн стоит на подъездной дорожке, прижимая к груди кричащую дочь, и смотрит, как тают во тьме красные габаритные огни.

***

Оттава, Онтарио 3 сентября 2026 года Илья не может уснуть. Сейчас он должен был провалиться в такой глубокий сон, из которого его не вытащила бы даже пожарная сирена. Вместо этого он лежит в собственной кровати, бессмысленно пялясь в пустоту, и всем телом, каждой клеточкой осознает, что рядом с ним лежит Шейн. А между ними спит Айри. Она раскинулась морской звездой. Ее левая ручка заброшена Илье на живот. Правая пятка — босая и почему-то влажная — упирается Шейну в поясницу. Темные волосы разметались по подушке хаотичным веером, а рот слегка приоткрыт, и с губ срывается тихий, ритмичный присвист. Это было бы невероятно умилительно, если бы Илья в данный момент не переживал самую мучительную ночь своей взрослой жизни. Всё это дело рук Айри. Она наотрез отказалась от своей комнаты. Отказалась с непревзойденным тактическим гением пятилетки, которая нащупала точную эмоциональную болевую точку обоих родителей и теперь давила на нее без малейшего милосердия. — Я хочу спать в папиной кровати, — заявила она, стоя в коридоре в пижаме — огромной, выцветшей и мягкой футболке «Бостон Бэарз» из старых запасов Ильи, которая свисала ей до самых колен. Ручки были скрещены на груди. Подбородок с маленькой, всё более заметной ямочкой — подбородок Ильи, боже, помоги им — упрямо вздернут. — И я хочу, чтобы папочка тоже спал в ней. Шейн попытался возразить: — Детка, папочка может лечь в детск... — Нет. — Айри... — Нет. — Она посмотрела на него своими ореховыми глазами и нанесла решающий удар: — Мне никогда не разрешают спать с вами обоими. Вообще никогда. Пожалуйста, папочка. Шейн посмотрел на Илью. Илья посмотрел на Шейна. Лицо Шейна говорило: «Это просто отвратительная идея». Лицо Ильи отвечало: «Я знаю». Скулы Шейна напряглись — тем самым специфическим образом, который означал, что он высчитывает свои шансы пережить эту ночь так, чтобы сердце не разорвалось от боли. Илья пожал плечами с тщательно выверенным равнодушием, словно перспектива разделить постель с бывшим впервые за пять лет была равносильна выбору заправки для салата. — Кровать большая, — сказал он. — Места всем хватит. Места не хватило. Айри об этом позаботилась. За последний час она целенаправленно мигрировала в сторону Ильи, волоча за собой одеяло, как упрямая гусеница. Теперь ее теплое тельце прижималось к его ребрам, а пальчики слабо теребили ткань его футболки. Илья вдыхает ее запах. Он кладет ладонь ей на затылок, мягко поглаживая большим пальцем по волосам, и изо всех сил пытается не чувствовать ничего другого. У него не выходит. Потому что Шейн лежит прямо здесь. Шейн, который два часа назад переоделся в вещи Ильи и вышел из ванной, в один миг снеся все защитные барьеры, которые Илья возводил последние пять лет. Слишком большие спортивные штаны сидят низко на бедрах, резинка подвернута дважды. Старая, застиранная до мягкости футболка с потрескавшимся логотипом «Кентавров» на груди слишком широка в плечах; горловина съехала вбок, обнажая ключицу Шейна и тонкую золотую цепочку, исчезающую под тканью. Ту самую цепочку, о которой Илья никогда не спрашивал. Ему хочется спросить о ней прямо сейчас. Потому что Шейн не из тех людей, кто носит украшения — по крайней мере, раньше не носил. Но Илья одергивает себя, потому что границы дозволенного с Шейном Холландером он изучил на собственном горьком опыте. Часы на тумбочке показывают 1:47 ночи. Всё тело ломит. Грипп лишил его не только сил, но и привычной брони из самоуверенности и позерства. Он чувствует себя так, словно с него живьем содрали кожу. Каждый нерв оголен и звенит от близости мужчины, лежащего менее чем в полуметре от него. Десять лет они делили одну постель. Не каждую ночь — расстояния, конспирация и безумная логистика двух капитанов НХЛ, поддерживающих тайную связь через границы провинций, делали это невозможным, — но достаточно часто, чтобы тело Ильи до миллиметра запомнило очертания спящей фигуры Шейна. Он знает, что Шейн вечно мерзнет и зарывается в одеяло. Знает ритм его дыхания. Знает ту самую секунду, когда Шейн проваливается в сон, потому что его левая рука всегда расслабляется первой, и пальцы безвольно опускаются на матрас. Илья знает всё это так же твердо, как углы и борта родной арены. Мышечная память. Инстинкт. И прямо сейчас все его инстинкты в один голос орут: Шейн не спит. Илья смотрит на затылок Шейна. На короткие темные волосы на шее. На выступающий позвонок, едва заметный над вырезом футболки. Нет. Ему нужно отвернуться к стене и чисто на упрямстве заставить себя отключиться. Именно так поступил бы любой разумный человек. Но Илья никогда не был разумным. Только не в том, что касалось Шейна. Айри