Любовь во тьме

Полуфинал Восточной конференции «Монреаль Вояжёрс» против «Оттавских Кентавров» Оттава, Онтарио 13 мая 2025 года Они проигрывают шестой матч в Оттаве, и игру эту даже близко нельзя назвать равной. Оттава забивает дважды в первом периоде, еще раз во втором — в большинстве, которое Монреаль преподнес им прямо в подарочной упаковке с бантиком, — и затем снова в третьем. Потому что хоккейные боги, судя по всему, решили, что четырех лет тихого страдания Шейна было недостаточно, и требовалось поставить максимально жесткую точку. На счету Ильи гол и обе голевые передачи. Передачи — великолепные, выверенные пасы, точно находящие своих адресатов, но именно гол обжигает чистой болью. «Канадиен Тайр-центр» — арена, на которую Шейн ходил в детстве, когда она еще называлась «Корел-центр», а отец покупал ему хот-дог и поролоновый палец и сажал к себе на плечи, чтобы он мог видеть лед поверх заградительного стекла, — ревет громче, чем всё, что Шейн когда-либо слышал в своей жизни. Преданные фанаты Оттавы ждали этого момента десятилетиями. Выход в финал конференции. Реальный, заветный шанс на то, чего у них никогда не было. И Шейн им его подарил. Хотя он прекрасно знает, что серия плей-офф — это живой организм, включающий двадцать игроков, тренерский штаб и тысячу переменных, которые он не в силах контролировать. Но именно эта осечка становится главным хайлайтом. Падение — тот самый момент, который телевизионщики прокручивают на повторе семнадцать раз, со стрелочками, кружочками и комментариями, объясняющими, как Шейн Холландер, самый надежный игрок лиги, потерял равновесие, соскочив с ребра конька в самый неподходящий момент, и подарил Илье Розанову выход один на один, который окончательно взломал эту серию. Позже Шейн будет смотреть на это по телевизору. В Монреале. На диване. С Айри, спящей у него на руках. А сейчас он сидит в своей машине на подземной парковке «Белл-центра» — они прилетели обратно в Монреаль после поражения, его машина ждала здесь, и эта темная, пустая парковка кажется вполне подходящей атмосферой для человека, который внимательно слушает, как по радио обсуждают его профессиональный крах, словно это какое-то дешевое развлекательное шоу. — Иногда лучшие игроки совершают самые громкие ошибки, — говорит аналитик. — Такие моменты потом преследуют тебя годами, — добавляет второй комментатор. — Холландер понимает, что сегодня он подвел свою команду. Шейн выключает радио. Накатившая тишина ощущается еще хуже, но ее хотя бы никто не комментирует. Он едет домой. Заходит в свою монреальскую квартиру — ту самую, с серыми стенами, контейнерами со взвешенной едой и холодильником, строго рассортированным по макронутриентам, — останавливается посреди кухни и очень долго не делает абсолютно ничего. Его телефон вибрирует. Сообщения от родителей. От Роуз. От Джей-Джея, который прислал одинокий эмодзи в виде кулака, что может быть как поддержкой, так и глубокой иронией, а Шейн сейчас просто не в состоянии разгадывать подобные ребусы. Он игнорирует их все. Он открывает Инстаграм — видимо, подсознательно решив, что его главная задача на сегодняшний вечер состоит в том, чтобы найти конкретный контент, способный нанести ему максимальный психологический урон. Алгоритм, как всегда, с радостью приходит на помощь. Это сторис. Репост из аккаунта со спортивными сплетнями, сопровождаемый эмодзи огня, кубка и подписью, которую Шейн даже не утруждает себя прочесть. Фотография сделана внутри «Канадиен Тайр-центра» после финальной сирены. Игроки Оттавы празднуют победу на льду — безумная мешанина из джерси, клюшек и кричащих от восторга ртов. На переднем плане, перегнувшись через заградительное стекло, стоит Микаэла Волкова. На ней джерси «Оттавских Кентавров» — оверсайз, небрежно спадающее с одного плеча, — и на спине отчетливо виден номер 81. Она тянется рукой вниз, ко льду. А Илья тянется вверх. Их пальцы соприкасаются. Кадр случайный, непостановочный. Она смеется. Он широко улыбается. Шейн гуглил ее ровно один раз, когда никак не мог уснуть. Двадцать девять лет. Русская. Медово-русые волосы, серо-голубые глаза, изящно изогнутые брови и утонченная, чистая красота. С двенадцати лет училась при Большом театре. Прима-балерина к двадцати четырем — самая молодая за последнее десятилетие. Выросла в Москве, в том же районе, что и Светлана Ветрова — подруга детства Ильи и его бывшая. Светлана и познакомила их на своей вечеринке по случаю дня рождения в Бостоне. Илья еще ни разу не использовал слово «девушка». Вместо этого его пиар-агент упорно твердит, что они просто «близкие друзья с общими интересами» — формулировка, которая кажется такой же тонкой и прозрачной, как театральный тюль. Шейн закрывает Инстаграм. Именно этого он и хотел. Не конкретно этого — не поражения, не фотографии и не вида пальцев Ильи, тянущихся к чужой руке. Но этого в глобальном смысле. Он хотел, чтобы Илья был в безопасности. Хотел, чтобы у Ильи была жизнь, не завернутая в соглашения о неразглашении, арбитражные оговорки и ту специфическую тьму, что сопровождает любовь к человеку, с которым нельзя быть вместе на публике. Он хотел, чтобы Илью любили так, как он того заслуживал: открыто, громко и без единого юридического пункта, регулирующего эти условия. Просто он всегда верил — по-идиотски, эгоистично, в самом уязвимом и трусливом уголке своего сердца, — что однажды тем самым человеком, который будет его так любить, окажется он сам. Месяц спустя Оттава завоевывает Кубок Стэнли. Всухую разгромив «Тампу-Бэй» в финале конференции, они вышли на Бостон. Обыграли их в семи матчах, и Илья Розанов — капитан, номер 81, самопровозглашенный Король Оттавы — поднимает Кубок над головой во второй раз в своей карьере. Рев внутри «Канадиен Тайр-центра» стоит такой, что наверняка фиксируется сейсмографами в Карлтонском университете в двух километрах от арены. Шейн смотрит на Илью с экрана, пока тот совершает круг почета с Кубком. Товарищи по команде роятся вокруг него: Трой Барретт закинул руку на шею Будраму, Уайатт Хейс стоит на коленях в центре площадки, рыдая в свой блин, а на лице Луки Хааса застыло выражение человека, который еще не решил, верить ли в то, что они победили. Камера переключается на тренера Вибе, который обнимает своего ассистента, и оба они плачут. Затем трансляция переводит фокус на трибуны. Третий ряд, по центру арены: Микаэла. Она плачет. Красиво, разумеется, потому что такие люди, как она, не покрываются пятнами, не сверкают красными носами и не размазывают сопли. Она стоит, прижав ладони к губам, и на ней всё то же джерси — 81, РОЗАНОВ, — натянутое на спине, и камера задерживается на ней долгим, восхищенным кадром. Шейн заставляет себя отвести взгляд от экрана и смотрит вниз. Айри спит со слегка приоткрытым ртом; тонкая дорожка слюны соединяет ее щеку с его бицепсом. Она ни о чем не подозревает. Она не знает, что ее отец только что выиграл самый главный трофей в своем спорте. И не знает, что ее второй отец сидит здесь с сердцем, которое словно пропускают через шредер — по одному желудочку за раз. Он рад за Илью. Технически. В теории. Тем самым абстрактным, бескровным образом, каким ты радуешься, когда комета пролетает мимо Земли. Илья этого заслуживает. Он пахал усерднее, чем кто-либо из знакомых Шейна. Он буквально вытащил этот клуб на вершину, заставив считаться с ним, восстановил свою репутацию и играл с такими травмами, которые уложили бы на больничную койку любого другого. Он заслуживает Кубок. Заслуживает чемпионский парад. Заслуживает обожания города, который наконец-то, в кои-то веки, решил ответить ему взаимностью. Камера возвращается на лед. Илья снова вскидывает Кубок, радостно и нецензурно что-то выкрикивая под своды арены. А затем рядом появляется Микаэла — уже на льду, на каблуках, потому что артисты балета, видимо, способны держать равновесие на абсолютно любой поверхности, — она стоит рядом, положив руку ему на локоть, и смеется. Илья поворачивается к ней. Опускает Кубок. Обнимает ее за плечи и прижимает к своему боку, широко улыбаясь в камеру. Они выглядят идеальной парой. Как два человека, которые сходятся без малейшего трения, без секретов, без пяти лет юридических документов и тщательно выверенных графиков передачи ребенка. Они выглядят как история со счастливым концом. Шейн берет телефон. Печатает большим пальцем, стараясь не разбудить Айри. «С победой. Охеренный сезон, Илья». Он нажимает «отправить» до того, как та часть его мозга, что отвечает за самосохранение, успевает вмешаться. Подхватывает Айри на руки и несет в детскую. Опускает в кроватку, подоткнув одеяло вокруг ее маленького тельца. Она вздыхает, утыкаясь лицом в матрас; темные пряди рассыпаются по подушке. — Твой папа — чемпион, — шепчет он, касаясь губами ее лба. — Он лучший в мире. Затем он идет в свою спальню. Закрывает дверь. Ложится в темноте. Потолок пялится на него в ответ — безучастный, пустой, не предлагающий совершенно ничего. Где-то в Оттаве уже планируют маршрут парада, гравируют трофей, и там есть мужчина, который только что выиграл всё на свете, и женщина, которой дозволено стоять рядом, пока он держит этот кубок. Мозг Шейна с жестокой изощренностью начинает подсовывать ему образы, которые хочется видеть меньше всего. Илья и Михаэла на свиданиях в ресторанах, смеющиеся над какой-то ерундой. Они же — со своими детьми, настоящая семья, которой не требуются сорококилометровые радиусы, чтобы оправдать свое существование. Шейн зарывается лицом в подушку, до скрежета сжав челюсти. Он не станет плакать. Но он просто недостаточно силен для этого. Его плечи начинают вздрагивать. Дыхание перехватывает. И слезы просто катятся из глаз, беззвучно пропитывая наволочку. Всю эту ночь он молится лишь о том, чтобы боль отступила. Но она не уходит — точно так же, как и его самые теплые воспоминания об Илье.

***

Оттава, Онтарио 3 сентября 2026 года Илья пялится на экран телефона, пока тот не гаснет; его большой палец зависает над перепиской. «Поговорим позже». Это именно то размытое, ни к чему не обязывающее обещание, которое Шейн имел привычку давать, когда им было по двадцать два, и они тайком сбегали из гостиничных номеров в четыре утра. Призрачное тепло тела Шейна всё еще льнет к его коже — жестокое напоминание о том, чем ему не дозволено обладать. Тихое сопение с другого конца дивана заставляет его снова открыть глаза. Айри. Она всё еще крепко спит, забросив ручку на бок Ани. Собака, судя по всему, совершенно не против выступать в роли верной, пушистой подушки для крошечного человека, который пахнет точь-в-точь как Шейн. Илья осторожно сдвигается, просто чтобы получше ее разглядеть. Дневной свет падает на ее личико, освещая переносицу. И вот они. Веснушки. Веснушки Шейна. Раньше он любил обводить эти созвездия на коже Шейна. Дразнил его, говорил, что это единственная хаотичная и неправильная вещь во всем его образе. А теперь они здесь — отпечатались прямо на личике его дочери. — Ты такая же красивая, как и он, — шепчет Илья в тишину комнаты. Айри даже не шевелится. Просто дышит — спокойно и безмятежно, абсолютно не подозревая, что её отец прямо сейчас переживает настоящее потрясение из-за её веснушек. Его взгляд снова соскальзывает к телефону. Это пугает. Питать такую надежду после пяти лет глухого голода — слишком опасно.

***

Оттава, Онтарио, 9 сентября 2026 года Шейн Холландер пишет смс так, словно обезвреживает бомбу. Каждое слово выверено. Каждая запятая на своем месте. Илья как-то наблюдал, как Шейн сочинял одно-единственное сообщение о визите Айри к стоматологу: это заняло одиннадцать минут и четыре удаленных черновика. Илья знает это наверняка, потому что троеточие у Шейна появлялось и исчезало бесконечно, пока телефон наконец не выдал: «Осмотр Айри в четверг в два. Кариеса нет». Поэтому, когда Шейн Холландер начинает писать Илье как живой человек, Илья это замечает сразу. Шейн присылает фотографию в 7:14 утра. На ней Айри сидит за кухонным столом в коттедже Шейна; перед ней тарелка с хлопьями, а на лице написана глубочайшая вселенская обида.

Шейн Холландер: «Говорит, что колечки Cheerios «слишком круглые».

Илья пялится на экран. Он в тренажерном зале «Кентавров», посреди подхода на жиме лежа, и Трой Барретт его подстраховывает. Илья роняет штангу на стойки с таким грохотом, что Трой аж вздрагивает. — Чувак, — выдыхает Трой. Илья его игнорирует. Он занят ответом.

9:00

Илья: «А какую форму она хочет?»

Шейн Холландер: «Квадратную».

«Она хочет квадратные хлопья».

Илья: «Купи ей квадратные хлопья».

Шейн Холландер: «Квадратных хлопьев не существует, Илья. В этом-то и суть. Она выдумала проблему, у которой нет решения».

Илья: «Она вся в тебя».

Шейн Холландер: «Заткнись».

И вот оно. Это «заткнись». Не то ледяное «заткнись» из последних пяти лет, которое на самом деле означало: «замолчи, ты подбираешься слишком близко, я больше не выдержу». Это то самое, прежнее. «Заткнись» из их двадцати с лишним — теплое и смущенное, которое Шейн бросал в Илью в гостиничных номерах, когда Илья говорил что-то такое, от чего у него всё внутри сжималось, а в паху становилось тесно. Илья лыбится в экран как полный идиот. Трой нависает над штангой, заглядывая ему в лицо. — Ты в норме? — Идеально, — говорит Илья. Он снова ложится на скамью, не переставая ухмыляться, и берется за гриф. — Еще один подход. Сообщения продолжают приходить. Фотография первого рисунка Айри в новой школе. Вопрос, помнит ли Илья название мультика, который ей нравился на прошлое Рождество. Жалоба на монреальские пробки — в этой своей обыденности она кажется до одури милой.

В среду Шейн пишет в 22:47.

Шейн Холландер: «Не могу уснуть».

Илья уже в постели. Аня свернулась в ногах, тихонько похрапывая. В квартире темно и тихо, и от свечения экрана комната кажется меньше, уютнее — словно стены придвинулись ближе, чтобы подслушать. Илья: «Почему?»

Шейн Холландер: «Мозг не отключается».

Илья: «О чем ты думаешь?»

Шейн Холландер: «О сезоне».

«О школьном расписании Айри».

«О том, правильно ли я собрал ей ланчбокс».

Илья: «Ты собрал его правильно».

Шейн Холландер: «Ты не можешь этого знать».

Илья: «Я знаю тебя». «Ты собрал его правильно».

Шейн Холландер: «Она сегодня про тебя спрашивала».

Илья: «Что она сказала?»

Шейн Холландер: «Спросила: «А когда наступят папины дни?»

Илья: «Скажи ей, что скоро. График начинается со следующей недели».

Шейн Холландер: «Знаю. Я так и сказал».

Илья: «И что она?»

Шейн Холландер: «Сказала «хорошо» и вернулась к рисованию лошадей».

Илья Розанов поставил реакцию ❤️ на сообщение: «Сказала "хорошо" и вернулась к рисованию лошадей». Илья: «Она теперь рисует лошадей?»

Шейн Холландер: «Она теперь рисует вообще всё. Профессиональный уровень. Нарисовала лошадь на стене в кухне».

Илья: «На стене??»

Шейн Холландер: «Перманентным маркером».

Илья: «На какой именно?»

Шейн Холландер: «На той самой, которую я только что покрасил».

Илья смеется. Вслух, прямо в темноту спальни, так громко, что Аня поднимает голову и одаривает его полным укоризны взглядом. Он печатает ответ, всё еще посмеиваясь. Илья: «Наша дочь — художник». Он отправляет сообщение раньше, чем успевает осознать, что именно написал. «Наша». И смотрит, как индикатор набора текста у Шейна появляется и исчезает три раза.

Шейн Холландер: «Да. Так и есть».

Илья: «Иди спать, Холландер».

Шейн Холландер: «Я пытаюсь».

Илья: «Пытайся лучше».

Шейн Холландер: «Сон так не работает».

Илья: «Закрой глаза. Хватит смотреть в телефон».

Шейн Холландер: «Ладно».

«Спокойной ночи».

Шейн Холландер: «Спокойной ночи, Илья».

Он перечитывает собственное имя четыре раза, прежде чем отложить телефон на тумбочку. Затем лежит в темноте; тоска никуда не ушла, но теперь от нее веет теплом. Он засыпает, не выпуская телефон из руки.

