Тот, чье имя нельзя называть

Стены заброшенного здания расписаны руганью, покрыты плесенью. Штукатурка отлетала и разбивалась о холодный асфальт. Впереди темно, непроглядные коридоры пахнут сыростью и кровью. Под ногами хрустит стекло и забытые здесь пустые банки из под газировки. Место не знакомое, жуткое и пугающее, он не понимает, как здесь оказался. Он проходит всё дальше, вглубь пространства. Здесь ужасно тихо, его прерывистое и напуганнное дыхание растворяется эхом, ударяясь о стены. Подавляя желание убежать он идёт дальше. Что то будто зовёт его, напевает ему песенку, провоцируя подойти ближе. Он, загипнотизированный и парализованный страхом в перемешку с интересом идёт на этот голос. Мелодичный и нежный звон, которого на самом деле не было, который появился только у него в голове, привел на верхний этаж. Он переставляет ноги со ступеньки на ступеньку, стараясь не споткнуться. Перил не было, лестница держалась на божьей помощи, как и его существование. Этаж пуст и просторен. Всюду валяются обломки, пыль кружит в воздухе и оседает на лёгких, которые кажется скоро тоже обрастут плесенью. Страх в глазах исчезает, приходит спокойствие и решимость. Он идёт вперёд, огибает кучи металлолома, лужи засохшей крови и горстки окурков. Ветер, пролетавший через пустые и обшарпанные оконные рамы небрежно треплет светлые волосы. Что то падает и капает с потолка, а он идёт дальше. Холод не тревожит, по телу расплывается ощущение умиротворения, будто он нашёл своё место и оно здесь. Здесь, среди кучи мусора, среди жутких легенд и вечной сырости. От сюда любому хотелось уйти, но он не уходит. Он стоит в центре последнего этажа заброшенного здания и смотрит в одну точку. В небо, которые было чуть видно отсюда и слегка прикрывалось ветками. Там была надежда, спасение и покой. Позади что то громко хрустнуло. Он обернулся, равнодушно и настороженно. Вдруг рол под ним провалился. Резко, так, что он даже не успел среагировать. Он падает с огромной высоты в ледяную воду. Вода заливается в уши, в нос, доползает до легких. Он беспомощно разгребает ее руками, в надежде добраться до воздуха. Зажмуренные глаза резко распахиваются. Он не видит ничего, сквозь толщу мутной, алой воды. Тело начинает онемевать, он хватается за обломки, проползает вперёд, стараясь не улететь с мощным потоком. Вода теряет свою материальную силу, он идёт сквозь неё, не зная где выход и куда нужно идти. В глазах трясётся мутная картина, полная кровавых пятен. Ноги еле плетутся, он чувствует, что вот вот потеряет сознание. Но он идёт, идёт из последних сил, падает на холодный бетон, но продолжает ползти. Болезненные, красные ссадины покрыли руки, ноги стерлись до костей, но он продвигается, держится на последней капле сознания. Тело царапают осколки и прочий мусор. Он замечает дверь, подбирается к ней совсем близко, тянется рукой и толкает. И снова падает. Падает в пропасть. За дверью был обрыв, безжалостный и не ожиданный. Громкий звон в ушах, он лежит на холодном, красном асфальте. Легкие сдаются, руки опускаются и ложатся рядом. Он смотрит на свои окровавленные пальцы, чувствует, как что то тёплое наполняет его тело, как сердце замедляется, как голова гудит. Он открывает глаза и видит перед собой темную тень. Медленно моргает, пытаясь увидеть больше. И действительно видит. Он видит высокую фигуру, которая просто стоит рядом и просто смотрит. Длинные, каштановые волосы прикрывают зелёные, равнодушные глаза. Петя стоит над ним властно, будто всё это было его желанием. Лицо абсолютно спокойное, ему всё равно, он не пытается помочь. Его руки даже не дрогнули, не попытались потянуться, дотронуться, спасти. Он слушает беспомощные хрипы, видит океан крови, но не сожалеет. В глазах равнодушие и победа. Он ничего не говорит. Молчит и смотрит, смотрит и наслаждается. Это было страшнее, чем падать, страшнее, чем