шевелится во сне, впечатывая колено Илье в бедро. Она бормочет что-то подозрительно похожее на «еще оладушков» и перекатывается к Илье, теперь уже полностью вжимаясь спиной в Шейна. Это движение с силой вгоняет ее пятку прямо в позвоночник Шейна. Шейн едва заметно, непроизвольно вздрагивает. Он перекладывает ее ногу в менее агрессивную позицию на своем бедре, и его ладонь на мгновение замирает, бережно обхватив пяточку дочери. Затем он убирает руку. И прячет ее под щеку. — Хватит притворяться, — говорит Илья. Проходит секунда. Затем вторая. — Я не притворяюсь, — шепчет Шейн в ответ, всё так же глядя в стену. — Притворяешься. Ты дышишь неправильно. — Нормально я дышу. — Когда ты по-настоящему спишь, ты издаешь тихий звук. Такой... — Он вовремя осекается, понимая, что едва не описал тот самый конкретный звук, который Шейн издает в глубоком сне. Слишком интимная деталь, которую он просто не должен помнить с такой убийственной четкостью спустя пять лет разлуки. — Ты дышишь иначе, — заканчивает он вместо этого. — Как давно ты не спишь? — спрашивает Шейн. — Вообще не спал. Шейн медленно перекатывается на спину, стараясь не разбудить Айри, а затем поворачивает голову на подушке и смотрит на Илью через темный силуэт их спящей дочери. Илья лежит абсолютно неподвижно. Он дышит сквозь тугую тяжесть в груди. — Твой дом, — произносит он спустя какое-то время. — В Оттаве. — И что с ним? — Соглашение об опеке. Ты знаешь, что произойдет, если ты будешь жить в пределах сорока километров. — Я знаю, что там написано. — Третий уровень. Пятьдесят на пятьдесят. Схема «два-два-три». — Он неотрывно смотрит на профиль Шейна. — Ты уже выполнил это условие, Шейн. Ты уже находишься внутри этих сорока километров. Шейн молчит. — Ну так что, — продолжает Илья, и в груди начинает саднить. — Ты планируешь сообщить своему адвокату? Активировать этот пункт? — Он делает паузу. Облизывает пересохшие губы. — Ты планируешь дать мне пятьдесят на пятьдесят? — Я говорил с Нейтом в прошлом месяце, — отвечает Шейн. — Мы подаем поправку в октябре. До начала сезона. Илья... ему приходится дважды сглотнуть, прежде чем слова снова обретают форму. — Ты подаешь поправку? — Так будет правильно. Айри идет в первый класс в следующем сентябре. Если мы не активируем третий уровень до того, как она пойдет в школу, ты потеряешь свои полные недели. Превратишься в «папу на выходные». Я этого не допущу. Перед глазами Ильи всё начинает расплываться. Глаза слезятся исключительно потому, что его иммунная система подорвана гриппом, а вовсе не потому, что Шейн Холландер только что максимально ровным, бесстрастным голосом сообщил ему, что полностью перекроил всю свою жизнь ради того, чтобы Илья не потерял время с дочерью. — Ты переехал в Оттаву ради этого, — говорит Илья. — Здесь отличный школьный округ, — слабо парирует Шейн. — Ты просто невыносим, — шепчет Илья в подушку. — Я практичный, — поправляет Шейн. Но его голос звучит неуверенно. Илья отрывает лицо от подушки. Их взгляды встречаются во тьме над спящей Айри, и расстояние между ними кажется одновременно бесконечным и несуществующим. Айри вздыхает во сне — долгий, сопящий выдох, — и ее ручка дергается на животе Ильи. — Можно тебя кое о чем спросить? — шепчет Шейн спустя, кажется, целую вечность. — О чем угодно. Взгляд Шейна опускается к Айри. Он смотрит, как спит их дочь. — Ты когда-нибудь ненавидел меня? — Ненавидел? — Когда я прогнал тебя, — сбивчиво шепчет Шейн, и в его голосе слышится неприкрытая боль. — Когда заставил нас скрываться. Когда я... когда я всё разрушил. Ты ненавидел меня? Этот вопрос вонзается Илье прямо в сердце, словно лезвие. Он возвращает его обратно в коттедж. К кольцу на кухонной столешнице, к чемодану, собранному в темноте, и ночной дороге до Оттавы. К тем моментам, когда незнакомцы в супермаркетах или парках улыбались Айри и смотрели на него с немым вопросом в глазах, а Илье приходилось проглатывать слова «Я ее отец», натягивая отстраненную улыбку, пока внутри всё обрывалось от щемящей боли. — Нет, — тут же отвечает Илья. Это самая простая правда, которую ему доводилось произносить. — Я злился. Я был... уничтожен. Шейн вздрагивает, вжимаясь в подушку. — Но ненавидел? — Илья качает головой на подушке. — Я не могу тебя ненавидеть, Шейн. — Почему? — Иногда мне этого хотелось, — продолжает Илья. — Так было бы проще, да? — Он медленно гладит Айри по волосам. — Но я не мог тебя ненавидеть. Даже когда ты разбил мне сердце. Даже когда отказался от кольца. Даже когда сделал меня крестным моей собственной дочери. — Его пальцы замирают на виске Айри. — Как я могу тебя ненавидеть? Ты подарил мне ее. — Илья. — Беззвучный всхлип вырывается у Шейна. — Мне так жаль. — Я знаю. Его душа не умеет ненавидеть Шейна. Она умеет лишь желать его.