***

Оттава, Онтарио 16 октября 2026 года Энергия внутри «Канадиен Тайр-центра» просто бешеная. Матчи открытия всегда собирают самые громкие трибуны. Обычно Илья подпитывался этим — криками, давлением, невероятной мощью голосов восемнадцати тысяч человек, жаждущих шоу. Но сегодня его фокус сместился. Может, удастся поймать взгляд Шейна через круг вбрасывания? Увидеть тяжелый, пронзительный взгляд Холландера стало бы еще одним приятным бонусом в этот победный вечер. Завоевание Кубка в прошлом году, то, что он наконец-то вернул его в Оттаву, было главным достижением в его профессиональной жизни. То, что он сделал совсем недавно, уверенно держится на втором месте — он снова начал переписываться с Шейном Холландером. Шейн даже не подозревает, насколько сильно его вдохновил этот непринужденный разговор. При виде двадцать четвертого номера, перемахивающего через борт, улыбка Ильи становится шире. Он с нетерпением ждет возможности уничтожить Шейна в круге вбрасывания, как и всегда. Но, подкатывая к точке, он сталкивается с абсолютным равнодушием. Пульс мгновенно подскакивает. Никакого хмурого взгляда в знак приветствия, никаких прищуренных глаз. Где весь огонь? — Розанов. — Голос тренера Вибе над ухом, рука ложится на нагрудник. — Сфокусируйся. — Я сфокусирован. — Ты пялишься на капитана чужой команды так, будто он должен тебе денег. — Он много чего мне должен, — говорит Илья, что, судя по выражению лица Вибе, вовсе не звучит как ответ, способный успокоить тренера. Илья въезжает в круг и стучит клюшкой по щиткам Шейна. Он что, всё еще злится из-за прошлогоднего плей-офф? — Ты поменял обмотку, — говорит Илья. Шейн смотрит на лед, опустив крюк клюшки рядом с точкой. Выглядит он нормально, не злым или вроде того. Его глаза, кажется, умоляют Илью: «Прости, что не реагирую, но я тут немного занят тем, что пытаюсь выиграть хоккейный матч». Взгляд Ильи скользит по лицу Шейна, и он давит в себе ухмылку. Поймав на себе взгляд Ильи, Шейн быстро моргает за визором, переминаясь с ноги на ногу. Руками в крагах он сжимает клюшку еще крепче. Кажется, капитан Монреаля превратился в каменную стену. Что ж, он чертовски хорош в этом, так что Илья не станет мешать ему строить эту карьеру. — Нет. Другая, — настаивает Илья, подаваясь вперед ближе, чем обычно себе позволяет. Настолько близко, что видит капельки пота, уже проступившие у Шейна над верхней губой, и то, как раздуваются его ноздри при каждом вдохе. — Раньше ты заматывал носок крюка целиком. А теперь не доходишь на дюйм. Шейн вздыхает. От этого страдальческого выражения у Ильи болезненно сжимается сердце. — Я поменял ее три года назад, — говорит Шейн, отказываясь поднимать глаза. — Только сейчас заметил? — Я замечаю всё, — отвечает Илья. — Заметил, что ты в новых коньках. В тех самых, про которые ты в тренировочном лагере говорил, что они слишком жесткие. Губы Шейна едва заметно дергаются. — Заткнись, Розанов. — Заставь меня. Внутренний альфа Ильи самодовольно расправляет плечи. Мой. Арбитр бросает шайбу. Илья опаздывает на полсекунды. Отвлекся. Залюбовался. Шейн вчистую выигрывает вбрасывание, отпасовывая шайбу назад своим защитникам еще до того, как Илья успевает включиться в борьбу. Пиздец. Тело Ильи двигается на автопилоте — силовые, катание, пасы, — но в голове творится полный хаос. Каждый раз, когда он оказывается рядом с Шейном, кожу покалывает. Его запах — или фантомное воспоминание о нем — мерещится повсюду. В углах площадки, где они борются за шайбу; когда плечо Шейна впечатывается Илье в грудь, а его горячий от усилий выдох обжигает ухо. В том, как Шейн катается — выверенно и грациозно, демонстрируя настоящий мастер-класс по контролю. Илье хочется сломать этот контроль. Разнести его вдребезги. Концовка третьего периода, счет равный — 2:2. Легкие горят. Ноги налились свинцом от молочной кислоты и давящего груза ожиданий. Он принимает пас от Троя в нейтральной зоне, пересекает синюю линию и поднимает голову. Шейн тут как тут. Он идет не на шайбу. Он идет на Илью. Подстраивается под темп Ильи, оттесняя его к борту, сокращая дистанцию. Илья пытается сделать финт под себя, проскочить мимо, но Шейн знает его. Он знает руки Ильи лучше, чем кто бы то ни было. Шейн выбивает у него шайбу точным подбивом клюшки, разворачивается и уносится в обратную сторону. Илья разворачивается, бросаясь вдогонку, но Шейна уже нет. Он летит. Илье остается лишь беспомощно смотреть со спины, как Шейн Холландер делает то, ради чего был рожден. Он вспарывает оборону. Показывает ложный замах, заставляя Хэйзи застыть, а затем укладывает шайбу в верхний угол с тошнотворно тихим звоном о перекладину. 3:2 в пользу Монреаля. Красный свет заливает лед цветом свежей раны. Трибуны стонут единым звуком отчаяния, но Илья не может к ним присоединиться. Он тяжело дышит, упершись руками в колени, и смотрит, как Шейн вскидывает руки. Одноклубники налетают на него, погребая под собой в победной куче-малой, и в животе у Ильи сворачивается тугой узел ревности. Не потому, что Шейн забил. А потому, что им дозволено к нему прикасаться. Им дозволено чествовать его. А Илье остается только стоять здесь и смотреть, притворяясь, что он не влюблен в архитектора собственного поражения. Они проигрывают. 4:2 — гол в пустые ворота решает их судьбу. Илья бредет в цепочке рукопожатий как в трансе. Хорошая игра. Хорошая игра. Хорошая игра. И вот он доходит до него. Шейн останавливается. Стягивает крагу. Его ладонь горячая, влажная от пота, и когда они соприкасаются, контакт прошивает Илью электрическим разрядом. Шейн сжимает его руку. Крепко. — Хорошая игра, — говорит Шейн. В его голосе нет злорадства. Взгляд мягкий, изучающий лицо Ильи. — Тебе повезло, — хрипит Илья. — Знаю. — Большой палец Шейна едва заметно поглаживает тыльную сторону ладони Ильи — ласка, спрятанная у всех на виду. — Увидимся в туннеле? — Да. Он отпускает руку. Стоит ему разорвать контакт, как кожа Ильи начинает буквально гореть, тоскуя по призраку этого тепла. Он заставляет себя идти к раздевалке, низко опустив голову, отчаянно пытаясь скрыть выжигающее изнутри смятение. Потому что это поражение не жалит так, как должно; проиграть Шейну Холландеру — всё равно что победить. Коридор у гостевой раздевалки забит журналистами и персоналом. Илье не следует здесь находиться. Его место — в собственной раздевалке, где нужно терпеть разбор полетов по игре в защите от тренера Вибе. Но у его тела собственная гравитация, и прямо сейчас центр этой вселенной находится за закрытой дверью. Он прислоняется к холодному бетону, скрытый тенью колонны, и ждет. Непреодолимая тяга оставаться здесь оказывается сильнее здравого смысла. Наконец дверь открывается. Выходит Шейн. Он уже принял душ, влажные волосы зачесаны назад. Закидывает на плечо спортивную сумку — и в этом движении сквозит свинцовая усталость. Он замечает Илью мгновенно. Во взгляде никакого удивления, только внезапная, острая глубина. — Ты дождался, — говорит Шейн, останавливаясь в паре шагов. — Ты сам попросил. Шейн оглядывается — быстро, нервно сканирует коридор. Пространство на мгновение опустело, послематчевый хаос сместился к выходу. — Ты хорошо играл, — тихо произносит он, подходя ближе. — Я играл как дерьмо. Ты меня уделал. — Я сегодня всех уделал. — Шейн дарит ему улыбку, которая выглядит вымученной и уставшей. — Не принимай на свой счет. — С тобой я всё принимаю на свой счет. Шейн судорожно вдыхает, и этот звук похож на тихий, сдавленный всхлип. Его взгляд опускается к губам Ильи, затем снова поднимается к глазам. — Илья, — шепчет он. — Ты выглядел отлично, — говорит Илья. — В том голевом моменте. Это было... красиво. — Не надо. — Шейн зажмуривается, ресницы вздрагивают на скулах. — Не будь со мной таким милым. Я только что испортил тебе матч открытия. — Можешь загладить вину. Шейн резко распахивает глаза: — Как? Илья делает шаг вперед. Инстинкты берут верх над логикой. — Ужин. На следующей неделе. Когда будут мои дни с Айри. Кадык Шейна дергается, притягивая взгляд Ильи. — Ты хочешь, чтобы я пришел на ужин? — Хочу приготовить ужин для вас с Айри. Хочу накормить тебя. — «Хочу позаботиться о тебе». — У меня в квартире. — Илья... — Скажи «да». Шейн смотрит на него, и Илья видит, борьбу в его глазах: страх сражается с желанием. И желание побеждает. Оно побеждает в румянце, заливающем щеки Шейна, в том, как его тело едва уловимо подается навстречу Илье. — Ладно, — говорит Шейн. — Да. — Хорошо. — Холландер! Автобус уезжает! — грохочет голос в конце коридора. Шейн вздрагивает и отшатывается. Поправляет сумку; капитанская маска возвращается на место, но глаза всё еще широко раскрыты. — Мне пора, — выдыхает он. — Иди. Шейн поворачивается, чтобы уйти. Но затем замирает. Оглядывается через плечо, и на одно-единственное мгновение вся броня исчезает. Он просто Шейн. Шейн Ильи. — Увидимся, Илья, — тихо произносит он. А затем скрывается за углом. Ощущение потери накатывает мгновенно: этот физический разрыв оставляет Илью с ноющей болью стоять в одиночестве посреди бетонного туннеля. Всё его тело гудит от неизрасходованной энергии, кровь поет. Они проиграли матч. Он должен быть в бешенстве. Но пока Илья бредет обратно в свою раздевалку, уголки его губ дергаются в улыбке. На следующей неделе. Он умеет ждать. Ждать он умеет отлично.

***

Неделю спустя Говяжий бульон лениво булькает, испуская густой, насыщенный пар. Илья пробует соус в третий раз за последние три минуты. Он живет самостоятельно с пятнадцати лет. Он умеет готовить. Но сегодня вечером у него такое чувство, будто он впервые в жизни держит в руках поварешку. Он смотрит, как сливки растворяются в темной жидкости. Всё должно быть идеально. Для Шейна и Айри. — Папа, а папочка еще не приехал? — Айри сидит за кухонным островом, высоко болтая ножками. На ней надет «фартук помощника» — кухонное полотенце, которое Илья прицепил к ее футболке прищепкой, — а на носу белеет пятно муки. — Папочка почти здесь, myshonok, — говорит Илья. — Не ерзай. Упадешь. — Не упаду! Илья выдавливает улыбку, но кожа вокруг глаз кажется натянутой. Светящиеся цифры на дисплее микроволновки горят безжалостным укором: 18:58. Шейн никогда не опаздывает. Если через две минуты его здесь не будет, значит, он передумал. Значит, осознал, что ужин дома у бывшего — это отвратительная идея, ловушка и ошибка, которая разрушит те тщательно выверенные стены, что он возвел вокруг своей жизни. От этой мысли у Ильи болезненно сжимается сердце. Хочет ли Шейн вообще здесь находиться? Или это просто жалость? Что, если он пришел только ради Айри, с ужасом ожидая удушающей близости альфы, которого когда-то оставил? И тут раздается дверной звонок. — Папочка! — визжит Айри. Она слезает со стула — прищепка отлетает в сторону — и несется в прихожую. Илья идет следом, вытирая влажные ладони о джинсы. Одна часть его существа рвется к двери, а другая отчаянно жаждет забиться в кладовку и ждать, пока земля не разверзнется под ногами. Он успевает выйти в коридор ровно в тот момент, когда Айри рывком распахивает дверь. — Папочка! — Айри с разбегу бросается ему в ноги. Шейн делает шаг назад, из его груди вырывается смешок, и этот звук обхватывает позвоночник Ильи, словно теплая ладонь. Шейн подхватывает ее на руки одним плавным движением: — Привет, детка. Скучала по мне? — Я помогала папе готовить! — заявляет Айри прямо ему в лицо. — Я мешала соус. И ничего не пролила! — Ничего не пролила? — Брови Шейна взлетают вверх в притворном шоке. — Кто ты такая и что ты сделала с моей дочерью? — Папочка! — Она хихикает, извиваясь у него на руках. — Я веду себя ответственно! Прежде чем Шейн успевает ответить, из кухни вылетает Аня, громко звеня жетонами на ошейнике. Она с пробуксовкой тормозит у ног Шейна, виляя хвостом с такой яростной силой, что у нее ходуном ходит вся задняя часть. Она ставит лапы Шейну на бедро и скулит, требуя к себе внимания. — Аня, вниз, — говорит Илья, но в его голосе нет никакой твердости. Его мозг слишком занят тем, что жадно фиксирует, как отросли волосы Шейна. Как раскраснелись на холоде его щеки. И то, что он сейчас здесь, в доме Ильи, носит шарф Ильи и держит на руках их общую дочь. — Всё нормально, — говорит Шейн, пересаживая Айри на одно бедро, чтобы опуститься на корточки. Аня тут же тычется мордой ему в лицо, вылизывая подбородок, щеку, ухо. — Привет, девочка. Я тоже по тебе скучал. — Она любит тебя больше, чем меня, — жалуется Айри, всё так же цепляясь за шею Шейна. — Это нечестно. Я тут живу! — Ты здесь не живешь, — мягко поправляет Шейн, снова поднимаясь на ноги. Аня крутится вокруг его ног, продолжая поскуливать. — Ты приезжаешь в гости. — А должна жить здесь. — Нижняя губа Айри обиженно выпячивается. — Тогда Аня видела бы меня каждый день. — Айри, — зовет Илья, стараясь звучать строго. Но как он может отчитывать ее за то, что она озвучивает самые заветные желания его собственного сердца? — Мы это уже обсуждали. У тебя есть своя комната у папочки. — Но у папы куча места! — спорит она, срываясь на нытье, и широко взмахивает ручкой, обводя взглядом просторную квартиру. Илья смотрит на Шейна. Тот уставился на узор ковра, и в его запахе внезапно проступает острая тревога. — Myshonok, — говорит Илья. Ему нужно прекратить это, пока детская непосредственность не разрушила тот хрупкий мир, что они выстроили сегодня. — Мы не будем об этом спорить. Только не сейчас. Плечи Шейна опускаются. Он смотрит на Илью, и в его глазах читается безмолвное «спасибо», которое бьет Илью прямо в грудь. — Пойдемте, — говорит Илья. — Еда готова. Будем ужинать. Он провожает их на кухню; его ладонь зависает в миллиметре от поясницы Шейна, так и не решаясь коснуться. Жар, исходящий от тела Шейна, манит, словно пение сирен, испытывая выдержку Ильи на прочность. Внутренний альфа мечется, взбудораженный и отчаянно жаждущий сократить эту дистанцию, обхватить Шейна за талию и вжать в свой бок. «Мой». Это слово громким эхом отдается в голове. «Моя стая. Моя семья». Но он держит руки при себе. — Садитесь, — командует Илья, кивнув на барные стулья у кухонного острова. Шейн усаживает Айри на стул, быстро целует ее в висок и поворачивается к Илье. Начинает расстегивать пальто. Его пальцы слегка путаются на верхней пуговице, и Илья наблюдает за этим как завороженный. Движение абсолютно невинное, обыденное, но во рту у Ильи мгновенно пересыхает. Когда полы плотной шерсти расходятся, под ними обнаруживается темный свитер, облегающий торс Шейна и подчеркивающий рельеф сухих мышц, о существовании которых Илья прекрасно знает. — Вот, — говорит Шейн, скидывая пальто. — Извини. Я... немного разволновался. — Всё нормально. — Илья забирает пальто. Оно сохранило тепло тела Шейна. Он идет в прихожую, чтобы повесить его, и на долю секунды зарывается лицом в воротник, делая глубокий вдох. Терпкая жимолость и ваниль. От этого сочетания у Ильи кружится голова. Он вешает пальто на крючок и спешит обратно на кухню, пока не натворил каких-нибудь глупостей — например, не опустился на колени, чтобы молиться на этот кусок ткани. Когда он возвращается, Шейн как раз разливает вино. Темно-рубиновая, густая жидкость плещется на дне бокалов. — Я открыл его двадцать минут назад, — говорит Илья, заходя за кухонный остров. Шейн пододвигает к нему бокал по гранитной столешнице: — Спасибо. Их пальцы соприкасаются. Контакт прошивает током, и Илья едва не роняет бокал из рук. Шейн делает большой глоток, кадык на его шее дергается. Илья завороженно следит за этим движением. Ему хочется лизнуть ложбинку на шее Шейна. Хочется прикусить эту чувствительную кожу и поставить метку. — Итак, — сдавленно произносит Шейн. — Бефстроганов. — По рецепту моей мамы. Шейн медленно опускает бокал, его взгляд впивается в лицо Ильи. Он знает, что Илья никому его не готовит. И прекрасно понимает, что значит предложить это блюдо другому человеку. — Илья... — тянет он. — Я хотел тебя накормить, — говорит Илья, выкладывая поварешкой на тарелку яичную лапшу и густую, сливочную говядину. — Выглядишь тощим. Сезон длинный. Тебе нужно мясо. — У меня есть диетолог, — слабо отзывается Шейн. — Диетолог следит за макронутриентами. — Илья ставит перед Шейном дымящуюся тарелку, словно бросая вызов. — А я слежу за вкусом. Шейн берет вилку. Колеблется, бросает взгляд на Илью, затем отправляет кусок в рот. И закрывает глаза. Тихий, глубокий, гортанный стон удовольствия срывается с его губ. — О боже, — стонет Шейн. Этот звук бьет Илье прямо в пах. Он вцепляется в край гранитной столешницы. Наблюдать за тем, как ест Шейн, не должно быть настолько эротичным. Это просто еда. Но вид губ Шейна, обхватывающих вилку, то, как скользит его язык, слизывая каплю соуса, это искреннее, открытое блаженство на его лице — всё это начисто сносит Илье крышу. — Вкусно? — спрашивает Илья едва слышным хрипом. Шейн смотрит на него, медленно пережевывая, и кивает. Илью накрывает опасной, безумной и безрассудной волной надежды, которая грозится разорвать ему грудь. Ему хочется перемахнуть через столешницу. Хочется кормить Шейна с рук каждым кусочком, быть тем единственным, что поддерживает в нем жизнь. — Папа, кушай! — командует Айри, колотя ложкой по столу. — Вкусно же! Илья вздрагивает, выныривая из оцепенения. Опускает взгляд на Айри, быстро моргая, словно очнувшись ото сна. — Да. Илья ест, но совершенно не чувствует вкуса. Он слишком занят тем, что следит за тарелкой Шейна и подливает ему вино. К концу ужина Шейн выглядит абсолютно, блаженно сытым. — Папочка, пойдем играть! — требует Айри, дергая Шейна за рукав. — Нам надо построить замок для Ани. — Замок? — смеется Шейн. Он встает, потягиваясь. Свитер задирается, открывая полоску золотистой кожи на талии. Илья отводит взгляд прежде, чем его мысли успевают унестись совсем не туда. Он заставляет себя отвернуться к раковине, к безопасному, рутинному мытью посуды. — Идите, — говорит Илья. — Я приберусь. — Я могу помочь... — Нет. Идите играть. Шейн медлит. Он делает шаг, оказываясь у Ильи за спиной, и на секунду подается вперед; его дыхание обжигает ухо Ильи. — Спасибо, — говорит он. — За ужин. Это было... идеально. Илья вздрагивает. До побеления костяшек вцепляется в край раковины, слепо глядя в мыльную воду. — Не за что. Шейн уходит. Илья слушает, как его шаги затихают в гостиной, сменяясь восторженным визгом Айри. Он долго стоит неподвижно с бешено колотящимся сердцем. Было ли это ошибкой? Привести его сюда. Впустить в свой дом. Накормить. Это вскрывает Илью, сдирает с него защиту слой за слоем. Заставляет хотеть того, чего ему нельзя. Заставляет его внутреннего альфу рычать от желания оставить его себе, запереть дверь и никогда не отпускать. Он тотально проебался. Окончательно и бесповоротно. Позже вечером они превращаются в клубок из рук и ног на глубоком, темно-сером диване. Айри — центральный элемент композиции, маленькая, теплая грелка, свернувшаяся между ними. Ее голова покоится на груди Шейна, а ножки засунуты Илье под бедро. По телевизору идет фильм — «Младенец на прогулке». Это единственный источник света в квартире, если не считать огней ночного города, пробивающихся сквозь панорамные окна. Одной рукой Шейн обнимает дочь, защитным жестом опустив ладонь ей на спину. Его вторая рука раскинута по спинке дивана, и пальцы находятся в считанных сантиметрах от плеча Ильи. — Я покупаю новую машину, — произносит Шейн в тишину. Илья отрывает взгляд от спящего лица Айри и смотрит на него. Шейн уставился в телевизор с абсолютно серьезным видом. — Наконец-то, — говорит Илья. — Отправляешь свой танк на пенсию? — Это джип, Илья. — Это угроза для здоровья. Я почти уверен, что на прошлой неделе видел мох на бампере. Шейн закатывает глаза, но его голос остается тихим, бархатным рокотом: — Печка греется десять минут. Зимой с Айри так нельзя. — Приоритеты, — соглашается Илья. Он тянется за стаканом воды на журнальном столике, стараясь не потревожить спящего ребенка. — Ну и? Что берешь? Ferrari? Aston Martin? — Присматриваюсь к Volvo. Илья едва не давится. Медленно опускает стакан обратно на подставку. И поворачивается к Шейну с неподдельным ужасом в глазах. — Volvo? — XC90, — с вызовом защищается Шейн. — У нее самый высокий рейтинг безопасности в своем классе. Защита от бокового удара, автопилот, мониторинг слепых зон... — Холодильник на колесах. — Это практично. — Ты Шейн Холландер. Пятикратный обладатель Кубка Стэнли. Ты не можешь водить скучную машину. Пальцы Шейна рассеянно перебирают волосы Айри: — Я просто хочу, чтобы моя дочь была в безопасности. — Она будет в безопасности в Porsche Cayenne. Он быстрый. Он безопасный. И он не скучный. Шейн поворачивает голову и впивается в него взглядом: — Почему у тебя есть свое мнение обо всем, что я делаю? — Потому что у тебя отвратительный вкус. — У меня прекрасный вкус. — У тебя есть шорты с накладными карманами, Шейн. Из 2020 года. Я их видел. — В них есть карманы! Они удобные! — Они — преступление против человечества. — Илья едва заметно сдвигается, его колено касается бедра Шейна. Он не отстраняется. И Шейн тоже. — Бери Audi. Q8. Черную. Она тебе подходит. — Почему? — искренне интересуется Шейн. — Хищная. Быстрая. Злая. — Илья ухмыляется. — Прямо как ты. — Я не злой. — Ты немного злой. Именно поэтому ты так хорош в форчеке, — говорит Илья. Из груди Шейна вырывается короткий смешок, и Илья едва не тонет в его взгляде. Между ними снова повисает тишина. Шейн шевелится. Слегка морщится, разминая шею о подушку дивана. — Всё болит, — замечает Илья. — Тренировка была просто убойной. Терио заставил нас полчаса бегать челноком, потому что во вторник большинство играло как кусок дерьма. — Ваше большинство действительно играло как кусок дерьма. — Спасибо, Илья. Очень ценно. — Шейн трет висок. Бросает взгляд на настенные часы. 21:45. — Мне пора. Ехать далеко. Пузырь вот-вот лопнет. Иллюзия семейного вечера подходит к концу, и реальность — двухчасовая дорога до Монреаля, пустая постель и звенящая тишина — с ревом возвращается обратно. — Да, — говорит Илья, заставляя свой голос звучать ровно. — Уже поздно. Шейн смотрит вниз, на Айри. Ее маленькая ручка крепко зажала ткань его свитера. — Спит без задних ног, — шепчет Шейн. — Если ты ее переложишь, она проснется. И будет орать. — Может, и не будет. — Она Холландер, — подчеркивает Илья. — С легкими у нее всё в порядке. Шейн едва заметно улыбается. Большим пальцем очерчивает изгиб ушка Айри. Он даже не пытается встать. Просто сидит, пришпиленный к дивану собственной дочерью, и смотрит на нее так, словно она — единственное, что имеет значение в этом мире. — Я так устал, Илья, — признается Шейн, прикрывая веки. — Тогда останься. — Я не могу, — говорит Шейн. Но с места не сдвигается. — Почему? — Илья подпирает голову рукой, уперев локоть в спинку дивана, и смотрит на него. — У тебя завтра тренировка? — Нет. Выходной. — Тогда останься. Ехать далеко. Ты устал. Айри спит. — Илья пожимает плечами. — Гостевая готова. — У меня нет с собой одежды. — Можешь взять мою. — Губы Ильи дергаются в полуулыбке. — Снова. Шейн заливается краской, румянец густо проступает на высоких скулах. — Это плохая идея, — говорит он. — Это практичная идея. Как Volvo. Илья видит ту самую секунду, когда он сдается. Челюсти Шейна расслабляются. Его плечи глубже погружаются в подушки. — Ладно, — говорит Шейн. — Ладно? — Я останусь. Только... на сегодня. — Только на сегодня, — соглашается Илья. Он прекрасно знает, что давить нельзя. — Надо ее переложить? — спрашивает Шейн, целуя спящую дочь в щеку. — Нет. — Илья тянется рукой. Он просто не в силах себя остановить. И едва заметно касается плеча Шейна. Глаза Шейна закрываются от этого контакта, он льнет к прикосновению на долю секунды, прежде чем одернуть себя. — Пусть поспит еще немного. Она теплая. — Да, — говорит Шейн. — Теплая. Илья откидывается обратно на подушки. Теперь они сидят плечом к плечу. Голова Шейна склоняется. Медленно, неуверенно, он опускает ее Илье на плечо. Илья сидит абсолютно неподвижно, до одури боясь, что любое движение разрушит этот покой. Он смотрит на отражение в стекле: двое мужчин, ребенок и собака, спящая на коврике. Выглядит как картина. Как жизнь.