***

Илья плавает в утренней дымке пробуждения. Он обнимает спящую фигуру, уютно устроившуюся у него под боком, уткнувшись носом в темные волосы на затылке. Запах просто пьянит — теплая кожа, сон и едва уловимый, стойкий шлейф ванили. «Моя стая», — подсказывает затуманенный сном мозг. «Безопасность». Он сжимает объятия крепче, скользя ладонью под футболку, чтобы положить ее на ровно бьющееся сердце. Прижимается ближе, делая глубокий вдох. Стоп. Его мозг, медленно загружаясь, спотыкается о входящие данные. Айри маленькая, тогда как тело, вокруг которого он сейчас обвился, явно широкоплечее. Шейн. Илья резко распахивает глаза. Он свернулся вокруг Шейна Холландера. Его рука по-собственнически покоится на талии Шейна, ладонь плашмя лежит на его груди. Бедра прижаты к ногам Шейна сзади, сплетаясь в узел такой интимности, которой просто не должно существовать за пределами его снов. Шейн тихонько похрапывает. Пять лет он изнывал от голода по этому контакту, и теперь, когда он его получил, разжать руки — всё равно что содрать с себя кожу. Утреннее солнце заливает серый пододеяльник бледным, навязчивым золотом, но Илье плевать. Он слишком занят тем, что смотрит, как просыпается весь его мир. — Гав! Илья вздрагивает. Лай доносится из коридора, из-за входной двери. Аня. Реальность с треском обрушивается обратно. Вчера он попросил Харриса и Троя забрать ее, когда думал, что подыхает на диване. Должно быть, они привели ее обратно после утренней прогулки. Он опускает взгляд. Шейн шевелится в его руках — шум пробился сквозь сон. Шейн поворачивает голову и моргает, открывая ореховые глаза. Видит Илью. Чувствует руку Ильи на своей талии. Шейн судорожно вдыхает. И шарахается назад, едва не свалившись с края матраса. — Я... — Его лицо заливает густой, яростный румянец. — Я. Прости. Извини меня. — Всё нормально. — Илья садится, взъерошивая волосы и пытаясь унять бешеное сердцебиение. — Айри, — заикается Шейн, лихорадочно оглядывая кровать. — Она, должно быть... она много крутится. Наверное, откатилась. Они оба смотрят в изножье. Айри свернулась калачиком в ногах, перпендикулярно им, и крепко спит, уткнувшись лицом в матрас и отклячив попу вверх. — Ну да, — говорит Илья, откашлявшись. — Переместилась. — Я не хотел... — Шейн натягивает серый пододеяльник до самого подбородка, словно отгораживаясь от улик их объятий. — Я не понял спросонья. — Шейн. Всё нормально. — Илья давит в себе порыв снова прижать его к себе. — Мы спали. Это чистая биология. Тепло ищет тепло. Из коридора доносится еще один лай, за которым следует вежливое поскребывание в дверь. — Аня, — говорит Илья, спуская ноги с кровати. Головокружение прошло, и тело снова слушается. — Харрис пришел. — Харрис?! — в панике восклицает Шейн. Он оглядывает себя: в чужой одежде, в чужой постели, выглядящий совершенно очаровательным и растрепанным со сна. — Прямо сейчас? — Сиди здесь. Илья подбирает с пола синее худи и натягивает поверх футболки. Он шлепает босыми ногами из спальни и спешит по коридору. Смотрит на экран домофона. Харрис Дровер собственной персоной: в одной руке стакан с кофе на вынос, в другой — поводок Ани. Собака аж вибрирует от нетерпения. Илья отпирает замок и распахивает дверь. — Ты живой, — ровным тоном констатирует Харрис. — Едва-едва. Аня не тратит время на любезности. Она бросается на Илью, едва не сбивая его с ног. Илья ловит ее, позволяя вылизать себе подбородок. — Привет, девочка. Да, я тоже по тебе скучал. — Она скулила всю ночь, — говорит Харрис, проходя внутрь. — Поняла, что ты заболел. Трой пытался пустить ее на кровать, но она просто беспокойно бродила из угла в угол. — Он критически оглядывает Илью. — Выглядишь получше. Меньше похож на труп. — Температура спала, — отвечает Илья, выпрямляясь. — Шейн привез суп. — Шейн привез суп, — медленно протягивает Харрис. — И он всё еще здесь? — Он... Дверь спальни со скрипом приоткрывается. Голова