***

Оттава, Онтарио 23 октября 2026 года Илья сидит в кожаном кресле напротив Галины и считает секунды между своей последней фразой и тем, что она скажет дальше. В кабинете тепло — то самое выверенное, тихо гудящее тепло, созданное, кажется, исключительно для того, чтобы обмануть твою нервную систему. Убедить ее в том, что здесь безопасно, здесь можно опустить щиты, и никто не собирается с размаху впечатывать тебя в борт. На книжной полке стоит генератор белого шума. На столике между ними — коробка бумажных платочков. Галина его не торопит. Она работает психотерапевтом Ильи уже пять лет — с того самого года, когда они расстались, и когда Илье начали сниться настолько реалистичные сны о матери, что он просыпался, говоря по-русски в пустоту комнаты. — Ты уходишь от темы, — говорит Галина, сидя в своем кремовом плюшевом кресле. — Я не ухожу от темы, — отвечает Илья, сползая по дивану так низко, что колени оказываются примерно на уровне груди. — Я даю контекст. Контекст — это важно. Контекст в том, что ужин прошел хорошо. Бефстроганов был отличным. Он остался. Мы спали. Всё было нормально. — Вы спали в одной кровати. — Кровать большая. — Илья. — Ладно. Хорошо. Всё не было нормально. Это было... просто всё. Галина склоняет голову: — И это тебя пугает. — Это и должно меня пугать! Вы хоть знаете, что происходит, когда Шейн Холландер мил со мной? Я теряю рассудок. Я начинаю присматриваться к внедорожникам Volvo. Начинаю думать об одинаковых рождественских пижамах. — Он отчаянно взмахивает рукой в сторону потолка. — Я строю воздушные замки, Галина, а он просто... зашел в гости. Он пришел на экскурсию в этот замок. Он в него не переезжал. У него есть свой собственный замок в Монреале, с контейнерами для еды и серыми стенами. — Он остался на ночь, — мягко напоминает она. — Позволил тебе приготовить для него ужин. Он пишет тебе смс. — Ему скучно, — парирует Илья, игнорируя саднящую боль в груди. — Или его мучит совесть. Он смотрит на меня и видит грустного бывшего, который живет один с собакой и квартирой-музеем нашей дочери, и думает: «Ох, бедный Илья». — И кем же ты себя считаешь? Объектом для жалости? — Я считаю, что меня очень легко оставить, — говорит Илья, и в кабинете повисает звенящая тишина. — Я думаю, он уже бросил меня однажды, когда стало слишком тяжело. А теперь, когда всё просто — теперь, когда мы цивилизованные со-родители, — он держится рядом. Но стоит всему снова усложниться? Стоит мне захотеть слишком многого? Он уйдет. Галина делает пометку в блокноте. — Ты защищаешься от боли, которую уже пережил, Илья. Ты живешь в прошедшем времени. — Я живу в реальности. — Ты живешь в страхе, — поправляет она. — Ты любишь его. — Я никогда и не переставал, — говорит он. — В этом-то и проблема. Я никогда не переставал. Галина откладывает ручку. Снимает очки и складывает их на коленях — верный знак того, что они добрались до части сеанса, которую она считает ключевой. Той части, где она перестает писать и просто смотрит на тебя до тех пор, пока твоя душа не сожмется в комок и не выдаст чистосердечное признание. — Илья, — говорит она. — На прошлой сессии мы говорили о паттерне. Помнишь? Он помнит. Лучше бы не помнил. — Цикл, — бормочет он. — Цикл, — подтверждает она. — Шейн дает тебе что-то: смс, ужин, момент близости. Ты чувствуешь надежду. И выстраиваешь вокруг этой надежды целый нарратив. А затем, когда реальность не совпадает с нарративом, ты срываешься в пике. И каждый новый срыв ощущается больнее предыдущего, потому что надежда была больше. — Вы говорите так, будто я наркоман. — Я описываю то, что ты сам мне рассказал. — Голос Галины звучит нейтрально. — В прошлый раз ты использовал слово «бежать». Ты сказал: «Каждый раз, когда он дает мне чуть больше, я прибегаю обратно к нему». Это твои собственные слова. Слышать цитаты собственного отчаяния — это особый, изощренный вид пытки, за которую он платит по триста долларов в час. — Я знаю, что сказал. — А я хочу разобрать вот что, — продолжает Галина, закидывая ногу на ногу. — Как ты думаешь, что произойдет, если ты перестанешь бежать? Если ты не вернешься? — Я не знаю, — говорит он. — Попробуй. — Я буду... — Он осекается. Слово вертится на языке, но произнести его вслух стоит огромных усилий. — Я буду в порядке. В конце концов. Я был в порядке до него. Смогу быть в порядке и после. Галина смотрит на него предельно серьезно: — Ты сам в это веришь? Тишина. Где-то в здании хлопает дверь. — Нет, — говорит Илья. — Потому что я пытался. Четыре года пытался. Я ходил на свидания. Я пахал. Я выиграл Кубок. Я построил жизнь без него. И каждый вечер я возвращаюсь в свою квартиру, готовлю ужин на одного человека, смотрю телевизор, на который мне абсолютно плевать, и думаю о нем. Не только об Айри. Я думаю о том, что он ест и спит ли он вообще. Всё ли с ним хорошо. Я выиграл всё, что только можно выиграть в этом спорте. И всё равно продолжаю думать о нем, будто мне снова семнадцать, и я полный идиот. Галина позволяет тишине повисеть еще немного. Она не пытается его утешать. И именно за это Илья ее уважает: она не отыгрывает эмпатию. Она просто ею обладает. — Либо он, — говорит Илья, — либо вообще никто. — Тогда, возможно, — произносит Галина, — пора перестать ждать, когда он уйдет, и наконец спросить, планирует ли он остаться.

***

По пути домой начинается дождь. Такая мерзкая изморось, из-за которой мир вокруг кажется размытым пятном. Илья переключает дворники на прерывистый режим. Щетки уходят влево, замирают, снова уходят влево. На первом же красном на Карлинг-авеню он проверяет телефон. Сообщение, отправленное Шейну два часа назад — фотография Ани в крошечном джерси «Кентавров», которое Харрис купил ради шутки, с подписью: «Собака твоей дочери болеет за команду преданнее, чем ты», — висит непрочитанным. Две серые галочки так и остаются безучастным, бесполезным укором. Шейн, наверное, на тренировке. Завтра у «Вояжёрс» домашний матч против Тампы, а значит, Шейн сейчас наматывает круги в «Белл-центре». Или сидит на видеоразборе, изучая большинство «Лайтнинг» со сжатыми челюстями и строча пометки в блокноте — ведь к матчам регулярки Шейн Холландер готовится так, как другие готовятся к войне. Или — и именно этим вариантом мозг Ильи предпочитает истязать его больше всего — Шейн смотрит на экран, видит имя Ильи и решает не открывать диалог. Загорается зеленый. Илья жмет на газ. Он едет через Уэстборо, потому что это самый короткий путь до его квартиры. Только поэтому. Единственная причина. И это не имеет абсолютно никакого отношения к тому факту, что маршрут пролегает мимо тихой, утопающей в зелени улочки. Там, где за невысоким каменным забором стоит дом с полами из белого дуба, зеленым игровым домиком во дворе и розовой спальней — и ждет семью, которая в него так и не приехала. Дождь заметно усиливается, когда он сворачивает на Хайленд. Дворники работают быстрее. Дома здесь красивы той особенной, сдержанной красотой, которой отличаются богатые улицы Уэстборо — смесь величественной старой кирпичной кладки и резких, агрессивных углов современной точечной застройки. Японский клен на углу квартала сейчас стоит голым, его черные ветки кажутся скелетом на фоне серого неба, и Илья вспоминает день, когда выбрал его. Он поехал в питомник в Канате и потратил сорок пять минут на поиск конкретного сорта — Acer palmatum ‘Bloodgood’, — потому что хотел чего-то невероятно эффектного для осени; дерево, заставляющее прохожих останавливаться на тротуаре и заглядываться. Шейн назвал бы это непрактичным. Спросил бы: «Зачем тебе дерево, которое просто выпендривается?» А Илья бы ответил: «Потому что именно это и делают красивые вещи, Холландер. Они выпендриваются». Он сбрасывает скорость, сам того не желая. Дом вырастает слева. Он выглядит абсолютно так же. Светлый слоистый камень. Бежевый сайдинг. Темный, тяжелый козырек над дверью гаража и строгие окна в черных рамах. Окна темные. Что вполне логично, ведь здесь никто не живет. Холдинговая компания купила его и держала на балансе, и дом стоял пустым — точно так же, как и в тот день, когда Илья подписал бумаги, уехал и не оглянулся, потому что попытка оглянуться назад просто убила бы его. Вот только... Горит свет. Наверху. Второе окно слева. Розовая комната. Нога Ильи соскальзывает с педали газа. Машина замедляется до скорости пешехода, а он неотрывно смотрит на это окно так, как смотрят на старую рану, о которой давно забыли, — не с удивлением, а с внезапным, тошнотворным осознанием того, что она так и не зажила. Кто-то находится в его доме. Холдинговая компания, должно быть, продала его. Или сдала в аренду. Или нашла какой-то другой способ монетизировать то, что Илья строил своими руками и своим сердцем. Он паркуется у обочины. Глушит двигатель. Сидит в темной машине на темной улице под глухой стук дождя по крыше и смотрит на дом, который когда-то купил для Шейна Холландера. Он вспоминает день, когда решил его продать. Полтора года после разрыва. Илья ехал на тренировку, когда телефон сжужжал уведомлением от приложения по управлению недвижимостью — плановое напоминание о замене фильтра в котле. Он зарулил на парковку «Канадиен Тайр-центра», открыл приложение и уставился на крошечное превью фотографии дома. Кухня, на которой он никогда не будет готовить. Задний двор, где Айри никогда не будет играть. Розовая комната, в которой ни один ребенок никогда не проснется от утреннего света. Он позвонил в управляющую компанию прямо с парковки и сказал: «Продавайте». Агент начал спрашивать о стартовой цене, о подготовке к показам, о ситуации на рынке. Илья ответил: «Мне плевать. Просто продайте его. Я больше не хочу его видеть». Предложение от холдинговой компании поступило через неделю. Ниже рыночной стоимости. Илья принял его за двенадцать минут. Он не торговался. Не выдвигал встречных условий. Он подписал документы электронно, прямо с телефона, и не почувствовал абсолютно ничего. Ничего, а затем — всё и сразу, словно прорвало плотину. А теперь у кого-то горит свет в комнате Айри. Илья берет телефон. Набирает номер прежде, чем успевает отговорить самого себя. — Марк, — говорит он, когда агент берет трубку. — Дом. В Уэстборо. Тот, который я продал холдингу. Марк Березин привык к спонтанным звонкам Ильи. Он ведет все его дела — от инвестиционного портфеля до налогов на недвижимость. — Тот, что на Хайленд? — уточняет Марк. — И что с ним? — Я хочу выкупить его обратно. Тишина. Из тех, что прямо говорят: «Ты окончательно спятил». — Мистер Розанов, — осторожно произносит Марк. — Вы продали этот объект четыре года назад. Он вам больше не принадлежит. — Знаю, что не мой. Потому и звоню. Хочу сделать предложение. За полную цену. Всё, что захотят. — Илья... — Выше прайса. Мне плевать. Назови цифру. Я заплачу. Марк шумно выдыхает: — Я уже пробивал этот вопрос. Полгода назад ты просил меня проверить этот объект, и я тебе еще тогда сказал: холдинговая компания реструктурировала свой портфель. Они распродали несколько активов в Оттаве. В машине повисает тишина, нарушаемая лишь шумом дождя. — Когда? — спрашивает Илья. — В начале этого года. В феврале или марте. У меня сейчас нет перед глазами точной даты, но его уже несколько месяцев как сняли с их баланса. — Кто купил? — Навскидку не скажу. Это была закрытая сделка. Надо поднимать выписки из земельного кадастра. — Свяжись с ними. Я куплю его. За любую цену. — Илья, сейчас семь вечера четверга... — Марк. Очередная пауза. Марк вздыхает: — Буду с тобой честен: кто бы его ни купил, он совершенно не обязан его продавать. Если люди там живут, ты не можешь просто заявиться к ним с чековой книжкой и... — Завтра утром, — повторяет Илья. — Спасибо. И вешает трубку. Он сидит в машине. Льет дождь. Свет в розовой комнате продолжает гореть. И Илья делает то, что обещал Галине больше никогда не делать. Он принимает решение, не имеющее ничего общего с логикой, но напрямую продиктованное той дикой, неубиваемой частью его существа, которая так и не научилась оставлять прошлое в покое. Он выходит из машины. Ноги несут его по дорожке, мимо голого японского клена, к входной двери, и всё это время мозг отчаянно орет ему остановиться, развернуться, сесть обратно в машину, поехать домой и ждать звонка Марка, как положено благоразумному взрослому человеку. Но Илья никогда не был благоразумным взрослым. В разные периоды своей жизни он был напуганным ребенком, безрассудным подростком, сгорающим от любви спортсменом и отцом, который построил игровой домик для дочери, даже не подозревавшей о его существовании. Рациональность — это вообще не про него. Он находится в трех шагах от порога, когда дверь распахивается. На пороге стоит до боли знакомый мужчина. — ...нет, подрядчики могут начать в понедельник... — Лоренцо Руссо осекается. Он смотрит на Илью. Между ними стеной льет дождь. — Илья? — выдыхает Энцо. Он медленно опускает телефон, моргая от искреннего удивления. — Илья Розанов? — Привет. — Голос Ильи звучит глухо. — Это... это твой дом? Удивление Энцо сменяется теплой, открытой улыбкой. — Мой? Нет, что ты. — Он делает полшага вперед, прикрывая микрофон телефона на груди. — Я тут по работе. Это объект клиента. Делаем чистовую отделку внутри — предыдущий ремонт был великолепным, но новый владелец захотел кое-что обновить. Добавить индивидуальности. — Он склоняет голову, изучая Илью своими темными, проницательными глазами. — А ты какими судьбами? — Я просто... — Губы Ильи шевелятся, но правда слишком масштабна и безумна, чтобы произнести ее вслух. «Я построил этот дом для главной любви всей моей жизни и продал его, потому что потерял его, а теперь стою здесь в надежде выкупить его обратно у того идиота, которому хватило глупости купить его у идиотов, которым я его сбагрил». — Проезжал мимо. Телефон Энцо вибрирует. Он бросает на него взгляд. — Прости, мне нужно ответить. Но был очень рад тебя видеть, мистер Розанов. Я твой фанат. — Он отступает обратно в дом. Дверь закрывается. Илья остается стоять на крыльце. Дождь пропитывает куртку насквозь. Он возвращается к машине. Садится за руль. Открывает на телефоне базу данных земельного кадастра Оттавы и вбивает адрес. Страница загружается. История объекта выстраивается строчка за строчкой. 1287456 B.C. Ltd., приобретено 2 марта 2022 г. Отчуждено 30 июля 2025 г. Текущий владелец, приобретено 28 августа 2025 г.: Холландер, Шейн. Шейн купил этот дом. Вот почему Шейн ни в какую не скидывал адрес. Вот почему он уходил от ответов и так нелепо мялся. «Всё это время, — с пронзительной болью думает Илья, — наш дом был у Шейна». Он заводит двигатель. Дорога до коттеджа занимает сорок минут в хорошую погоду. Сегодня, сквозь стену усиливающегося дождя, она займет гораздо больше времени. У него нет никакого плана. Свой план он оставил в кабинете Галины. Вместо этого у него есть лишь въевшаяся под кожу, абсолютная уверенность: если он прямо сейчас не поедет к Шейну и не потребует объяснений — он просто сгорит заживо. Надежда до жути похожа на то, будто ты тонешь. И он готов снова отдать Шейну Холландеру власть утопить его.

***

Оттава, Онтарио 4 августа 2025 года Шейн Холландер не принимает импульсивных решений. Он принимает тщательно изученные, подкрепленные электронными таблицами и одержимо перепроверенные по всем пунктам решения, которые маринуются в файле Excel с цветовой маркировкой как минимум шесть недель, прежде чем он сделает хоть шаг к реальным действиям. Однажды он потратил четыре месяца на выбор матраса. У него есть гугл-документ под названием «Оптимальный маршрут по супермаркету (Исправленный)», в котором учитываются сезонные перестановки в рядах. По любым разумным меркам он самый скучный человек на свете, и он давно с этим смирился. И сейчас у него открыта новая таблица. Он озаглавил ее: «Проект "Переезд" (Черновик 7)». Сорок километров. Это магическое число. Невидимая черта, проведенная сухим юридическим языком поперек карты Онтарио, которая отделяет «папу на выходные» от настоящего отца. Если Шейн сделает своим основным местом жительства дом в пределах сорока километров от квартиры Ильи в центре Оттавы, соглашение об опеке автоматически обновится. Пятьдесят на пятьдесят. Шейн неотрывно смотрел на этот пункт четыре с половиной года. Он выделял его маркером. Делал к нему пометки. Измерял точное расстояние от каждого района Оттавы до квартиры Ильи по гугл-картам в режиме спутника — обычно часа в два ночи, прихлебывая ромашковый чай. Уэстборо — 7,8 километра. Хинтонбург — 6,3. Глиб — 4,9. Он знает эти цифры так же твердо, как другие люди знают дни рождения своих детей. Он нанимает агента по недвижимости по имени Марго Эббот. Ее порекомендовал его бухгалтер, и она обладает редким талантом быть одновременно невероятно компетентной и абсолютно равнодушной к личной жизни Шейна. Она не спрашивает, зачем капитану «Монреаль Вояжёрс» понадобился дом в Оттаве. Не спрашивает о дочери или о том факте, что критерии поиска у Шейна выглядят так, будто мужчина подбирает дом для семьи, которой у него формально нет. — Минимум четыре спальни, — говорит Шейн, сидя напротив нее в кафе на Элгин-стрит и обхватив ладонями чашку с имбирным чаем. — Кухня открытой планировки. Большой задний двор. Желательно огороженный. Отличный школьный округ. Марго записывает всё это, не моргнув глазом. — Тихая улица, — добавляет он. — Уединение. Взрослые деревья. Ничего слишком кричащего. — Бюджет? Шейн называет цифру, которая заставляет ее ручку замереть над блокнотом ровно на полторы секунды, прежде чем она продолжает писать. — Предпочтения по районам? — Уэстборо, — говорит Шейн. А затем, поскольку это звучит слишком конкретно, слишком компрометирующе — точь-в-точь как заученный ответ человека, наизусть помнящего расстояние от этого района до квартиры бывшего, — он поспешно добавляет: — Или Глиб. Или Роклифф. Любое место с хорошими школами. Марго кивает, глядя в свои записи: — Варианты будут к пятнице. Варианты появляются уже к среде. Двадцать три объекта, собранные в PDF-файл с небольшими превью фотографий и ключевыми характеристиками, падают ему на почту в 6:47 утра с темой письма: «Недвижимость в Оттаве — Шорт-лист». Шейн открывает документ на телефоне, сидя в машине на парковке «Белл-центра» за сорок минут до утренней раскатки. Он листает предложения большим пальцем, и проблема становится очевидной с первого же взгляда: все они вполне нормальные. Это абсолютно хорошие дома с абсолютно хорошими кухнями и абсолютно идеальным расположением относительно школ, но ни один из них не вызывает внутри вообще никаких эмоций. В этом-то и кроется главная проблема Шейна с недвижимостью. Ему не нужен просто дом. Ему нужен тот самый дом. Такой, в котором всё казалось бы правильным — тем самым неуловимым образом, который он не может сформулировать и даже не пытается, потому что формулировка потребовала бы от него признать, что именно означает это «правильно». А «правильно» на самом деле означает дом, где он сможет представить Айри, бегающую по заднему двору, пока Илья стоит у кухонной столешницы и готовит свои русские блюда. И это определенно не тот критерий, который можно вбить в фильтр поиска недвижимости. Он отметает все двадцать три. Марго, к ее огромной чести, не отказывается от него как от клиента. На следующей неделе она присылает еще девятнадцать вариантов. Он бракует и их. Она присылает двенадцать. Он обводит три, приезжает на просмотр в свой редкий выходной и стоит в каждой из гостиных, не чувствуя ничего, кроме ползучей уверенности в том, что умрет в одиночестве в доме, который выбрал исключительно из-за вместительных шкафов. — Мистер Холландер, — произносит Марго после третьего отказа с тем звенящим терпением в голосе, которое присуще людям, получающим очень хорошие деньги за то, чтобы это выносить. — Вы не могли бы объяснить, чего именно не хватает? Я показала вам пятьдесят четыре объекта. Вы отвергли их все. Шейн стоит в прихожей совершенно очаровательного дома с четырьмя спальнями в Уэстборо-Виллидж, скрестив руки на груди, и пустым взглядом пялится на лестницу. — Он не ощущается как дом, — говорит он. — Он пустой, — резонно замечает Марго. — Большинство домов без мебели не похожи на уютное жилье. Для того туда и переезжают, чтобы их обжить. Шейн прекрасно это понимает. Понимает, что ведет себя невыносимо. Знает, что ни один пустой дом не начнет спонтанно излучать то самое чувство тепла, безопасности и принадлежности, которое он ищет, поскольку эти качества не создаются архитектурой. Они создаются людьми. А если точнее — одним конкретным русским ростом под метр девяносто, с отвратительным вкусом на рубашки и безупречным — на всё остальное. И этого Шейн не сможет купить ни за какие деньги. — Покажите мне еще, — говорит он. Именно объект номер семьдесят один заставляет его замереть. Письмо приходит в субботу утром в конце августа, затерявшись между планом питания от командного диетолога и смс от Хейдена: «Твоя дочь заявила моему сыну, что ее папа — король, и теперь мой малой отказывается называть меня иначе как "обычный папа"». Шейн едва не пролистывает его. Тема письма гласит: «Новый объект — Уэстборо — Закрытая продажа», а Шейн за недели разочарований уже привык не ждать ничего хорошего. Но превью фотографии цепляет взгляд — проблеск теплого дерева, полоска зеленого газона, — и он жмет на ссылку. Дом расположен на тихой, утопающей в зелени улице в самом сердце Уэстборо, чуть в глубине участка за невысоким каменным забором и тем самым японским кленом, который ранней весной стоял с голыми ветками, но летом определенно выглядел великолепно. Это не новостройка. В описании сказано, что дом был отреставрирован — полностью перестроен и модернизирован около четырех лет назад предыдущим владельцем, который завершил ремонт, но так в него и не въехал. Он листает фотографии. Кухня — это первое, что бросается в глаза, и она бьет под дых, начисто вышибая из легких весь воздух. Она огромная. Открытой планировки, плавно переходящая в гостиную с панорамными окнами от пола до потолка, выходящими на задний двор. Фасады шкафов выполнены из белого дуба. Столешницы из камня, породу которого он не может определить по фото, но подозревает, что она баснословно дорогая. По центру расположен кухонный остров со столешницей-водопадом, где один человек мог бы стоять с одной стороны, нарезая овощи, а второй — опираться на противоположный край, попивая что-нибудь и отпуская комментарии по поводу техники нарезки. Не то чтобы Шейн думал именно об этом. Он думает о площади рабочих поверхностей. О заготовке еды. О чисто практических вещах. Он скроллит дальше. Четыре спальни. Три ванные комнаты. Главная спальня с двустворчатыми дверями, ведущими на балкон с видом на задний двор. А сам двор — глубокий, просторный, по периметру обсаженный высокой живой изгородью из туй, создающей ощущение абсолютного, глухого уединения. Там вымощено каменное патио. Оставлено место под сад. А в дальнем углу раскинулся старый дуб с ветками, растущими достаточно низко, чтобы ребенок мог на них залезть, но при этом достаточно высоко, чтобы Шейн проводил каждую секунду этого лазания в состоянии перманентного предынфарктного ужаса. И там есть игровой домик. Совсем небольшой. Судя по всему, сделанный по индивидуальному проекту. Миниатюрный треугольный домик-шалаш с черепичной крышей и крошечным ящиком для цветов под окном, выкрашенный в шалфейно-зеленый цвет с белой окантовкой. Он стоит возле дуба так, словно всегда там был — будто сам вырос из-под земли вместе с корнями дерева. Шейн очень долго и неотрывно смотрит на это фото. Дом с авторским детским домиком на заднем дворе — это дом, который создавался ради ребенка. Тот, кто планировал этот ремонт, думал о семье. Представлял малыша, бегающего по этому двору, лазающего по деревьям и играющего в этом шалаше. Кто-то строил это жилье с любовью — или, по крайней мере, с той острой, щемящей надеждой, что однажды любовь его заполнит. А затем так в него и не въехал. Он прокручивает страницу назад к деталям сделки. Закрытая продажа. Объект в собственности третьего лица. Первоначальная реновация завершена 1 февраля 2022 г. Приобретено вторым владельцем 2 марта 2022 г. — международный переезд, объект удерживался в качестве инвестиционного актива, никогда не заселялся. Продается в связи с реструктуризацией портфеля. Вторым владельцем, как объясняет Марго, когда Шейн перезванивает ей четырнадцать минут спустя, оказывается холдинговая корпорация из Ванкувера, скупающая недвижимость в канадских городах для своего портфеля. Они выкупили дом у первого владельца в качестве инвестиционного актива. Планировали сдавать его в посуточную аренду, но в том году правила краткосрочной аренды в Оттаве ужесточились, а сам объект находился в жилой зоне, где формат Airbnb был попросту запрещен. Долгосрочная аренда оставалась вариантом, но портфельный менеджер холдинга решил, что затраты на амортизацию элитного дизайнерского ремонта не окупятся доходностью аренды на рынке средних размеров. И поэтому дом пустовал. Четыре года абсолютной пустоты. Четыре года эта великолепная кухня стояла без дела, на заднем дворе никто не играл, а маленький зеленый шалаш медленно ветшал под дождями без единого ребенка, который мог бы назвать его своим. — Они очень заинтересованы в продаже, — говорит Марго. — Уже дважды снижали стартовую цену. Для реновации такого уровня это значительно ниже рынка. — Я хочу его посмотреть, — говорит Шейн. — Могу договориться на завтра. — Сегодня. В трубке повисает минутная пауза, прежде чем Марго отвечает: — Дайте мне сорок пять минут. Вживую дом оказывается еще лучше. Ошеломляюще, до абсурда лучше, чем на фотографиях. Шейн стоит в прихожей и чувствует то самое, чего безуспешно ждал все пятьдесят четыре провальных показа: тихую, пробирающую до костей уверенность в том, что он вошел в пространство, созданное для жизни, которую он узнает. Не для той жизни, которой он живет сейчас — жизни отца-одиночки в Монреале, жующего салаты и смотрящего кулинарные шоу до часа ночи, — а для той, которой он всегда отчаянно желал. Потолки высокие. Полы выстланы белым дубом теплого медового оттенка, который единым полотном перетекает из комнаты в комнату по всему первому этажу. А свет, льющийся сквозь выходящие на юг окна, — это то самое золотистое предзакатное солнце, в лучах которого всё вокруг кажется воспоминанием, которое ты еще даже не успел создать. Кухня оказывается еще более сногсшибательной, чем на фотографиях. Кухонный остров просто огромен: со встроенной варочной панелью и подвесными светильниками из матовой латуни. Столешницы вырезаны из мрамора Calacatta Borghini, а кухонный фартук выложен вручную плиткой зеллидж теплого, кремово-белого цвета. Здесь есть винный шкаф. Есть кофейная станция со встроенной эспрессо-машиной. А над плитой смонтирован отдельный кран для наполнения кастрюль — та самая до абсурда пижонская архитектурная деталь, от которой Илья был бы в полном восторге. Ведь Илья считал личным оскорблением необходимость таскать кастрюлю с водой от раковины до плиты, словно какой-то простолюдин. Не то чтобы это имело хоть какое-то отношение к делу. — Предыдущая реновация была выполнена по высшему разряду, — говорит Марго, проводя ладонью по столешнице. — Первый владелец явно не жалел денег. Шейн рассеянно кивает. Он слишком занят тем, что изо всех сил старается не думать о кране над плитой. Они идут дальше. В гостиной обнаруживается камин с каменным порталом и встроенными книжными стеллажами по обеим сторонам. Гостевая спальня на первом этаже оборудована собственной ванной комнатой с тропическим душем. Наверху хозяйская спальня поражает размахом: уйма места под огромную кровать кинг-сайз, гардеробная и ванная комната с отдельно стоящей ванной, расположенной прямо под потолочным окном, через которое по ночам комната должна заполняться звездами. Шейн замирает во второй спальне на верхнем этаже. Она самая маленькая из четырех, но здесь лучший свет — окна смотрят на восток, ловя утреннее солнце. Это та самая комната, в которой ребенок просыпался бы медленно, щурясь от тепла. Стены выкрашены в мягкий, пыльно-розовый цвет. Под окном устроена широкая подоконная скамья со встроенными ящиками. А у стены стоит книжный стеллаж, силуэтом напоминающий домик. Тот, кто это проектировал, очень тщательно думал об освещении, о том, как именно цвет будет ложиться на эти стены в разное время суток. Шейн опирается ладонью о дверную коробку и долго стоит неподвижно. — Мистер Холландер? — доносится голос Марго из коридора. — Этот, — говорит он. — Вы еще не видели задний двор. — Мне и не нужно. — И всё же вам стоит взглянуть на задний двор. И он смотрит. Двор оказывается ровно настолько же прекрасным, насколько обещали фотографии, — даже лучше, потому что снимки не способны передать ту самую звенящую тишину на этой улице, то, как плотная стена туй поглощает звуки мегаполиса, создавая абсолютно автономный мир внутри другого мира. Игровой шалаш выглядит прочнее, чем казалось. Дуб просто исполинский. И, стоя на краю каменного патио и оглядываясь на здание, Шейн видит кухню сквозь панорамные окна, видит гостиную сквозь стеклянные двери, и всё это пространство выглядит как уже готовая, сложившаяся жизнь. Настоящая, дышащая жизнь, состоящая из воскресных оладий и босых ног на теплом паркете. — Я беру его, — говорит Шейн. Марго, сохранявшая ангельское терпение на протяжении семидесяти одного показа, позволяет себе расслабленную улыбку: — Обсудим наше предложение? — Полная цена, — чеканит Шейн. — Без встречных условий. Закрываем сделку так быстро, как это физически возможно. — Шейн, нам стоит хотя бы попытаться поторговаться... — Полная цена. Без условий. — Я подготовлю бумаги сегодня же вечером, — говорит она. Предложение принимают в течение сорока восьми часов. Компания-владелец практически не выдвигает встречных требований — они лишь сдвигают дату передачи ключей на две недели и просят Шейна покрыть их юридические расходы. В масштабах того, что Шейн собирается сделать, это сущие копейки. А сделать он собирается следующее: вырвать свою жизнь с корнем, переехать в другую провинцию и активировать пункт об опеке, который даст его бывшему доступ к их дочери пятьдесят на пятьдесят. Он убеждает себя, что всё дело в школах. Убеждает себя, что так ближе до родительского коттеджа. Что это просто диверсификация капитала, повышение качества жизни и стабильный четырехпроцентный годовой рост рынка недвижимости в Оттаве. Он рассказывает себе очень много красивых сказок. Правда же заключается в том, что Шейн Холландер покупает дом в городе Ильи Розанова исключительно потому, что не может перестать вращаться по орбите этого мужчины. Потому что он потратил четыре года, притворяясь, будто расстояние способно решить проблему отчаянной жажды по другому человеку, а на деле выясняется, что расстояние не решает ни черта. Оно лишь дает тебе еще больше пространства для тоски. Но вслух он этого не произносит. Ни Хейдену, ни Роуз, и уж тем более родителям. Он говорит: «инвестиции», «школьный округ» и «логистическая целесообразность». И никто не пытается оспорить его слова, потому что он из тех людей, чья жизнь организована с такой пугающей эффективностью, что даже его безумный самообман упакован в грамотный бизнес-план. Завтра он позвонит Натаниэлю. Запустит третий уровень опеки. Он даст Илье эти пятьдесят на пятьдесят, потому что Илья этого заслуживает, потому что Айри этого заслуживает, и потому что этот пункт создавался именно для такого момента. Шейн сам выстроил эту ловушку и шагнул в нее абсолютно добровольно — и, возможно, это самое близкое к признанию в любви, на которое он в принципе способен. А затем, поскольку Шейн патологически не умеет оставлять всё как есть, и поскольку его мозг работает как машина по сбору избыточных данных, он берет телефон. И начинает гуглить сам адрес, муниципальные выписки и историю переходов права собственности, открытую в базе данных земельного кадастра Оттавы. Потому что Шейн Холландер не просто покупает вещи. Он их досконально изучает. Пробивает по всем базам. Страница реестра загружается. Он пролистывает данные холдинга 1287456 B.C. Ltd., выкупившего объект в марте 2022 года. Его палец зависает над экраном, пока подгружается запись о самом первом собственнике. Имя на экране гласит: Розанов, Илья Г. Шейн опускает телефон. Снова берет его в руки. Перечитывает строчку еще раз, словно буквы могут внезапно дрогнуть и сложиться в фамилию незнакомца — кого угодно, абсолютно любого человека, только не его. Но они не складываются. Он сидит в машине в Оттаве, припаркованный прямо перед домом, который Илья Розанов построил для него. Для них. Дом с кухней, достаточно просторной, чтобы на ней могли готовить двое; с задним двором, где могла бы играть их дочь; с розовой спальней, в которой стоит стеллаж в форме домика; с маленьким зеленым шалашом под старым дубом и хозяйской спальней, где через окно в потолке можно считать звезды. Илья построил этот дом и ждал. Ждал, что Шейн позвонит. Ждал, что Шейн появится на пороге и скажет: «Да, я передумал. Да, я хочу этот дом. Да, я хочу тебя». А когда Шейн этого не сделал — Илья его продал. Он продал дом, выстроенный на чистой надежде, и ушел, а Шейн наткнулся на него четыре года спустя субботним утром, прошел по этим комнатам и почувствовал, что наконец-то вернулся домой. Они проигрывают шестой матч в Оттаве, и игру эту даже близко нельзя назвать равной. Оттава забивает дважды в первом периоде, еще раз во втором — в большинстве, которое Монреаль преподнес им прямо в подарочной упаковке с бантиком, — и затем снова в третьем. Потому что хоккейные боги, судя по всему, решили, что четырех лет тихого страдания Шейна было недостаточно, и требовалось поставить максимально жесткую точку. На счету Ильи гол и обе голевые передачи. Передачи — великолепные, выверенные пасы, точно находящие своих адресатов, но именно гол обжигает чистой болью. «Канадиен Тайр-центр» — арена, на которую Шейн ходил в детстве, когда она еще называлась «Корел-центр», а отец покупал ему хот-дог и поролоновый палец и сажал к себе на плечи, чтобы он мог видеть лед поверх заградительного стекла, — ревет громче, чем всё, что Шейн когда-либо слышал в своей жизни. Преданные фанаты Оттавы ждали этого момента десятилетиями. Выход в финал конференции. Реальный, заветный шанс на то, чего у них никогда не было. И Шейн им его подарил. Хотя он прекрасно знает, что серия плей-офф — это живой организм, включающий двадцать игроков, тренерский штаб и тысячу переменных, которые он не в силах контролировать. Но именно эта осечка становится главным хайлайтом. Падение — тот самый момент, который телевизионщики прокручивают на повторе семнадцать раз, со стрелочками, кружочками и комментариями, объясняющими, как Шейн Холландер, самый надежный игрок лиги, потерял равновесие, соскочив с ребра конька в самый неподходящий момент, и подарил Илье Розанову выход один на один, который окончательно взломал эту серию. Позже Шейн будет смотреть на это по телевизору. В Монреале. На диване. С Айри, спящей у него на руках. А сейчас он сидит в своей машине на подземной парковке «Белл-центра» — они прилетели обратно в Монреаль после поражения, его машина ждала здесь, и эта темная, пустая парковка кажется вполне подходящей атмосферой для человека, который внимательно слушает, как по радио обсуждают его профессиональный крах, словно это какое-то дешевое развлекательное шоу. — Иногда лучшие игроки совершают самые громкие ошибки, — говорит аналитик. — Такие моменты потом преследуют тебя годами, — добавляет второй комментатор. — Холландер понимает, что сегодня он подвел свою команду. Шейн выключает радио. Накатившая тишина ощущается еще хуже, но ее хотя бы никто не комментирует. Он едет домой. Заходит в свою монреальскую квартиру — ту самую, с серыми стенами, контейнерами со взвешенной едой и холодильником, строго рассортированным по макронутриентам, — останавливается посреди кухни и очень долго не делает абсолютно ничего. Его телефон вибрирует. Сообщения от родителей. От Роуз. От Джей-Джея, который прислал одинокий эмодзи в виде кулака, что может быть как поддержкой, так и глубокой иронией, а Шейн сейчас просто не в состоянии разгадывать подобные ребусы. Он игнорирует их все. Он открывает Инстаграм — видимо, подсознательно решив, что его главная задача на сегодняшний вечер состоит в том, чтобы найти конкретный контент, способный нанести ему максимальный психологический урон. Алгоритм, как всегда, с радостью приходит на помощь. Это сторис. Репост из аккаунта со спортивными сплетнями, сопровождаемый эмодзи огня, кубка и подписью, которую Шейн даже не утруждает себя прочесть. Фотография сделана внутри «Канадиен Тайр-центра» после финальной сирены. Игроки Оттавы празднуют победу на льду — безумная мешанина из джерси, клюшек и кричащих от восторга ртов. На переднем плане, перегнувшись через заградительное стекло, стоит Микаэла Волкова. На ней джерси «Оттавских Кентавров» — оверсайз, небрежно спадающее с одного плеча, — и на спине отчетливо виден номер 81. Она тянется рукой вниз, ко льду. А Илья тянется вверх. Их пальцы соприкасаются. Кадр случайный, непостановочный. Она смеется. Он широко улыбается. Шейн гуглил ее ровно один раз, когда никак не мог уснуть. Двадцать девять лет. Русская. Медово-русые волосы, серо-голубые глаза, изящно изогнутые брови и утонченная, чистая красота. С двенадцати лет училась при Большом театре. Прима-балерина к двадцати четырем — самая молодая за последнее десятилетие. Выросла в Москве, в том же районе, что и Светлана Ветрова — подруга детства Ильи и его бывшая. Светлана и познакомила их на своей вечеринке по случаю дня рождения в Бостоне. Илья еще ни разу не использовал слово «девушка». Вместо этого его пиар-агент упорно твердит, что они просто «близкие друзья с общими интересами» — формулировка, которая кажется такой же тонкой и прозрачной, как театральный тюль. Шейн закрывает Инстаграм. Именно этого он и хотел. Не конкретно этого — не поражения, не фотографии и не вида пальцев Ильи, тянущихся к чужой руке. Но этого в глобальном смысле. Он хотел, чтобы Илья был в безопасности. Хотел, чтобы у Ильи была жизнь, не завернутая в соглашения о неразглашении, арбитражные оговорки и ту специфическую тьму, что сопровождает любовь к человеку, с которым нельзя быть вместе на публике. Он хотел, чтобы Илью любили так, как он того заслуживал: открыто, громко и без единого юридического пункта, регулирующего эти условия. Просто он всегда верил — по-идиотски, эгоистично, в самом уязвимом и трусливом уголке своего сердца, — что однажды тем самым человеком, который будет его так любить, окажется он сам. Месяц спустя Оттава завоевывает Кубок Стэнли. Всухую разгромив «Тампу-Бэй» в финале конференции, они вышли на Бостон. Обыграли их в семи матчах, и Илья Розанов — капитан, номер 81, самопровозглашенный Король Оттавы — поднимает Кубок над головой во второй раз в своей карьере. Рев внутри «Канадиен Тайр-центра» стоит такой, что наверняка фиксируется сейсмографами в Карлтонском университете в двух километрах от арены. Шейн смотрит на Илью с экрана, пока тот совершает круг почета с Кубком. Товарищи по команде роятся вокруг него: Трой Барретт закинул руку на шею Будраму, Уайатт Хейс стоит на коленях в центре площадки, рыдая в свой блин, а на лице Луки Хааса застыло выражение человека, который еще не решил, верить ли в то, что они победили. Камера переключается на тренера Вибе, который обнимает своего ассистента, и оба они плачут. Затем трансляция переводит фокус на трибуны. Третий ряд, по центру арены: Микаэла. Она плачет. Красиво, разумеется, потому что такие люди, как она, не покрываются пятнами, не сверкают красными носами и не размазывают сопли. Она стоит, прижав ладони к губам, и на ней всё то же джерси — 81, РОЗАНОВ, — натянутое на спине, и камера задерживается на ней долгим, восхищенным кадром. Шейн заставляет себя отвести взгляд от экрана и смотрит вниз. Айри спит со слегка приоткрытым ртом; тонкая дорожка слюны соединяет ее щеку с его бицепсом. Она ни о чем не подозревает. Она не знает, что ее отец только что выиграл самый главный трофей в своем спорте. И не знает, что ее второй отец сидит здесь с сердцем, которое словно пропускают через шредер — по одному желудочку за раз. Он рад за Илью. Технически. В теории. Тем самым абстрактным, бескровным образом, каким ты радуешься, когда комета пролетает мимо Земли. Илья этого заслуживает. Он пахал усерднее, чем кто-либо из знакомых Шейна. Он буквально вытащил этот клуб на вершину, заставив считаться с ним, восстановил свою репутацию и играл с такими травмами, которые уложили бы на больничную койку любого другого. Он заслуживает Кубок. Заслуживает чемпионский парад. Заслуживает обожания города, который наконец-то, в кои-то веки, решил ответить ему взаимностью. Камера возвращается на лед. Илья снова вскидывает Кубок, радостно и нецензурно что-то выкрикивая под своды арены. А затем рядом появляется Микаэла — уже на льду, на каблуках, потому что артисты балета, видимо, способны держать равновесие на абсолютно любой поверхности, — она стоит рядом, положив руку ему на локоть, и смеется. Илья поворачивается к ней. Опускает Кубок. Обнимает ее за плечи и прижимает к своему боку, широко улыбаясь в камеру. Они выглядят идеальной парой. Как два человека, которые сходятся без малейшего трения, без секретов, без пяти лет юридических документов и тщательно выверенных графиков передачи ребенка. Они выглядят как история со счастливым концом. Шейн берет телефон. Печатает большим пальцем, стараясь не разбудить Айри. «С победой. Охеренный сезон, Илья». Он нажимает «отправить» до того, как та часть его мозга, что отвечает за самосохранение, успевает вмешаться. Подхватывает Айри на руки и несет в детскую. Опускает в кроватку, подоткнув одеяло вокруг ее маленького тельца. Она вздыхает, утыкаясь лицом в матрас; темные пряди рассыпаются по подушке. — Твой папа — чемпион, — шепчет он, касаясь губами ее лба. — Он лучший в мире. Затем он идет в свою спальню. Закрывает дверь. Ложится в темноте. Потолок пялится на него в ответ — безучастный, пустой, не предлагающий совершенно ничего. Где-то в Оттаве уже планируют маршрут парада, гравируют трофей, и там есть мужчина, который только что выиграл всё на свете, и женщина, которой дозволено стоять рядом, пока он держит этот кубок. Мозг Шейна с жестокой изощренностью начинает подсовывать ему образы, которые хочется видеть меньше всего. Илья и Михаэла на свиданиях в ресторанах, смеющиеся над какой-то ерундой. Они же — со своими детьми, настоящая семья, которой не требуются сорококилометровые радиусы, чтобы оправдать свое существование. Шейн зарывается лицом в подушку, до скрежета сжав челюсти. Он не станет плакать. Но он просто недостаточно силен для этого. Его плечи начинают вздрагивать. Дыхание перехватывает. И слезы просто катятся из глаз, беззвучно пропитывая наволочку. Всю эту ночь он молится лишь о том, чтобы боль отступила. Но она не уходит — точно так же, как и его самые теплые воспоминания об Илье.