Ани резко взмывает вверх. Хвост начинает отбивать опасный ритм по стене. Она издает радостный визг и срывается с места, с пробуксовкой царапая когтями паркет. — Аня, нет... — начинает Илья, но уже слишком поздно. Шейн, шаркая, выходит в гостиную, потирая глаза. — Илья, у тебя есть Адвил? Голова просто... Он замирает. Аня влетает в него на полной скорости. Шейн кряхтит, отшатываясь к стене, когда тридцать килограммов помеси австралийской овчарки приветствуют его словно самого дорогого на свете человека. — Ох, — выдыхает Шейн, пытаясь устоять на ногах, пока она вылизывает ему скулу. — Эй. Эй, девочка моя. Тише. Он поднимает глаза. И видит Харриса, стоящего в прихожей. Харрис замирает со стаканом кофе на полпути ко рту. Его взгляд медленно скользит к Шейну — растрепанному, утопающему в свитшоте Ильи, окутанному безошибочной атмосферой хозяйской спальни. А затем неизбежно перемещается обратно на Илью. Харрис не произносит ни слова, но ему и не нужно: застывшая поза Ильи кричит сама за себя — громко, панически и абсолютно красноречиво. — Привет, Харрис, — неуверенно произносит Шейн, почесывая Аню за ушами. Харрис делает медленный глоток кофе. — Доброе утро, Кэп, — говорит Харрис Шейну. Затем поворачивается к Илье: — Я вернул собаку. Вижу, у тебя тут... всё под контролем. — Всё не так, как выглядит, — говорит Илья, хотя сам ни черта не уверен, как именно это выглядит. — Выглядит так, будто на тебе его синее худи, а на нем твои штаны, — сухо замечает Харрис. — И вы оба лохматые как черти после одной постели. Густо залившись краской, Шейн нервно ляпает: — Айри здесь. — Угу, — Харрис бросает поводок на столик в прихожей. Он снова переводит взгляд с одного на другого, и в уголках его губ дергается едва заметная, всё понимающая ухмылка. Он открывает дверь: — Покорми собаку, Илья. И, может, покорми Шейна. А то у него такой вид, будто он прямо сейчас сорвется и сбежит. — Пока, Харрис, — говорит Илья. — Бывай. Дверь защелкивается. Илья поворачивается к Шейну. Тот всё еще жмется к стене из-за собаки, а на его лице написана дикая смесь смущения и обреченности. — Он нас видел, — панически выдыхает Шейн. — Харрис в курсе, что мы друзья, — напоминает ему Илья. Он подходит ближе и свистом сгоняет Аню на пол. Она нехотя подчиняется и трусит на кухню, чтобы проверить свою миску. Илья останавливается напротив Шейна. Коридор слишком узкий. Воздух густой от воспоминаний о минувшей ночи, о кровати, о том, каким Шейн был в его объятиях. — Ты в порядке? — тихо спрашивает Илья. Шейн смотрит на него. Он непроизвольно тянется к шее, касаясь того самого места, которым прижимался к груди Ильи. — Да, — отвечает он с едва заметной улыбкой. — Я в порядке. Этот момент длится три секунды. Может, четыре. Дверь спальни со скрипом открывается, и в коридор, шаркая, выползает их дочь. Темные волосы образуют вокруг ее лица дикое, растрепанное облако, глаза всё еще припухли со сна, а за собой она волочет за потрепанное ухо фиолетового кролика Тимми. — Утро доброе, myshonok, — говорит Илья. — Аня облизывает папочку, — констатирует она. — Да. Понятие личных границ Ане совершенно незнакомо. Она тянет обе ручки к Шейну. — На ручки, — командует она. Шейн наклоняется, подхватывает ее одной рукой и усаживает на бедро. — Доброе утро, детка, — бормочет он. Аня, успевшая к своему глубокому разочарованию обнаружить пустую миску, прибегает обратно. Ее хвост начинает вилять еще до того, как она до них добирается. Она обнюхивает болтающиеся ножки Айри, а затем одним долгим, мокрым движением языка слизывает что-то с ее босой ступни. Айри заливается визгливым хохотом, суча ножками. — Аня! Не-е-ет! Щекотно! Воодушевленная Аня заходит на второй круг. — Хватит! — заливается она смехом. — Папа, скажи ей, чтоб она перестала! Илья издает резкий свист: — Аня. Сидеть. Собака садится, но хвост всё равно продолжает ходить ходуном, с глухим стуком колотя