***

Оттава, Онтарио 3 сентября 2026 года Илья пялится на экран телефона, пока тот не гаснет; его большой палец зависает над перепиской. «Поговорим позже». Это именно то размытое, ни к чему не обязывающее обещание, которое Шейн имел привычку давать, когда им было по двадцать два, и они тайком сбегали из гостиничных номеров в четыре утра. Призрачное тепло тела Шейна всё еще льнет к его коже — жестокое напоминание о том, чем ему не дозволено обладать. Тихое сопение с другого конца дивана заставляет его снова открыть глаза. Айри. Она всё еще крепко спит, забросив ручку на бок Ани. Собака, судя по всему, совершенно не против выступать в роли верной, пушистой подушки для крошечного человека, который пахнет точь-в-точь как Шейн. Илья осторожно сдвигается, просто чтобы получше ее разглядеть. Дневной свет падает на ее личико, освещая переносицу. И вот они. Веснушки. Веснушки Шейна. Раньше он любил обводить эти созвездия на коже Шейна. Дразнил его, говорил, что это единственная хаотичная и неправильная вещь во всем его образе. А теперь они здесь — отпечатались прямо на личике его дочери. — Ты такая же красивая, как и он, — шепчет Илья в тишину комнаты. Айри даже не шевелится. Просто дышит — спокойно и безмятежно, абсолютно не подозревая, что её отец прямо сейчас переживает настоящее потрясение из-за её веснушек. Его взгляд снова соскальзывает к телефону. Это пугает. Питать такую надежду после пяти лет глухого голода — слишком опасно.

***

Оттава, Онтарио, 9 сентября 2026 года Шейн Холландер пишет смс так, словно обезвреживает бомбу. Каждое слово выверено. Каждая запятая на своем месте. Илья как-то наблюдал, как Шейн сочинял одно-единственное сообщение о визите Айри к стоматологу: это заняло одиннадцать минут и четыре удаленных черновика. Илья знает это наверняка, потому что троеточие у Шейна появлялось и исчезало бесконечно, пока телефон наконец не выдал: «Осмотр Айри в четверг в два. Кариеса нет». Поэтому, когда Шейн Холландер начинает писать Илье как живой человек, Илья это замечает сразу. Шейн присылает фотографию в 7:14 утра. На ней Айри сидит за кухонным столом в коттедже Шейна; перед ней тарелка с хлопьями, а на лице написана глубочайшая вселенская обида.

Шейн Холландер: «Говорит, что колечки Cheerios «слишком круглые».

Илья пялится на экран. Он в тренажерном зале «Кентавров», посреди подхода на жиме лежа, и Трой Барретт его подстраховывает. Илья роняет штангу на стойки с таким грохотом, что Трой аж вздрагивает. — Чувак, — выдыхает Трой. Илья его игнорирует. Он занят ответом.

9:00

Илья: «А какую форму она хочет?»

Шейн Холландер: «Квадратную».

«Она хочет квадратные хлопья».

Илья: «Купи ей квадратные хлопья».

Шейн Холландер: «Квадратных хлопьев не существует, Илья. В этом-то и суть. Она выдумала проблему, у которой нет решения».

Илья: «Она вся в тебя».

Шейн Холландер: «Заткнись».

И вот оно. Это «заткнись». Не то ледяное «заткнись» из последних пяти лет, которое на самом деле означало: «замолчи, ты подбираешься слишком близко, я больше не выдержу». Это то самое, прежнее. «Заткнись» из их двадцати с лишним — теплое и смущенное, которое Шейн бросал в Илью в гостиничных номерах, когда Илья говорил что-то такое, от чего у него всё внутри сжималось, а в паху становилось тесно. Илья лыбится в экран как полный идиот. Трой нависает над штангой, заглядывая ему в лицо. — Ты в норме? — Идеально, — говорит Илья. Он снова ложится на скамью, не переставая ухмыляться, и берется за гриф. — Еще один подход. Сообщения продолжают приходить. Фотография первого рисунка Айри в новой школе. Вопрос, помнит ли Илья название мультика, который ей нравился на прошлое Рождество. Жалоба на монреальские пробки — в этой своей обыденности она кажется до одури милой.

В среду Шейн пишет в 22:47.

Шейн Холландер: «Не могу уснуть».

Илья уже в постели. Аня свернулась в ногах, тихонько похрапывая. В квартире темно и тихо, и от свечения экрана комната кажется меньше, уютнее — словно стены придвинулись ближе, чтобы подслушать. Илья: «Почему?»

Шейн Холландер: «Мозг не отключается».

Илья: «О чем ты думаешь?»

Шейн Холландер: «О сезоне».

«О школьном расписании Айри».

«О том, правильно ли я собрал ей ланчбокс».

Илья: «Ты собрал его правильно».

Шейн Холландер: «Ты не можешь этого знать».

Илья: «Я знаю тебя». «Ты собрал его правильно».

Шейн Холландер: «Она сегодня про тебя спрашивала».

Илья: «Что она сказала?»

Шейн Холландер: «Спросила: «А когда наступят папины дни?»

Илья: «Скажи ей, что скоро. График начинается со следующей недели».

Шейн Холландер: «Знаю. Я так и сказал».

Илья: «И что она?»

Шейн Холландер: «Сказала «хорошо» и вернулась к рисованию лошадей».

Илья Розанов поставил реакцию ❤️ на сообщение: «Сказала "хорошо" и вернулась к рисованию лошадей». Илья: «Она теперь рисует лошадей?»

Шейн Холландер: «Она теперь рисует вообще всё. Профессиональный уровень. Нарисовала лошадь на стене в кухне».

Илья: «На стене??»

Шейн Холландер: «Перманентным маркером».

Илья: «На какой именно?»

Шейн Холландер: «На той самой, которую я только что покрасил».

Илья смеется. Вслух, прямо в темноту спальни, так громко, что Аня поднимает голову и одаривает его полным укоризны взглядом. Он печатает ответ, всё еще посмеиваясь. Илья: «Наша дочь — художник». Он отправляет сообщение раньше, чем успевает осознать, что именно написал. «Наша». И смотрит, как индикатор набора текста у Шейна появляется и исчезает три раза.

Шейн Холландер: «Да. Так и есть».

Илья: «Иди спать, Холландер».

Шейн Холландер: «Я пытаюсь».

Илья: «Пытайся лучше».

Шейн Холландер: «Сон так не работает».

Илья: «Закрой глаза. Хватит смотреть в телефон».

Шейн Холландер: «Ладно».

«Спокойной ночи».

Шейн Холландер: «Спокойной ночи, Илья».

Он перечитывает собственное имя четыре раза, прежде чем отложить телефон на тумбочку. Затем лежит в темноте; тоска никуда не ушла, но теперь от нее веет теплом. Он засыпает, не выпуская телефон из руки.