по паркету. Айри хихикает в плечо Шейна; ее маленькое тельце всё еще подрагивает от затихающего смеха. Шейн улыбается — искренней, настоящей улыбкой, — и от этого зрелища у Ильи что-то обрывается глубоко в груди. «Вот так, — думает он. — Именно так всё и должно было быть». — Что мы хотим на завтрак? — спрашивает Илья, направляясь к кухне. Рука Айри взмывает вверх, едва не заехав Шейну по подбородку: — Оладушки! Папа, оладушки! — Оладушки, — повторяет Илья, открывая холодильник. — У нас есть яйца. У нас есть молоко. У нас есть... — Он хмуро оглядывает практически пустые полки. — Банан и что-то, что раньше было сыром. — Тебе надо сходить в магазин, — говорит Шейн, усаживая Айри на один из барных стульев за кухонным островом. Одну руку он оставляет у нее на спине, придерживая. — Я умирал. Умирающие люди не ходят по магазинам. — Умирающим людям стоило бы питаться чем-то помимо протеиновых батончиков. — Протеиновые батончики очень питательны. — Протеиновые батончики едят те, кто окончательно сдался и поставил на себе крест. Илья достает из шкафчика яйца, молоко и муку. Начинает отмерять ингредиенты в миску. За спиной он слышит, как Шейн помогает Айри вымыть руки у раковины. — Возьми мыло, детка. — Я взяла мыло. — Обеими руками. И между пальчиками тоже. — Я знаю, папочка. Именно так и должно было начинаться их утро. Именно это он и представлял себе долгими месяцами в коттедже, когда Шейн еще ходил с огромным животом, и они планировали будущее, которое так и не наступило. Он начинает взбивать тесто сильнее. — А можно мне с шоколадной крошкой? — спрашивает Айри, вырастая у его локтя. Она стоит на мысочках, пытаясь заглянуть в миску. — У нас нет шоколадной крошки. — А с черникой? — У нас нет черники. — А что у тебя есть? — Полбанана. Личико Айри сморщивается от отвращения: — Папа. Какая гадость. — В некоторых странах банановые оладьи считаются деликатесом. — В каких еще странах? — В странах, где нет шоколадной крошки. Где-то за спиной фыркает Шейн. Разобравшись с оладьями, Илья наливает две чашки кофе и с внезапно подскочившим пульсом осознает, что приготовил кофе для Шейна на чистом автомате. Черный, пол-ложки сахара, без сливок. Мышечная память. — Твой, — говорит он, ставя чашку у плиты. Шейн опускает взгляд на кружку. Он не спрашивает, откуда Илья помнит. Просто берет ее и пьет. — Спасибо, — тихо говорит он. Они завтракают за кухонным островом. Айри сидит на стуле между ними, болтая ножками; ее тарелка залита сиропом с кусочками банана. Аня лежит у ее ног, положив подбородок на лапы, и отслеживает путь каждого кусочка от тарелки ко рту с неотрывным вниманием хищника. Час спустя от оладий не остается и следа. У Айри сироп в волосах. Ане под столом скормили как минимум три куска. Шейн смеется над чем-то, что сказала дочь, а Илья думает, что прямо сейчас может просто сгореть дотла от навалившейся тоски. — Мне пора, — говорит Шейн, убирая посуду. — Надо успеть до того, как начнутся пробки. — Ладно, — говорит Илья. Это слово дается ему с трудом. Но он уже усвоил: самый быстрый способ потерять Шейна Холландера — это держать его слишком крепко. Шейн поворачивается к коридору. Делает три шага и замирает. Оглядывает себя: слишком большая футболка «Кентавров», подвернутые у щиколоток спортивные штаны. — Мне надо переодеться, — говорит Шейн. — Твои вещи в сушилке. Я постирал их вчера ночью. — Ты постирал мои вещи? — У тебя суп был на рукаве. — Ты постирал мои вещи, — повторяет Шейн, и в его голосе звучит что-то ошеломленное и очень мягкое. Он скрывается в ванной и возвращается уже в собственных джинсах и свитере. Он снова Капитан Холландер — с иголочки одетый, правильный, и единственным напоминанием о минувшей ночи остается легкий беспорядок в его волосах. Илья всё еще в худи. В синем худи Шейна. Он стягивает его через голову. — Извини, — говорит Илья, протягивая вещь. — Это твое. Шейн смотрит на свитшот. — Нет, — говорит он. — Всё нормально. Оставь себе. — Это твое худи. — Теперь оно пахнет тобой. — Щеки Шейна заливает более густой румянец. Он говорит это быстрой скороговоркой: — Просто... оставь его себе. У меня есть другие. Илья перевешивает худи через руку. И ничего не отвечает. Шейн поворачивается к столику в прихожей. Тянется к красному кашемировому шарфу, брошенному на краю еще со вчерашнего вечера. Берет его в руки и протягивает Илье. — Хочешь забрать его обратно? — Теперь он твой, — говорит Илья. Пальцы Шейна сжимаются на кашемире. Его кадык дергается. Он коротко, быстро кивает, обматывает шарф вокруг шеи и прячет концы под пальто. — Спасибо, — говорит Шейн. Илья просто кивает. Тем временем из-за угла выруливает Айри в сопровождении Ани, и ее личико уже начинает жалобно кривиться. — Нет, — говорит она. — Детка... — Ты же только приехал! — Я здесь со вчерашнего дня, солнышко. Мне пора на тренировку. — Тренировки дурацкие. — Тренировки — это то, благодаря чему у тебя на завтрак есть оладушки, — говорит Шейн, опускаясь на корточки. Он берет ее личико в ладони, нежно поглаживая щечки большими пальцами. — Увидимся на следующей неделе, ладно? — Обещаешь? — Обещаю. — Проводишь? — с надеждой спрашивает Шейн, глядя на Илью. — Конечно, — отвечает Илья, подхватывая Айри на бедро. Они спускаются на лифте. Илья держит Айри, а Аня идет рядом с Шейном, мерно похлопывая хвостом по его ноге. Утренний воздух на улице пахнет осенней листвой и приближающейся зимой. Джип Шейна припаркован у обочины и выглядит совершенно чужеродно среди вылизанных соседских седанов. — Всё еще водишь этот танк? — спрашивает Илья, с напускным презрением оглядывая забрызганную грязью машину. — Характер, — говорит Шейн, похлопывая по капоту, словно по любимому питомцу. — У этого джипа есть характер. — От этого джипа можно подцепить столбняк. Шейн смеется — звонко и свободно, — и Илье хочется поймать этот звук, спрятать в банку, сохранить и крутить на повторе долгими ночами, когда в квартире стоит невыносимая тишина. Шейн открывает водительскую дверь, затем оборачивается. Наклоняется и целует Айри в щеку. — Слушайся папу, ладно? — Хорошо, папочка. Шейн опускается на корточки, чтобы почесать Аню за ушами: — Приглядывай за ними, девочка. Аня тихонько гавкает, лизнув его руку. Шейн выпрямляется, и Айри — проницательная, всюду сующая свой нос, абсолютно идеальная Айри — тычет пальчиком в щеку Ильи. — Папу тоже, — заявляет она. — Что? — выдыхает Шейн, то ли ошарашенно, то ли в панике. — Папу тоже, — настаивает Айри. Для убедительности она хлопает Илью по щеке. — Папа тоже заслуживает поцелуев. У Ильи в голове всё замыкает. Он пялится на дочь, затем на Шейна, который выглядит так, будто прямо сейчас рухнет в обморок. — Айри, это не... — начинает Шейн. — Ты поцеловал меня, — говорит Айри. — Папа будет грустить без поцелуя. — Я не грущу, — лжет Илья. Айри щурит на него глаза: — Папа грустит, — безапелляционно заявляет она. — Айри, солнышко, взрослые так не... — Пожалуйста, папа? — просит Айри, обращаясь к Илье, и ее нижняя губа начинает дрожать. Убийственно эффективный прием. — Железная логика, — бодро соглашается Илья. — С логикой не поспоришь. Шейн закатывает глаза, но всё же шагает в личное пространство Ильи. Его рука неуверенно ложится Илье на плечо. Прикосновение прожигает ткань футболки насквозь, когда Шейн быстро и невесомо целует его в щеку. Шейн отстраняется с ошеломленным видом, словно только что осознал, что именно натворил. — Так, — выдыхает он дрожащим голосом. — Ладно. Аккуратнее за рулем. В смысле — это мне аккуратнее за рулем. А ты... береги себя. Шейн резко разворачивается и возится с дверью джипа, едва не уронив ключи. Забирается внутрь и заводит двигатель. «Не оглядывайся, — думает Илья, и сердце болезненно сжимается в груди. — Если ты оглянешься, я брошусь за тобой. Вытащу из этой машины и оставлю себе». Шейн оглядывается. Их