***

Оттава, Онтарио 16 октября 2026 года Энергия внутри «Канадиен Тайр-центра» просто бешеная. Матчи открытия всегда собирают самые громкие трибуны. Обычно Илья подпитывался этим — криками, давлением, невероятной мощью голосов восемнадцати тысяч человек, жаждущих шоу. Но сегодня его фокус сместился. Может, удастся поймать взгляд Шейна через круг вбрасывания? Увидеть тяжелый, пронзительный взгляд Холландера стало бы еще одним приятным бонусом в этот победный вечер. Завоевание Кубка в прошлом году, то, что он наконец-то вернул его в Оттаву, было главным достижением в его профессиональной жизни. То, что он сделал совсем недавно, уверенно держится на втором месте — он снова начал переписываться с Шейном Холландером. Шейн даже не подозревает, насколько сильно его вдохновил этот непринужденный разговор. При виде двадцать четвертого номера, перемахивающего через борт, улыбка Ильи становится шире. Он с нетерпением ждет возможности уничтожить Шейна в круге вбрасывания, как и всегда. Но, подкатывая к точке, он сталкивается с абсолютным равнодушием. Пульс мгновенно подскакивает. Никакого хмурого взгляда в знак приветствия, никаких прищуренных глаз. Где весь огонь? — Розанов. — Голос тренера Вибе над ухом, рука ложится на нагрудник. — Сфокусируйся. — Я сфокусирован. — Ты пялишься на капитана чужой команды так, будто он должен тебе денег. — Он много чего мне должен, — говорит Илья, что, судя по выражению лица Вибе, вовсе не звучит как ответ, способный успокоить тренера. Илья въезжает в круг и стучит клюшкой по щиткам Шейна. Он что, всё еще злится из-за прошлогоднего плей-офф? — Ты поменял обмотку, — говорит Илья. Шейн смотрит на лед, опустив крюк клюшки рядом с точкой. Выглядит он нормально, не злым или вроде того. Его глаза, кажется, умоляют Илью: «Прости, что не реагирую, но я тут немного занят тем, что пытаюсь выиграть хоккейный матч». Взгляд Ильи скользит по лицу Шейна, и он давит в себе ухмылку. Поймав на себе взгляд Ильи, Шейн быстро моргает за визором, переминаясь с ноги на ногу. Руками в крагах он сжимает клюшку еще крепче. Кажется, капитан Монреаля превратился в каменную стену. Что ж, он чертовски хорош в этом, так что Илья не станет мешать ему строить эту карьеру. — Нет. Другая, — настаивает Илья, подаваясь вперед ближе, чем обычно себе позволяет. Настолько близко, что видит капельки пота, уже проступившие у Шейна над верхней губой, и то, как раздуваются его ноздри при каждом вдохе. — Раньше ты заматывал носок крюка целиком. А теперь не доходишь на дюйм. Шейн вздыхает. От этого страдальческого выражения у Ильи болезненно сжимается сердце. — Я поменял ее три года назад, — говорит Шейн, отказываясь поднимать глаза. — Только сейчас заметил? — Я замечаю всё, — отвечает Илья. — Заметил, что ты в новых коньках. В тех самых, про которые ты в тренировочном лагере говорил, что они слишком жесткие. Губы Шейна едва заметно дергаются. — Заткнись, Розанов. — Заставь меня. Внутренний альфа Ильи самодовольно расправляет плечи. Мой. Арбитр бросает шайбу. Илья опаздывает на полсекунды. Отвлекся. Залюбовался. Шейн вчистую выигрывает вбрасывание, отпасовывая шайбу назад своим защитникам еще до того, как Илья успевает включиться в борьбу. Пиздец. Тело Ильи двигается на автопилоте — силовые, катание, пасы, — но в голове творится полный хаос. Каждый раз, когда он оказывается рядом с Шейном, кожу покалывает. Его запах — или фантомное воспоминание о нем — мерещится повсюду. В углах площадки, где они борются за шайбу; когда плечо Шейна впечатывается Илье в грудь, а его горячий от усилий выдох обжигает ухо. В том, как Шейн катается — выверенно и грациозно, демонстрируя настоящий мастер-класс по контролю. Илье хочется сломать этот контроль. Разнести его вдребезги. Концовка третьего периода, счет равный — 2:2. Легкие горят. Ноги налились свинцом от молочной кислоты и давящего груза ожиданий. Он принимает пас от Троя в нейтральной зоне, пересекает синюю линию и поднимает голову. Шейн тут как тут. Он идет не на шайбу. Он идет на Илью. Подстраивается под темп Ильи, оттесняя его к борту, сокращая дистанцию. Илья пытается сделать финт под себя, проскочить мимо, но Шейн знает его. Он знает руки Ильи лучше, чем кто бы то ни было. Шейн выбивает у него шайбу точным подбивом клюшки, разворачивается и уносится в обратную сторону. Илья разворачивается, бросаясь вдогонку, но Шейна уже нет. Он летит. Илье остается лишь беспомощно смотреть со спины, как Шейн Холландер делает то, ради чего был рожден. Он вспарывает оборону. Показывает ложный замах, заставляя Хэйзи застыть, а затем укладывает шайбу в верхний угол с тошнотворно тихим звоном о перекладину. 3:2 в пользу Монреаля. Красный свет заливает лед цветом свежей раны. Трибуны стонут единым звуком отчаяния, но Илья не может к ним присоединиться. Он тяжело дышит, упершись руками в колени, и смотрит, как Шейн вскидывает руки. Одноклубники налетают на него, погребая под собой в победной куче-малой, и в животе у Ильи сворачивается тугой узел ревности. Не потому, что Шейн забил. А потому, что им дозволено к нему прикасаться. Им дозволено чествовать его. А Илье остается только стоять здесь и смотреть, притворяясь, что он не влюблен в архитектора собственного поражения. Они проигрывают. 4:2 — гол в пустые ворота решает их судьбу. Илья бредет в цепочке рукопожатий как в трансе. Хорошая игра. Хорошая игра. Хорошая игра. И вот он доходит до него. Шейн останавливается. Стягивает крагу. Его ладонь горячая, влажная от пота, и когда они соприкасаются, контакт прошивает Илью электрическим разрядом. Шейн сжимает его руку. Крепко. — Хорошая игра, — говорит Шейн. В его голосе нет злорадства. Взгляд мягкий, изучающий лицо Ильи. — Тебе повезло, — хрипит Илья. — Знаю. — Большой палец Шейна едва заметно поглаживает тыльную сторону ладони Ильи — ласка, спрятанная у всех на виду. — Увидимся в туннеле? — Да. Он отпускает руку. Стоит ему разорвать контакт, как кожа Ильи начинает буквально гореть, тоскуя по призраку этого тепла. Он заставляет себя идти к раздевалке, низко опустив голову, отчаянно пытаясь скрыть выжигающее изнутри смятение. Потому что это поражение не жалит так, как должно; проиграть Шейну Холландеру — всё равно что победить. Коридор у гостевой раздевалки забит журналистами и персоналом. Илье не следует здесь находиться. Его место — в собственной раздевалке, где нужно терпеть разбор полетов по игре в защите от тренера Вибе. Но у его тела собственная гравитация, и прямо сейчас центр этой вселенной находится за закрытой дверью. Он прислоняется к холодному бетону, скрытый тенью колонны, и ждет. Непреодолимая тяга оставаться здесь оказывается сильнее здравого смысла. Наконец дверь открывается. Выходит Шейн. Он уже принял душ, влажные волосы зачесаны назад. Закидывает на плечо спортивную сумку — и в этом движении сквозит свинцовая усталость. Он замечает Илью мгновенно. Во взгляде никакого удивления, только внезапная, острая глубина. — Ты дождался, — говорит Шейн, останавливаясь в паре шагов. — Ты сам попросил. Шейн оглядывается — быстро, нервно сканирует коридор. Пространство на мгновение опустело, послематчевый хаос сместился к выходу. — Ты хорошо играл, — тихо произносит он, подходя ближе. — Я играл как дерьмо. Ты меня уделал. — Я сегодня всех уделал. — Шейн дарит ему улыбку, которая выглядит вымученной и уставшей. — Не принимай на свой счет. — С тобой я всё принимаю на свой счет. Шейн судорожно вдыхает, и этот звук похож на тихий, сдавленный всхлип. Его взгляд опускается к губам Ильи, затем снова поднимается к глазам. — Илья, — шепчет он. — Ты выглядел отлично, — говорит Илья. — В том голевом моменте. Это было... красиво. — Не надо. — Шейн зажмуривается, ресницы вздрагивают на скулах. — Не будь со мной таким милым. Я только что испортил тебе матч открытия. — Можешь загладить вину. Шейн резко распахивает глаза: — Как? Илья делает шаг вперед. Инстинкты берут верх над логикой. — Ужин. На следующей неделе. Когда будут мои дни с Айри. Кадык Шейна дергается, притягивая взгляд Ильи. — Ты хочешь, чтобы я пришел на ужин? — Хочу приготовить ужин для вас с Айри. Хочу накормить тебя. — «Хочу позаботиться о тебе». — У меня в квартире. — Илья... — Скажи «да». Шейн смотрит на него, и Илья видит, борьбу в его глазах: страх сражается с желанием. И желание побеждает. Оно побеждает в румянце, заливающем щеки Шейна, в том, как его тело едва уловимо подается навстречу Илье. — Ладно, — говорит Шейн. — Да. — Хорошо. — Холландер! Автобус уезжает! — грохочет голос в конце коридора. Шейн вздрагивает и отшатывается. Поправляет сумку; капитанская маска возвращается на место, но глаза всё еще широко раскрыты. — Мне пора, — выдыхает он. — Иди. Шейн поворачивается, чтобы уйти. Но затем замирает. Оглядывается через плечо, и на одно-единственное мгновение вся броня исчезает. Он просто Шейн. Шейн Ильи. — Увидимся, Илья, — тихо произносит он. А затем скрывается за углом. Ощущение потери накатывает мгновенно: этот физический разрыв оставляет Илью с ноющей болью стоять в одиночестве посреди бетонного туннеля. Всё его тело гудит от неизрасходованной энергии, кровь поет. Они проиграли матч. Он должен быть в бешенстве. Но пока Илья бредет обратно в свою раздевалку, уголки его губ дергаются в улыбке. На следующей неделе. Он умеет ждать. Ждать он умеет отлично.

***

Неделю спустя Говяжий бульон лениво булькает, испуская густой, насыщенный пар. Илья пробует соус в третий раз за последние три минуты. Он живет самостоятельно с пятнадцати лет. Он умеет готовить. Но сегодня вечером у него такое чувство, будто он впервые в жизни держит в руках поварешку. Он смотрит, как сливки растворяются в темной жидкости. Всё должно быть идеально. Для Шейна и Айри. — Папа, а папочка еще не приехал? — Айри сидит за кухонным островом, высоко болтая ножками. На ней надет «фартук помощника» — кухонное полотенце, которое Илья прицепил к ее футболке прищепкой, — а на носу белеет пятно муки. — Папочка почти здесь, myshonok, — говорит Илья. — Не ерзай. Упадешь. — Не упаду! Илья выдавливает улыбку, но кожа вокруг глаз кажется натянутой. Светящиеся цифры на дисплее микроволновки горят безжалостным укором: 18:58. Шейн никогда не опаздывает. Если через две минуты его здесь не будет, значит, он передумал. Значит, осознал, что ужин дома у бывшего — это отвратительная идея, ловушка и ошибка, которая разрушит те тщательно выверенные стены, что он возвел вокруг своей жизни. От этой мысли у Ильи болезненно сжимается сердце. Хочет ли Шейн вообще здесь находиться? Или это просто жалость? Что, если он пришел только ради Айри, с ужасом ожидая удушающей близости альфы, которого когда-то оставил? И тут раздается дверной звонок. — Папочка! — визжит Айри. Она слезает со стула — прищепка отлетает в сторону — и несется в прихожую. Илья идет следом, вытирая влажные ладони о джинсы. Одна часть его существа рвется к двери, а другая отчаянно жаждет забиться в кладовку и ждать, пока земля не разверзнется под ногами. Он успевает выйти в коридор ровно в тот момент, когда Айри рывком распахивает дверь. — Папочка! — Айри с разбегу бросается ему в ноги. Шейн делает шаг назад, из его груди вырывается смешок, и этот звук обхватывает позвоночник Ильи, словно теплая ладонь. Шейн подхватывает ее на руки одним плавным движением: — Привет, детка. Скучала по мне? — Я помогала папе готовить! — заявляет Айри прямо ему в лицо. — Я мешала соус. И ничего не пролила! — Ничего не пролила? — Брови Шейна взлетают вверх в притворном шоке. — Кто ты такая и что ты сделала с моей дочерью? — Папочка! — Она хихикает, извиваясь у него на руках. — Я веду себя ответственно! Прежде чем Шейн успевает ответить, из кухни вылетает Аня, громко звеня жетонами на ошейнике. Она с пробуксовкой тормозит у ног Шейна, виляя хвостом с такой яростной силой, что у нее ходуном ходит вся задняя часть. Она ставит лапы Шейну на бедро и скулит, требуя к себе внимания. — Аня, вниз, — говорит Илья, но в его голосе нет никакой твердости. Его мозг слишком занят тем, что жадно фиксирует, как отросли волосы Шейна. Как раскраснелись на холоде его щеки. И то, что он сейчас здесь, в доме Ильи, носит шарф Ильи и держит на руках их общую дочь. — Всё нормально, — говорит Шейн, пересаживая Айри на одно бедро, чтобы опуститься на корточки. Аня тут же тычется мордой ему в лицо, вылизывая подбородок, щеку, ухо. — Привет, девочка. Я тоже по тебе скучал. — Она любит тебя больше, чем меня, — жалуется Айри, всё так же цепляясь за шею Шейна. — Это нечестно. Я тут живу! — Ты здесь не живешь, — мягко поправляет Шейн, снова поднимаясь на ноги. Аня крутится вокруг его ног, продолжая поскуливать. — Ты приезжаешь в гости. — А должна жить здесь. — Нижняя губа Айри обиженно выпячивается. — Тогда Аня видела бы меня каждый день. — Айри, — зовет Илья, стараясь звучать строго. Но как он может отчитывать ее за то, что она озвучивает самые заветные желания его собственного сердца? — Мы это уже обсуждали. У тебя есть своя комната у папочки. — Но у папы куча места! — спорит она, срываясь на нытье, и широко взмахивает ручкой, обводя взглядом просторную квартиру. Илья смотрит на Шейна. Тот уставился на узор ковра, и в его запахе внезапно проступает острая тревога. — Myshonok, — говорит Илья. Ему нужно прекратить это, пока детская непосредственность не разрушила тот хрупкий мир, что они выстроили сегодня. — Мы не будем об этом спорить. Только не сейчас. Плечи Шейна опускаются. Он смотрит на Илью, и в его глазах читается безмолвное «спасибо», которое бьет Илью прямо в грудь. — Пойдемте, — говорит Илья. — Еда готова. Будем ужинать. Он провожает их на кухню; его ладонь зависает в миллиметре от поясницы Шейна, так и не решаясь коснуться. Жар, исходящий от тела Шейна, манит, словно пение сирен, испытывая выдержку Ильи на прочность. Внутренний альфа мечется, взбудораженный и отчаянно жаждущий сократить эту дистанцию, обхватить Шейна за талию и вжать в свой бок. «Мой». Это слово громким эхом отдается в голове. «Моя стая. Моя семья». Но он держит руки при себе. — Садитесь, — командует Илья, кивнув на барные стулья у кухонного острова. Шейн усаживает Айри на стул, быстро целует ее в висок и поворачивается к Илье. Начинает расстегивать пальто. Его пальцы слегка путаются на верхней пуговице, и Илья наблюдает за этим как завороженный. Движение абсолютно невинное, обыденное, но во рту у Ильи мгновенно пересыхает. Когда полы плотной шерсти расходятся, под ними обнаруживается темный свитер, облегающий торс Шейна и подчеркивающий рельеф сухих мышц, о существовании которых Илья прекрасно знает. — Вот, — говорит Шейн, скидывая пальто. — Извини. Я... немного разволновался. — Всё нормально. — Илья забирает пальто. Оно сохранило тепло тела Шейна. Он идет в прихожую, чтобы повесить его, и на долю секунды зарывается лицом в воротник, делая глубокий вдох. Терпкая жимолость и ваниль. От этого сочетания у Ильи кружится голова. Он вешает пальто на крючок и спешит обратно на кухню, пока не натворил каких-нибудь глупостей — например, не опустился на колени, чтобы молиться на этот кусок ткани. Когда он возвращается, Шейн как раз разливает вино. Темно-рубиновая, густая жидкость плещется на дне бокалов. — Я открыл его двадцать минут назад, — говорит Илья, заходя за кухонный остров. Шейн пододвигает к нему бокал по гранитной столешнице: — Спасибо. Их пальцы соприкасаются. Контакт прошивает током, и Илья едва не роняет бокал из рук. Шейн делает большой глоток, кадык на его шее дергается. Илья завороженно следит за этим движением. Ему хочется лизнуть ложбинку на шее Шейна. Хочется прикусить эту чувствительную кожу и поставить метку. — Итак, — сдавленно произносит Шейн. — Бефстроганов. — По рецепту моей мамы. Шейн медленно опускает бокал, его взгляд впивается в лицо Ильи. Он знает, что Илья никому его не готовит. И прекрасно понимает, что значит предложить это блюдо другому человеку. — Илья... — тянет он. — Я хотел тебя накормить, — говорит Илья, выкладывая поварешкой на тарелку яичную лапшу и густую, сливочную говядину. — Выглядишь тощим. Сезон длинный. Тебе нужно мясо. — У меня есть диетолог, — слабо отзывается Шейн. — Диетолог следит за макронутриентами. — Илья ставит перед Шейном дымящуюся тарелку, словно бросая вызов. — А я слежу за вкусом. Шейн берет вилку. Колеблется, бросает взгляд на Илью, затем отправляет кусок в рот. И закрывает глаза. Тихий, глубокий, гортанный стон удовольствия срывается с его губ. — О боже, — стонет Шейн. Этот звук бьет Илье прямо в пах. Он вцепляется в край гранитной столешницы. Наблюдать за тем, как ест Шейн, не должно быть настолько эротичным. Это просто еда. Но вид губ Шейна, обхватывающих вилку, то, как скользит его язык, слизывая каплю соуса, это искреннее, открытое блаженство на его лице — всё это начисто сносит Илье крышу. — Вкусно? — спрашивает Илья едва слышным хрипом. Шейн смотрит на него, медленно пережевывая, и кивает. Илью накрывает опасной, безумной и безрассудной волной надежды, которая грозится разорвать ему грудь. Ему хочется перемахнуть через столешницу. Хочется кормить Шейна с рук каждым кусочком, быть тем единственным, что поддерживает в нем жизнь. — Папа, кушай! — командует Айри, колотя ложкой по столу. — Вкусно же! Илья вздрагивает, выныривая из оцепенения. Опускает взгляд на Айри, быстро моргая, словно очнувшись ото сна. — Да. Илья ест, но совершенно не чувствует вкуса. Он слишком занят тем, что следит за тарелкой Шейна и подливает ему вино. К концу ужина Шейн выглядит абсолютно, блаженно сытым. — Папочка, пойдем играть! — требует Айри, дергая Шейна за рукав. — Нам надо построить замок для Ани. — Замок? — смеется Шейн. Он встает, потягиваясь. Свитер задирается, открывая полоску золотистой кожи на талии. Илья отводит взгляд прежде, чем его мысли успевают унестись совсем не туда. Он заставляет себя отвернуться к раковине, к безопасному, рутинному мытью посуды. — Идите, — говорит Илья. — Я приберусь. — Я могу помочь... — Нет. Идите играть. Шейн медлит. Он делает шаг, оказываясь у Ильи за спиной, и на секунду подается вперед; его дыхание обжигает ухо Ильи. — Спасибо, — говорит он. — За ужин. Это было... идеально. Илья вздрагивает. До побеления костяшек вцепляется в край раковины, слепо глядя в мыльную воду. — Не за что. Шейн уходит. Илья слушает, как его шаги затихают в гостиной, сменяясь восторженным визгом Айри. Он долго стоит неподвижно с бешено колотящимся сердцем. Было ли это ошибкой? Привести его сюда. Впустить в свой дом. Накормить. Это вскрывает Илью, сдирает с него защиту слой за слоем. Заставляет хотеть того, чего ему нельзя. Заставляет его внутреннего альфу рычать от желания оставить его себе, запереть дверь и никогда не отпускать. Он тотально проебался. Окончательно и бесповоротно. Позже вечером они превращаются в клубок из рук и ног на глубоком, темно-сером диване. Айри — центральный элемент композиции, маленькая, теплая грелка, свернувшаяся между ними. Ее голова покоится на груди Шейна, а ножки засунуты Илье под бедро. По телевизору идет фильм — «Младенец на прогулке». Это единственный источник света в квартире, если не считать огней ночного города, пробивающихся сквозь панорамные окна. Одной рукой Шейн обнимает дочь, защитным жестом опустив ладонь ей на спину. Его вторая рука раскинута по спинке дивана, и пальцы находятся в считанных сантиметрах от плеча Ильи. — Я покупаю новую машину, — произносит Шейн в тишину. Илья отрывает взгляд от спящего лица Айри и смотрит на него. Шейн уставился в телевизор с абсолютно серьезным видом. — Наконец-то, — говорит Илья. — Отправляешь свой танк на пенсию? — Это джип, Илья. — Это угроза для здоровья. Я почти уверен, что на прошлой неделе видел мох на бампере. Шейн закатывает глаза, но его голос остается тихим, бархатным рокотом: — Печка греется десять минут. Зимой с Айри так нельзя. — Приоритеты, — соглашается Илья. Он тянется за стаканом воды на журнальном столике, стараясь не потревожить спящего ребенка. — Ну и? Что берешь? Ferrari? Aston Martin? — Присматриваюсь к Volvo. Илья едва не давится. Медленно опускает стакан обратно на подставку. И поворачивается к Шейну с неподдельным ужасом в глазах. — Volvo? — XC90, — с вызовом защищается Шейн. — У нее самый высокий рейтинг безопасности в своем классе. Защита от бокового удара, автопилот, мониторинг слепых зон... — Холодильник на колесах. — Это практично. — Ты Шейн Холландер. Пятикратный обладатель Кубка Стэнли. Ты не можешь водить скучную машину. Пальцы Шейна рассеянно перебирают волосы Айри: — Я просто хочу, чтобы моя дочь была в безопасности. — Она будет в безопасности в Porsche Cayenne. Он быстрый. Он безопасный. И он не скучный. Шейн поворачивает голову и впивается в него взглядом: — Почему у тебя есть свое мнение обо всем, что я делаю? — Потому что у тебя отвратительный вкус. — У меня прекрасный вкус. — У тебя есть шорты с накладными карманами, Шейн. Из 2020 года. Я их видел. — В них есть карманы! Они удобные! — Они — преступление против человечества. — Илья едва заметно сдвигается, его колено касается бедра Шейна. Он не отстраняется. И Шейн тоже. — Бери Audi. Q8. Черную. Она тебе подходит. — Почему? — искренне интересуется Шейн. — Хищная. Быстрая. Злая. — Илья ухмыляется. — Прямо как ты. — Я не злой. — Ты немного злой. Именно поэтому ты так хорош в форчеке, — говорит Илья. Из груди Шейна вырывается короткий смешок, и Илья едва не тонет в его взгляде. Между ними снова повисает тишина. Шейн шевелится. Слегка морщится, разминая шею о подушку дивана. — Всё болит, — замечает Илья. — Тренировка была просто убойной. Терио заставил нас полчаса бегать челноком, потому что во вторник большинство играло как кусок дерьма. — Ваше большинство действительно играло как кусок дерьма. — Спасибо, Илья. Очень ценно. — Шейн трет висок. Бросает взгляд на настенные часы. 21:45. — Мне пора. Ехать далеко. Пузырь вот-вот лопнет. Иллюзия семейного вечера подходит к концу, и реальность — двухчасовая дорога до Монреаля, пустая постель и звенящая тишина — с ревом возвращается обратно. — Да, — говорит Илья, заставляя свой голос звучать ровно. — Уже поздно. Шейн смотрит вниз, на Айри. Ее маленькая ручка крепко зажала ткань его свитера. — Спит без задних ног, — шепчет Шейн. — Если ты ее переложишь, она проснется. И будет орать. — Может, и не будет. — Она Холландер, — подчеркивает Илья. — С легкими у нее всё в порядке. Шейн едва заметно улыбается. Большим пальцем очерчивает изгиб ушка Айри. Он даже не пытается встать. Просто сидит, пришпиленный к дивану собственной дочерью, и смотрит на нее так, словно она — единственное, что имеет значение в этом мире. — Я так устал, Илья, — признается Шейн, прикрывая веки. — Тогда останься. — Я не могу, — говорит Шейн. Но с места не сдвигается. — Почему? — Илья подпирает голову рукой, уперев локоть в спинку дивана, и смотрит на него. — У тебя завтра тренировка? — Нет. Выходной. — Тогда останься. Ехать далеко. Ты устал. Айри спит. — Илья пожимает плечами. — Гостевая готова. — У меня нет с собой одежды. — Можешь взять мою. — Губы Ильи дергаются в полуулыбке. — Снова. Шейн заливается краской, румянец густо проступает на высоких скулах. — Это плохая идея, — говорит он. — Это практичная идея. Как Volvo. Илья видит ту самую секунду, когда он сдается. Челюсти Шейна расслабляются. Его плечи глубже погружаются в подушки. — Ладно, — говорит Шейн. — Ладно? — Я останусь. Только... на сегодня. — Только на сегодня, — соглашается Илья. Он прекрасно знает, что давить нельзя. — Надо ее переложить? — спрашивает Шейн, целуя спящую дочь в щеку. — Нет. — Илья тянется рукой. Он просто не в силах себя остановить. И едва заметно касается плеча Шейна. Глаза Шейна закрываются от этого контакта, он льнет к прикосновению на долю секунды, прежде чем одернуть себя. — Пусть поспит еще немного. Она теплая. — Да, — говорит Шейн. — Теплая. Илья откидывается обратно на подушки. Теперь они сидят плечом к плечу. Голова Шейна склоняется. Медленно, неуверенно, он опускает ее Илье на плечо. Илья сидит абсолютно неподвижно, до одури боясь, что любое движение разрушит этот покой. Он смотрит на отражение в стекле: двое мужчин, ребенок и собака, спящая на коврике. Выглядит как картина. Как жизнь.

***

Оттава, Онтарио 23 октября 2026 года Илья сидит в кожаном кресле напротив Галины и считает секунды между своей последней фразой и тем, что она скажет дальше. В кабинете тепло — то самое выверенное, тихо гудящее тепло, созданное, кажется, исключительно для того, чтобы обмануть твою нервную систему. Убедить ее в том, что здесь безопасно, здесь можно опустить щиты, и никто не собирается с размаху впечатывать тебя в борт. На книжной полке стоит генератор белого шума. На столике между ними — коробка бумажных платочков. Галина его не торопит. Она работает психотерапевтом Ильи уже пять лет — с того самого года, когда они расстались, и когда Илье начали сниться настолько реалистичные сны о матери, что он просыпался, говоря по-русски в пустоту комнаты. — Ты уходишь от темы, — говорит Галина, сидя в своем кремовом плюшевом кресле. — Я не ухожу от темы, — отвечает Илья, сползая по дивану так низко, что колени оказываются примерно на уровне груди. — Я даю контекст. Контекст — это важно. Контекст в том, что ужин прошел хорошо. Бефстроганов был отличным. Он остался. Мы спали. Всё было нормально. — Вы спали в одной кровати. — Кровать большая. — Илья. — Ладно. Хорошо. Всё не было нормально. Это было... просто всё. Галина склоняет голову: — И это тебя пугает. — Это и должно меня пугать! Вы хоть знаете, что происходит, когда Шейн Холландер мил со мной? Я теряю рассудок. Я начинаю присматриваться к внедорожникам Volvo. Начинаю думать об одинаковых рождественских пижамах. — Он отчаянно взмахивает рукой в сторону потолка. — Я строю воздушные замки, Галина, а он просто... зашел в гости. Он пришел на экскурсию в этот замок. Он в него не переезжал. У него есть свой собственный замок в Монреале, с контейнерами для еды и серыми стенами. — Он остался на ночь, — мягко напоминает она. — Позволил тебе приготовить для него ужин. Он пишет тебе смс. — Ему скучно, — парирует Илья, игнорируя саднящую боль в груди. — Или его мучит совесть. Он смотрит на меня и видит грустного бывшего, который живет один с собакой и квартирой-музеем нашей дочери, и думает: «Ох, бедный Илья». — И кем же ты себя считаешь? Объектом для жалости? — Я считаю, что меня очень легко оставить, — говорит Илья, и в кабинете повисает звенящая тишина. — Я думаю, он уже бросил меня однажды, когда стало слишком тяжело. А теперь, когда всё просто — теперь, когда мы цивилизованные со-родители, — он держится рядом. Но стоит всему снова усложниться? Стоит мне захотеть слишком многого? Он уйдет. Галина делает пометку в блокноте. — Ты защищаешься от боли, которую уже пережил, Илья. Ты живешь в прошедшем времени. — Я живу в реальности. — Ты живешь в страхе, — поправляет она. — Ты любишь его. — Я никогда и не переставал, — говорит он. — В этом-то и проблема. Я никогда не переставал. Галина откладывает ручку. Снимает очки и складывает их на коленях — верный знак того, что они добрались до части сеанса, которую она считает ключевой. Той части, где она перестает писать и просто смотрит на тебя до тех пор, пока твоя душа не сожмется в комок и не выдаст чистосердечное признание. — Илья, — говорит она. — На прошлой сессии мы говорили о паттерне. Помнишь? Он помнит. Лучше бы не помнил. — Цикл, — бормочет он. — Цикл, — подтверждает она. — Шейн дает тебе что-то: смс, ужин, момент близости. Ты чувствуешь надежду. И выстраиваешь вокруг этой надежды целый нарратив. А затем, когда реальность не совпадает с нарративом, ты срываешься в пике. И каждый новый срыв ощущается больнее предыдущего, потому что надежда была больше. — Вы говорите так, будто я наркоман. — Я описываю то, что ты сам мне рассказал. — Голос Галины звучит нейтрально. — В прошлый раз ты использовал слово «бежать». Ты сказал: «Каждый раз, когда он дает мне чуть больше, я прибегаю обратно к нему». Это твои собственные слова. Слышать цитаты собственного отчаяния — это особый, изощренный вид пытки, за которую он платит по триста долларов в час. — Я знаю, что сказал. — А я хочу разобрать вот что, — продолжает Галина, закидывая ногу на ногу. — Как ты думаешь, что произойдет, если ты перестанешь бежать? Если ты не вернешься? — Я не знаю, — говорит он. — Попробуй. — Я буду... — Он осекается. Слово вертится на языке, но произнести его вслух стоит огромных усилий. — Я буду в порядке. В конце концов. Я был в порядке до него. Смогу быть в порядке и после. Галина смотрит на него предельно серьезно: — Ты сам в это веришь? Тишина. Где-то в здании хлопает дверь. — Нет, — говорит Илья. — Потому что я пытался. Четыре года пытался. Я ходил на свидания. Я пахал. Я выиграл Кубок. Я построил жизнь без него. И каждый вечер я возвращаюсь в свою квартиру, готовлю ужин на одного человека, смотрю телевизор, на который мне абсолютно плевать, и думаю о нем. Не только об Айри. Я думаю о том, что он ест и спит ли он вообще. Всё ли с ним хорошо. Я выиграл всё, что только можно выиграть в этом спорте. И всё равно продолжаю думать о нем, будто мне снова семнадцать, и я полный идиот. Галина позволяет тишине повисеть еще немного. Она не пытается его утешать. И именно за это Илья ее уважает: она не отыгрывает эмпатию. Она просто ею обладает. — Либо он, — говорит Илья, — либо вообще никто. — Тогда, возможно, — произносит Галина, — пора перестать ждать, когда он уйдет, и наконец спросить, планирует ли он остаться.

***

По пути домой начинается дождь. Такая мерзкая изморось, из-за которой мир вокруг кажется размытым пятном. Илья переключает дворники на прерывистый режим. Щетки уходят влево, замирают, снова уходят влево. На первом же красном на Карлинг-авеню он проверяет телефон. Сообщение, отправленное Шейну два часа назад — фотография Ани в крошечном джерси «Кентавров», которое Харрис купил ради шутки, с подписью: «Собака твоей дочери болеет за команду преданнее, чем ты», — висит непрочитанным. Две серые галочки так и остаются безучастным, бесполезным укором. Шейн, наверное, на тренировке. Завтра у «Вояжёрс» домашний матч против Тампы, а значит, Шейн сейчас наматывает круги в «Белл-центре». Или сидит на видеоразборе, изучая большинство «Лайтнинг» со сжатыми челюстями и строча пометки в блокноте — ведь к матчам регулярки Шейн Холландер готовится так, как другие готовятся к войне. Или — и именно этим вариантом мозг Ильи предпочитает истязать его больше всего — Шейн смотрит на экран, видит имя Ильи и решает не открывать диалог. Загорается зеленый. Илья жмет на газ. Он едет через Уэстборо, потому что это самый короткий путь до его квартиры. Только поэтому. Единственная причина. И это не имеет абсолютно никакого отношения к тому факту, что маршрут пролегает мимо тихой, утопающей в зелени улочки. Там, где за невысоким каменным забором стоит дом с полами из белого дуба, зеленым игровым домиком во дворе и розовой спальней — и ждет семью, которая в него так и не приехала. Дождь заметно усиливается, когда он сворачивает на Хайленд. Дворники работают быстрее. Дома здесь красивы той особенной, сдержанной красотой, которой отличаются богатые улицы Уэстборо — смесь величественной старой кирпичной кладки и резких, агрессивных углов современной точечной застройки. Японский клен на углу квартала сейчас стоит голым, его черные ветки кажутся скелетом на фоне серого неба, и Илья вспоминает день, когда выбрал его. Он поехал в питомник в Канате и потратил сорок пять минут на поиск конкретного сорта — Acer palmatum ‘Bloodgood’, — потому что хотел чего-то невероятно эффектного для осени; дерево, заставляющее прохожих останавливаться на тротуаре и заглядываться. Шейн назвал бы это непрактичным. Спросил бы: «Зачем тебе дерево, которое просто выпендривается?» А Илья бы ответил: «Потому что именно это и делают красивые вещи, Холландер. Они выпендриваются». Он сбрасывает скорость, сам того не желая. Дом вырастает слева. Он выглядит абсолютно так же. Светлый слоистый камень. Бежевый сайдинг. Темный, тяжелый козырек над дверью гаража и строгие окна в черных рамах. Окна темные. Что вполне логично, ведь здесь никто не живет. Холдинговая компания купила его и держала на балансе, и дом стоял пустым — точно так же, как и в тот день, когда Илья подписал бумаги, уехал и не оглянулся, потому что попытка оглянуться назад просто убила бы его. Вот только... Горит свет. Наверху. Второе окно слева. Розовая комната. Нога Ильи соскальзывает с педали газа. Машина замедляется до скорости пешехода, а он неотрывно смотрит на это окно так, как смотрят на старую рану, о которой давно забыли, — не с удивлением, а с внезапным, тошнотворным осознанием того, что она так и не зажила. Кто-то находится в его доме. Холдинговая компания, должно быть, продала его. Или сдала в аренду. Или нашла какой-то другой способ монетизировать то, что Илья строил своими руками и своим сердцем. Он паркуется у обочины. Глушит двигатель. Сидит в темной машине на темной улице под глухой стук дождя по крыше и смотрит на дом, который когда-то купил для Шейна Холландера. Он вспоминает день, когда решил его продать. Полтора года после разрыва. Илья ехал на тренировку, когда телефон сжужжал уведомлением от приложения по управлению недвижимостью — плановое напоминание о замене фильтра в котле. Он зарулил на парковку «Канадиен Тайр-центра», открыл приложение и уставился на крошечное превью фотографии дома. Кухня, на которой он никогда не будет готовить. Задний двор, где Айри никогда не будет играть. Розовая комната, в которой ни один ребенок никогда не проснется от утреннего света. Он позвонил в управляющую компанию прямо с парковки и сказал: «Продавайте». Агент начал спрашивать о стартовой цене, о подготовке к показам, о ситуации на рынке. Илья ответил: «Мне плевать. Просто продайте его. Я больше не хочу его видеть». Предложение от холдинговой компании поступило через неделю. Ниже рыночной стоимости. Илья принял его за двенадцать минут. Он не торговался. Не выдвигал встречных условий. Он подписал документы электронно, прямо с телефона, и не почувствовал абсолютно ничего. Ничего, а затем — всё и сразу, словно прорвало плотину. А теперь у кого-то горит свет в комнате Айри. Илья берет телефон. Набирает номер прежде, чем успевает отговорить самого себя. — Марк, — говорит он, когда агент берет трубку. — Дом. В Уэстборо. Тот, который я продал холдингу. Марк Березин привык к спонтанным звонкам Ильи. Он ведет все его дела — от инвестиционного портфеля до налогов на недвижимость. — Тот, что на Хайленд? — уточняет Марк. — И что с ним? — Я хочу выкупить его обратно. Тишина. Из тех, что прямо говорят: «Ты окончательно спятил». — Мистер Розанов, — осторожно произносит Марк. — Вы продали этот объект четыре года назад. Он вам больше не принадлежит. — Знаю, что не мой. Потому и звоню. Хочу сделать предложение. За полную цену. Всё, что захотят. — Илья... — Выше прайса. Мне плевать. Назови цифру. Я заплачу. Марк шумно выдыхает: — Я уже пробивал этот вопрос. Полгода назад ты просил меня проверить этот объект, и я тебе еще тогда сказал: холдинговая компания реструктурировала свой портфель. Они распродали несколько активов в Оттаве. В машине повисает тишина, нарушаемая лишь шумом дождя. — Когда? — спрашивает Илья. — В начале этого года. В феврале или марте. У меня сейчас нет перед глазами точной даты, но его уже несколько месяцев как сняли с их баланса. — Кто купил? — Навскидку не скажу. Это была закрытая сделка. Надо поднимать выписки из земельного кадастра. — Свяжись с ними. Я куплю его. За любую цену. — Илья, сейчас семь вечера четверга... — Марк. Очередная пауза. Марк вздыхает: — Буду с тобой честен: кто бы его ни купил, он совершенно не обязан его продавать. Если люди там живут, ты не можешь просто заявиться к ним с чековой книжкой и... — Завтра утром, — повторяет Илья. — Спасибо. И вешает трубку. Он сидит в машине. Льет дождь. Свет в розовой комнате продолжает гореть. И Илья делает то, что обещал Галине больше никогда не делать. Он принимает решение, не имеющее ничего общего с логикой, но напрямую продиктованное той дикой, неубиваемой частью его существа, которая так и не научилась оставлять прошлое в покое. Он выходит из машины. Ноги несут его по дорожке, мимо голого японского клена, к входной двери, и всё это время мозг отчаянно орет ему остановиться, развернуться, сесть обратно в машину, поехать домой и ждать звонка Марка, как положено благоразумному взрослому человеку. Но Илья никогда не был благоразумным взрослым. В разные периоды своей жизни он был напуганным ребенком, безрассудным подростком, сгорающим от любви спортсменом и отцом, который построил игровой домик для дочери, даже не подозревавшей о его существовании. Рациональность — это вообще не про него. Он находится в трех шагах от порога, когда дверь распахивается. На пороге стоит до боли знакомый мужчина. — ...нет, подрядчики могут начать в понедельник... — Лоренцо Руссо осекается. Он смотрит на Илью. Между ними стеной льет дождь. — Илья? — выдыхает Энцо. Он медленно опускает телефон, моргая от искреннего удивления. — Илья Розанов? — Привет. — Голос Ильи звучит глухо. — Это... это твой дом? Удивление Энцо сменяется теплой, открытой улыбкой. — Мой? Нет, что ты. — Он делает полшага вперед, прикрывая микрофон телефона на груди. — Я тут по работе. Это объект клиента. Делаем чистовую отделку внутри — предыдущий ремонт был великолепным, но новый владелец захотел кое-что обновить. Добавить индивидуальности. — Он склоняет голову, изучая Илью своими темными, проницательными глазами. — А ты какими судьбами? — Я просто... — Губы Ильи шевелятся, но правда слишком масштабна и безумна, чтобы произнести ее вслух. «Я построил этот дом для главной любви всей моей жизни и продал его, потому что потерял его, а теперь стою здесь в надежде выкупить его обратно у того идиота, которому хватило глупости купить его у идиотов, которым я его сбагрил». — Проезжал мимо. Телефон Энцо вибрирует. Он бросает на него взгляд. — Прости, мне нужно ответить. Но был очень рад тебя видеть, мистер Розанов. Я твой фанат. — Он отступает обратно в дом. Дверь закрывается. Илья остается стоять на крыльце. Дождь пропитывает куртку насквозь. Он возвращается к машине. Садится за руль. Открывает на телефоне базу данных земельного кадастра Оттавы и вбивает адрес. Страница загружается. История объекта выстраивается строчка за строчкой. 1287456 B.C. Ltd., приобретено 2 марта 2022 г. Отчуждено 30 июля 2025 г. Текущий владелец, приобретено 28 августа 2025 г.: Холландер, Шейн. Шейн купил этот дом. Вот почему Шейн ни в какую не скидывал адрес. Вот почему он уходил от ответов и так нелепо мялся. «Всё это время, — с пронзительной болью думает Илья, — наш дом был у Шейна». Он заводит двигатель. Дорога до коттеджа занимает сорок минут в хорошую погоду. Сегодня, сквозь стену усиливающегося дождя, она займет гораздо больше времени. У него нет никакого плана. Свой план он оставил в кабинете Галины. Вместо этого у него есть лишь въевшаяся под кожу, абсолютная уверенность: если он прямо сейчас не поедет к Шейну и не потребует объяснений — он просто сгорит заживо. Надежда до жути похожа на то, будто ты тонешь. И он готов снова отдать Шейну Холландеру власть утопить его.