взгляды встречаются сквозь лобовое стекло. А затем Шейн врубает заднюю передачу, и джип сдает назад. Он машет Айри, посылает ей воздушный поцелуй и уезжает. Илья возвращается в квартиру с Айри на руках; голова кружится, словно он пьян. Он касается своей щеки; пальцы едва заметно поглаживают то место, к которому прижались губы Шейна. Это не было долгим поцелуем — лишь мимолетное касание, — но оно начисто перепрошило всю его нервную систему. «Идиот, — думает Илья. — Какой же ты идиот». Он опускает Айри на пол, и она тут же топает в свой игровой уголок, волоча за собой фиолетового кролика Тимми. Аня идет следом, с довольным вздохом укладываясь на коврик. Илья подходит к дивану и тяжело опускается на подушки. Отсюда ему отлично видно, как Айри рассаживает свои мягкие игрушки в аккуратный ряд. Тимми прислонен к подушке. Аня лежит на полу, положив голову на лапы, а Айри прижимает игрушечный стетоскоп к собачьей груди. — У тебя температура, — говорит Айри. — Тебе нужно лекарство. Аня один раз глухо бьет хвостом по полу. — И покой. Много покоя. Илья смотрит на них, но на самом деле не видит. Мозг продолжает крутить этот поцелуй на повторе. Он несколько раз с силой проводит ладонями по лицу. Придется рассказать об этом Галине. У его психотерапевта точно будет свое мнение на этот счет. У нее всегда есть свое мнение. На следующей неделе, когда они встретятся, она спросит, как он справляется с выстраиванием личных границ с Шейном. И Илье придется признаться, что его границы ни к черту. Что он пустил Шейна в свою постель. Что проснулся, обнимая его со спины. И что прямо сейчас он сидит на диване и трогает собственную щеку, как полный придурок. Галина наверняка скажет что-нибудь до бесячего мудрое. Что-то вроде: «Илья, ты не можешь контролировать чувства Шейна, но можешь контролировать свою реакцию». Или, может, она спросит: «А что нужно тебе, Илья? Не Шейну. Что нужно именно тебе?» Илья понятия не имеет, что ему нужно. Он знает лишь то, чего он хочет. А то, чего он хочет, сейчас сидит в джипе по пути в Монреаль и наверняка уже жалеет об этом поцелуе. — Папа, Аня заболела! — зовет Айри. — Ты ей нужен. Илья заставляет себя подняться с дивана и пересекает комнату. Опускается на колени рядом с Аней, которая поднимает голову и лижет ему руку. — Каков диагноз, доктор Айри? — У нее разбито сердце, — на полном серьезе отвечает Айри. — Как в кино. У принцессы было разбито сердце, а принц вылечил его поцелуем. — Хорошо, — слабо отзывается Илья. — И как же нам вылечить разбитое сердце Ани? — Ты должен ее поцеловать, — говорит Айри так, словно это очевидно. Илья наклоняется и целует Аню в макушку. Хвост собаки начинает вилять, и Айри хлопает в ладоши: — Всё прошло! Если бы всё было так просто. Они идут гулять вдоль канала; Аня натягивает поводок, Айри без умолку болтает об утках, лодках и о том, как папочка обещал сводить ее на каток, когда лед станет достаточно крепким. Илья слушает. На автомате поддакивает. Но его мысли витают далеко отсюда. Он продолжает думать о том, как Шейн выглядел в утреннем свете. О его взъерошенных со сна волосах. О том, как он залился краской, когда их застукал Харрис. И о том, как он сказал: «Теперь оно пахнет тобой». К тому моменту, как они возвращаются домой, Айри уже зевает во весь рот. Илья включает ей мультик («Как приручить дракона»), укутывает пледом на диване, Аня сворачивается клубком рядом, и уже через десять минут обе крепко спят. Илья садится в кресло, листая ленту в телефоне. Письма от агента. Сообщения от сокомандников. Напоминание от стоматолога о плановой чистке. От Шейна — ничего. А затем телефон вибрирует. Илья едва не роняет его из рук. Сообщение от Шейна. «Добрался», — пишет Шейн. Илья неотрывно смотрит на эти слова. Всего одно слово. Но это уже не сухая логистика. Это проверка связи. Желание пойти на контакт. Появляется индикатор набора текста из трех точек.