***

Оттава, Онтарио 4 августа 2025 года Шейн Холландер не принимает импульсивных решений. Он принимает тщательно изученные, подкрепленные электронными таблицами и одержимо перепроверенные по всем пунктам решения, которые маринуются в файле Excel с цветовой маркировкой как минимум шесть недель, прежде чем он сделает хоть шаг к реальным действиям. Однажды он потратил четыре месяца на выбор матраса. У него есть гугл-документ под названием «Оптимальный маршрут по супермаркету (Исправленный)», в котором учитываются сезонные перестановки в рядах. По любым разумным меркам он самый скучный человек на свете, и он давно с этим смирился. И сейчас у него открыта новая таблица. Он озаглавил ее: «Проект "Переезд" (Черновик 7)». Сорок километров. Это магическое число. Невидимая черта, проведенная сухим юридическим языком поперек карты Онтарио, которая отделяет «папу на выходные» от настоящего отца. Если Шейн сделает своим основным местом жительства дом в пределах сорока километров от квартиры Ильи в центре Оттавы, соглашение об опеке автоматически обновится. Пятьдесят на пятьдесят. Шейн неотрывно смотрел на этот пункт четыре с половиной года. Он выделял его маркером. Делал к нему пометки. Измерял точное расстояние от каждого района Оттавы до квартиры Ильи по гугл-картам в режиме спутника — обычно часа в два ночи, прихлебывая ромашковый чай. Уэстборо — 7,8 километра. Хинтонбург — 6,3. Глиб — 4,9. Он знает эти цифры так же твердо, как другие люди знают дни рождения своих детей. Он нанимает агента по недвижимости по имени Марго Эббот. Ее порекомендовал его бухгалтер, и она обладает редким талантом быть одновременно невероятно компетентной и абсолютно равнодушной к личной жизни Шейна. Она не спрашивает, зачем капитану «Монреаль Вояжёрс» понадобился дом в Оттаве. Не спрашивает о дочери или о том факте, что критерии поиска у Шейна выглядят так, будто мужчина подбирает дом для семьи, которой у него формально нет. — Минимум четыре спальни, — говорит Шейн, сидя напротив нее в кафе на Элгин-стрит и обхватив ладонями чашку с имбирным чаем. — Кухня открытой планировки. Большой задний двор. Желательно огороженный. Отличный школьный округ. Марго записывает всё это, не моргнув глазом. — Тихая улица, — добавляет он. — Уединение. Взрослые деревья. Ничего слишком кричащего. — Бюджет? Шейн называет цифру, которая заставляет ее ручку замереть над блокнотом ровно на полторы секунды, прежде чем она продолжает писать. — Предпочтения по районам? — Уэстборо, — говорит Шейн. А затем, поскольку это звучит слишком конкретно, слишком компрометирующе — точь-в-точь как заученный ответ человека, наизусть помнящего расстояние от этого района до квартиры бывшего, — он поспешно добавляет: — Или Глиб. Или Роклифф. Любое место с хорошими школами. Марго кивает, глядя в свои записи: — Варианты будут к пятнице. Варианты появляются уже к среде. Двадцать три объекта, собранные в PDF-файл с небольшими превью фотографий и ключевыми характеристиками, падают ему на почту в 6:47 утра с темой письма: «Недвижимость в Оттаве — Шорт-лист». Шейн открывает документ на телефоне, сидя в машине на парковке «Белл-центра» за сорок минут до утренней раскатки. Он листает предложения большим пальцем, и проблема становится очевидной с первого же взгляда: все они вполне нормальные. Это абсолютно хорошие дома с абсолютно хорошими кухнями и абсолютно идеальным расположением относительно школ, но ни один из них не вызывает внутри вообще никаких эмоций. В этом-то и кроется главная проблема Шейна с недвижимостью. Ему не нужен просто дом. Ему нужен тот самый дом. Такой, в котором всё казалось бы правильным — тем самым неуловимым образом, который он не может сформулировать и даже не пытается, потому что формулировка потребовала бы от него признать, что именно означает это «правильно». А «правильно» на самом деле означает дом, где он сможет представить Айри, бегающую по заднему двору, пока Илья стоит у кухонной столешницы и готовит свои русские блюда. И это определенно не тот критерий, который можно вбить в фильтр поиска недвижимости. Он отметает все двадцать три. Марго, к ее огромной чести, не отказывается от него как от клиента. На следующей неделе она присылает еще девятнадцать вариантов. Он бракует и их. Она присылает двенадцать. Он обводит три, приезжает на просмотр в свой редкий выходной и стоит в каждой из гостиных, не чувствуя ничего, кроме ползучей уверенности в том, что умрет в одиночестве в доме, который выбрал исключительно из-за вместительных шкафов. — Мистер Холландер, — произносит Марго после третьего отказа с тем звенящим терпением в голосе, которое присуще людям, получающим очень хорошие деньги за то, чтобы это выносить. — Вы не могли бы объяснить, чего именно не хватает? Я показала вам пятьдесят четыре объекта. Вы отвергли их все. Шейн стоит в прихожей совершенно очаровательного дома с четырьмя спальнями в Уэстборо-Виллидж, скрестив руки на груди, и пустым взглядом пялится на лестницу. — Он не ощущается как дом, — говорит он. — Он пустой, — резонно замечает Марго. — Большинство домов без мебели не похожи на уютное жилье. Для того туда и переезжают, чтобы их обжить. Шейн прекрасно это понимает. Понимает, что ведет себя невыносимо. Знает, что ни один пустой дом не начнет спонтанно излучать то самое чувство тепла, безопасности и принадлежности, которое он ищет, поскольку эти качества не создаются архитектурой. Они создаются людьми. А если точнее — одним конкретным русским ростом под метр девяносто, с отвратительным вкусом на рубашки и безупречным — на всё остальное. И этого Шейн не сможет купить ни за какие деньги. — Покажите мне еще, — говорит он. Именно объект номер семьдесят один заставляет его замереть. Письмо приходит в субботу утром в конце августа, затерявшись между планом питания от командного диетолога и смс от Хейдена: «Твоя дочь заявила моему сыну, что ее папа — король, и теперь мой малой отказывается называть меня иначе как "обычный папа"». Шейн едва не пролистывает его. Тема письма гласит: «Новый объект — Уэстборо — Закрытая продажа», а Шейн за недели разочарований уже привык не ждать ничего хорошего. Но превью фотографии цепляет взгляд — проблеск теплого дерева, полоска зеленого газона, — и он жмет на ссылку. Дом расположен на тихой, утопающей в зелени улице в самом сердце Уэстборо, чуть в глубине участка за невысоким каменным забором и тем самым японским кленом, который ранней весной стоял с голыми ветками, но летом определенно выглядел великолепно. Это не новостройка. В описании сказано, что дом был отреставрирован — полностью перестроен и модернизирован около четырех лет назад предыдущим владельцем, который завершил ремонт, но так в него и не въехал. Он листает фотографии. Кухня — это первое, что бросается в глаза, и она бьет под дых, начисто вышибая из легких весь воздух. Она огромная. Открытой планировки, плавно переходящая в гостиную с панорамными окнами от пола до потолка, выходящими на задний двор. Фасады шкафов выполнены из белого дуба. Столешницы из камня, породу которого он не может определить по фото, но подозревает, что она баснословно дорогая. По центру расположен кухонный остров со столешницей-водопадом, где один человек мог бы стоять с одной стороны, нарезая овощи, а второй — опираться на противоположный край, попивая что-нибудь и отпуская комментарии по поводу техники нарезки. Не то чтобы Шейн думал именно об этом. Он думает о площади рабочих поверхностей. О заготовке еды. О чисто практических вещах. Он скроллит дальше. Четыре спальни. Три ванные комнаты. Главная спальня с двустворчатыми дверями, ведущими на балкон с видом на задний двор. А сам двор — глубокий, просторный, по периметру обсаженный высокой живой изгородью из туй, создающей ощущение абсолютного, глухого уединения. Там вымощено каменное патио. Оставлено место под сад. А в дальнем углу раскинулся старый дуб с ветками, растущими достаточно низко, чтобы ребенок мог на них залезть, но при этом достаточно высоко, чтобы Шейн проводил каждую секунду этого лазания в состоянии перманентного предынфарктного ужаса. И там есть игровой домик. Совсем небольшой. Судя по всему, сделанный по индивидуальному проекту. Миниатюрный треугольный домик-шалаш с черепичной крышей и крошечным ящиком для цветов под окном, выкрашенный в шалфейно-зеленый цвет с белой окантовкой. Он стоит возле дуба так, словно всегда там был — будто сам вырос из-под земли вместе с корнями дерева. Шейн очень долго и неотрывно смотрит на это фото. Дом с авторским детским домиком на заднем дворе — это дом, который создавался ради ребенка. Тот, кто планировал этот ремонт, думал о семье. Представлял малыша, бегающего по этому двору, лазающего по деревьям и играющего в этом шалаше. Кто-то строил это жилье с любовью — или, по крайней мере, с той острой, щемящей надеждой, что однажды любовь его заполнит. А затем так в него и не въехал. Он прокручивает страницу назад к деталям сделки. Закрытая продажа. Объект в собственности третьего лица. Первоначальная реновация завершена 1 февраля 2022 г. Приобретено вторым владельцем 2 марта 2022 г. — международный переезд, объект удерживался в качестве инвестиционного актива, никогда не заселялся. Продается в связи с реструктуризацией портфеля. Вторым владельцем, как объясняет Марго, когда Шейн перезванивает ей четырнадцать минут спустя, оказывается холдинговая корпорация из Ванкувера, скупающая недвижимость в канадских городах для своего портфеля. Они выкупили дом у первого владельца в качестве инвестиционного актива. Планировали сдавать его в посуточную аренду, но в том году правила краткосрочной аренды в Оттаве ужесточились, а сам объект находился в жилой зоне, где формат Airbnb был попросту запрещен. Долгосрочная аренда оставалась вариантом, но портфельный менеджер холдинга решил, что затраты на амортизацию элитного дизайнерского ремонта не окупятся доходностью аренды на рынке средних размеров. И поэтому дом пустовал. Четыре года абсолютной пустоты. Четыре года эта великолепная кухня стояла без дела, на заднем дворе никто не играл, а маленький зеленый шалаш медленно ветшал под дождями без единого ребенка, который мог бы назвать его своим. — Они очень заинтересованы в продаже, — говорит Марго. — Уже дважды снижали стартовую цену. Для реновации такого уровня это значительно ниже рынка. — Я хочу его посмотреть, — говорит Шейн. — Могу договориться на завтра. — Сегодня. В трубке повисает минутная пауза, прежде чем Марго отвечает: — Дайте мне сорок пять минут. Вживую дом оказывается еще лучше. Ошеломляюще, до абсурда лучше, чем на фотографиях. Шейн стоит в прихожей и чувствует то самое, чего безуспешно ждал все пятьдесят четыре провальных показа: тихую, пробирающую до костей уверенность в том, что он вошел в пространство, созданное для жизни, которую он узнает. Не для той жизни, которой он живет сейчас — жизни отца-одиночки в Монреале, жующего салаты и смотрящего кулинарные шоу до часа ночи, — а для той, которой он всегда отчаянно желал. Потолки высокие. Полы выстланы белым дубом теплого медового оттенка, который единым полотном перетекает из комнаты в комнату по всему первому этажу. А свет, льющийся сквозь выходящие на юг окна, — это то самое золотистое предзакатное солнце, в лучах которого всё вокруг кажется воспоминанием, которое ты еще даже не успел создать. Кухня оказывается еще более сногсшибательной, чем на фотографиях. Кухонный остров просто огромен: со встроенной варочной панелью и подвесными светильниками из матовой латуни. Столешницы вырезаны из мрамора Calacatta Borghini, а кухонный фартук выложен вручную плиткой зеллидж теплого, кремово-белого цвета. Здесь есть винный шкаф. Есть кофейная станция со встроенной эспрессо-машиной. А над плитой смонтирован отдельный кран для наполнения кастрюль — та самая до абсурда пижонская архитектурная деталь, от которой Илья был бы в полном восторге. Ведь Илья считал личным оскорблением необходимость таскать кастрюлю с водой от раковины до плиты, словно какой-то простолюдин. Не то чтобы это имело хоть какое-то отношение к делу. — Предыдущая реновация была выполнена по высшему разряду, — говорит Марго, проводя ладонью по столешнице. — Первый владелец явно не жалел денег. Шейн рассеянно кивает. Он слишком занят тем, что изо всех сил старается не думать о кране над плитой. Они идут дальше. В гостиной обнаруживается камин с каменным порталом и встроенными книжными стеллажами по обеим сторонам. Гостевая спальня на первом этаже оборудована собственной ванной комнатой с тропическим душем. Наверху хозяйская спальня поражает размахом: уйма места под огромную кровать кинг-сайз, гардеробная и ванная комната с отдельно стоящей ванной, расположенной прямо под потолочным окном, через которое по ночам комната должна заполняться звездами. Шейн замирает во второй спальне на верхнем этаже. Она самая маленькая из четырех, но здесь лучший свет — окна смотрят на восток, ловя утреннее солнце. Это та самая комната, в которой ребенок просыпался бы медленно, щурясь от тепла. Стены выкрашены в мягкий, пыльно-розовый цвет. Под окном устроена широкая подоконная скамья со встроенными ящиками. А у стены стоит книжный стеллаж, силуэтом напоминающий домик. Тот, кто это проектировал, очень тщательно думал об освещении, о том, как именно цвет будет ложиться на эти стены в разное время суток. Шейн опирается ладонью о дверную коробку и долго стоит неподвижно. — Мистер Холландер? — доносится голос Марго из коридора. — Этот, — говорит он. — Вы еще не видели задний двор. — Мне и не нужно. — И всё же вам стоит взглянуть на задний двор. И он смотрит. Двор оказывается ровно настолько же прекрасным, насколько обещали фотографии, — даже лучше, потому что снимки не способны передать ту самую звенящую тишину на этой улице, то, как плотная стена туй поглощает звуки мегаполиса, создавая абсолютно автономный мир внутри другого мира. Игровой шалаш выглядит прочнее, чем казалось. Дуб просто исполинский. И, стоя на краю каменного патио и оглядываясь на здание, Шейн видит кухню сквозь панорамные окна, видит гостиную сквозь стеклянные двери, и всё это пространство выглядит как уже готовая, сложившаяся жизнь. Настоящая, дышащая жизнь, состоящая из воскресных оладий и босых ног на теплом паркете. — Я беру его, — говорит Шейн. Марго, сохранявшая ангельское терпение на протяжении семидесяти одного показа, позволяет себе расслабленную улыбку: — Обсудим наше предложение? — Полная цена, — чеканит Шейн. — Без встречных условий. Закрываем сделку так быстро, как это физически возможно. — Шейн, нам стоит хотя бы попытаться поторговаться... — Полная цена. Без условий. — Я подготовлю бумаги сегодня же вечером, — говорит она. Предложение принимают в течение сорока восьми часов. Компания-владелец практически не выдвигает встречных требований — они лишь сдвигают дату передачи ключей на две недели и просят Шейна покрыть их юридические расходы. В масштабах того, что Шейн собирается сделать, это сущие копейки. А сделать он собирается следующее: вырвать свою жизнь с корнем, переехать в другую провинцию и активировать пункт об опеке, который даст его бывшему доступ к их дочери пятьдесят на пятьдесят. Он убеждает себя, что всё дело в школах. Убеждает себя, что так ближе до родительского коттеджа. Что это просто диверсификация капитала, повышение качества жизни и стабильный четырехпроцентный годовой рост рынка недвижимости в Оттаве. Он рассказывает себе очень много красивых сказок. Правда же заключается в том, что Шейн Холландер покупает дом в городе Ильи Розанова исключительно потому, что не может перестать вращаться по орбите этого мужчины. Потому что он потратил четыре года, притворяясь, будто расстояние способно решить проблему отчаянной жажды по другому человеку, а на деле выясняется, что расстояние не решает ни черта. Оно лишь дает тебе еще больше пространства для тоски. Но вслух он этого не произносит. Ни Хейдену, ни Роуз, и уж тем более родителям. Он говорит: «инвестиции», «школьный округ» и «логистическая целесообразность». И никто не пытается оспорить его слова, потому что он из тех людей, чья жизнь организована с такой пугающей эффективностью, что даже его безумный самообман упакован в грамотный бизнес-план. Завтра он позвонит Натаниэлю. Запустит третий уровень опеки. Он даст Илье эти пятьдесят на пятьдесят, потому что Илья этого заслуживает, потому что Айри этого заслуживает, и потому что этот пункт создавался именно для такого момента. Шейн сам выстроил эту ловушку и шагнул в нее абсолютно добровольно — и, возможно, это самое близкое к признанию в любви, на которое он в принципе способен. А затем, поскольку Шейн патологически не умеет оставлять всё как есть, и поскольку его мозг работает как машина по сбору избыточных данных, он берет телефон. И начинает гуглить сам адрес, муниципальные выписки и историю переходов права собственности, открытую в базе данных земельного кадастра Оттавы. Потому что Шейн Холландер не просто покупает вещи. Он их досконально изучает. Пробивает по всем базам. Страница реестра загружается. Он пролистывает данные холдинга 1287456 B.C. Ltd., выкупившего объект в марте 2022 года. Его палец зависает над экраном, пока подгружается запись о самом первом собственнике. Имя на экране гласит: Розанов, Илья Г. Шейн опускает телефон. Снова берет его в руки. Перечитывает строчку еще раз, словно буквы могут внезапно дрогнуть и сложиться в фамилию незнакомца — кого угодно, абсолютно любого человека, только не его. Но они не складываются. Он сидит в машине в Оттаве, припаркованный прямо перед домом, который Илья Розанов построил для него. Для них. Дом с кухней, достаточно просторной, чтобы на ней могли готовить двое; с задним двором, где могла бы играть их дочь; с розовой спальней, в которой стоит стеллаж в форме домика; с маленьким зеленым шалашом под старым дубом и хозяйской спальней, где через окно в потолке можно считать звезды. Илья построил этот дом и ждал. Ждал, что Шейн позвонит. Ждал, что Шейн появится на пороге и скажет: «Да, я передумал. Да, я хочу этот дом. Да, я хочу тебя». А когда Шейн этого не сделал — Илья его продал. Он продал дом, выстроенный на чистой надежде, и ушел, а Шейн наткнулся на него четыре года спустя субботним утром, прошел по этим комнатам и почувствовал, что наконец-то вернулся домой.