Шейн Холландер: «Терио орет. Говорит, я катаюсь так, будто витаю в облаках».

Шейн Холландер: [Изображение]

Илья жмет на картинку, и она разворачивается во весь экран. Это селфи, сделанное в зеркале раздевалки «Белл-центра». Шейн в экипировке, без шлема, влажные от пота волосы растрепаны, а на заднем плане из приоткрытой спортивной сумки выглядывает край красного шарфа. Шейн смотрит в объектив, едва заметно хмурясь и сдвинув брови, но его ореховые глаза горят жизнью. Он выглядит точь-в-точь как Шейн шестилетней давности — тот Шейн, который, бывало, слал Илье полуголые селфи из ванных комнат в отелях; Шейн, который обожал его провоцировать.

3 сентября 2026 года

10:12

Шейн Холландер: «Похож я на человека, который витает в облаках?»

Илья: «Ты похож на человека, который спал в моей кровати».

10:14

Шейн Холландер: «Заткнись».

10:15

Илья: «Как тренировка?»

Шейн Холландер:

«Выматывает».

«Я старею».

10:18

Илья: «Тебе тридцать три». «Это не старость».

10:19

Шейн Холландер: «Расскажи это моим коленям».

10:20

Илья: «Нормальные у тебя колени». «Хватит драматизировать».

Шейн Холландер: «Сказал человек, который вчера думал, что умирает».

Илья: «Я УМИРАЛ».

Шейн Холландер: «У тебя просто была температура».

Илья: «СМЕРТЕЛЬНАЯ температура». «Выглядишь отлично».

10:25

Шейн Холландер: «Я выгляжу уставшим».

Илья: «Выглядишь как капитан».

10:26

Шейн Холландер: «Лесть тебя ни к чему не приведет».

10:30

Илья: «Это не лесть». «Это факт».

10:32

Шейн Холландер: «Спасибо, что разрешил остаться прошлой ночью».

Илья бессильно откидывается на диванные подушки, ловя себя на том, что лыбится в экран как полный умалишенный. Переводит взгляд на Айри, всё еще спящую на диване, и снова смотрит в телефон.

10:32

Илья: «Айри уже по тебе скучает».

10:33

Шейн Холландер: «Только Айри?»

10:35

Илья: «Не только Айри». «Аня тоже». Он едва не впечатывает «И я тоже», но вовремя бьет по тормозам: ему не хочется спугнуть Шейна столь откровенным проявлением чувств. Илья опускает телефон на колени и прикрывает глаза. В этот раз ответ заставляет себя ждать. Достаточно долго, чтобы Илью начала накрывать паника, чтобы он начал загоняться, что перегнул палку и сболтнул лишнего. А затем телефон вибрирует. Илья с шумом выдыхает.

10:42

Шейн Холландер: «Мне пора. Тренер орет».

Илья: «Иди.»

Шейн Холландер: «Поговорим позже?»

Илья: «Да.»

Шейн Холландер: «Хорошо.»

Переписка завершается. Илья откладывает телефон на подлокотник и смотрит на Айри, свернувшуюся в обнимку с Аней; ее маленькое тельце мерно поднимается и опускается в такт дыханию. Он снова касается своей щеки. Того самого места, куда его поцеловал Шейн. Внезапно в памяти всплывает голос Галины. Слова, сказанные ею пять лет назад, звучат так четко, возвращая его обратно на самое дно — в первые дни после разрыва, когда он был абсолютно уверен, что уже никогда не оправится. «Ты можешь любить его, ничего не ожидая взамен. Это единственный способ двигаться дальше». Возможно, любви действительно не обязательно быть взаимной, чтобы иметь ценность. Но, видит бог, он никогда не станет отрицать: чертовски приятно, когда тебе всё-таки отвечают.