задыхаться. Это было последнее, что он увидел, последнее перед тем, как заключительный хрип прорезал тишину. Он больше ничего не чувствовал, больше ничего не было. Осталась только фигура, которая по прежнему смотрела и не двигалась. Громкий вдох. Илья просыпается в холодном поту и вскакивает, пытаясь отдышаться. Страх полностью парализовал тело. Он громко дышит, встряхивает головой, пытаясь забыть ужасный ночной кошмар. Смотрит на свои руки, с ними всё в порядке, никакой крови. На теле не единой раны, голова не разбита, он лежит в своей кровати, а не на холодном бетоне. Сон был таким реалистичным, что ещё долго приходилось осматривать комнату и доказывать себе, что уже не спишь. Илья откинулся на подушку и осматривал потолок, часто моргая, чтобы развидеть картинку, застывшую в голове. Он до сих пор громко и жадно дышал, сердце до сих пор бешено колотилось, волосы стали мокрыми от холодного пота. Сон был не таким страшным, чтобы после пробуждения бояться его повторения как огня. Возможно ему было бы всё равно, если бы сон закончился на падении с обрыва. Но он закончился на другом. На безразличном взгляде, в котором разливалось удовлетворение, злоба и признание победы. Петя был таким же, как и здесь, в реальности. Никак не изменился, не исказился сонными чарами. Был точно такой же, как и всегда, когда шёл рядом, когда смотрел своими томными глазами, когда до него можно было дотронуться. Настолько настоящим, что границы между сном и реальностью стирались. Именно это по настоящему пугало. Он не жалел, не сочувствовал, не протягивал руку помощи. Он просто смотрел на то, как смерть забирает Илью и молчал. От него становилось холодно, тяжело и больно. Невыносимо больно. Было плевать на смерть, плевать на поломанные кости, на беспомощность. Убивало только то, что Пете тоже было на всё это плевать. Ещё страшнее, что Илья не знал, только ли во сне Петя так думал. Тот взгляд мог убить в нём всё. Всё, что он так старательно пытался сохранить, что собирал по кусочкам. Одного взгляда было достаточно, чтобы разрушить его полностью, без остатка. Илья знал, что если зелёные глаза посмотрят на него так за гранью сна, то он умрёт по настоящему, не в ночном кошмаре, не в сонных бреднях. Умрёт здесь, в своей настоящей жизни, точно также, как и во сне, только без обшарпанных стен и полётов. Да даже смотреть было не обязательно. Сегодня на льду он уже чувствовал что то очень похожее. Как земля уходит из под ног, как тело немеет, как легкие перестают принимать воздух, а в ушах остаётся только убийственная тишина. Как всё существующее переворачивается, разъедает в сердце дыру и исчезает вместе с красивым силуэтом. Он чувствовал себя ужасно. Ему было стыдно за свой поступок. Он не должен был этого делать. Как минимум потому, что сам ещё во всём не разобрался. Самым ужасным было даже не то, что Петя не стал сопротивляться, что воспользовался такой возможностью, зная, что Илье от этого будет только хуже, а то, что он как и всегда просто ушёл, молча, без разговора, просто ушёл и всё. Такое было кажется только в трагичных фильмах о любви, но Илья не был актёром, и он не играл, он проживал весь этот бред по настоящему, пытаясь самостоятельно, без помощи сценаристов построить себе хорошую линию с другим, по настоящему важным персонажем. Обидно, что никакого сценария, по которому нужно действовать не было. Всё нужно было продумывать самому. Но ничего дельного в голову не лезло. Только страх и нерешительность. Но он не хотел всего этого. Не хотел быть к кому то привязанным, не хотел быть в кого то влюблённым, не хотел никому принадлежать. Но это ему говорил лишь его разум. Но стоит хоть одной маленькой мысли о Пете пробраться в голову - он сразу исчезал. И тогда уже хотелось быть ближе, чувствовать кожей, читать каждую мысль, растворяться полностью, говорить часами, знать наизусть и не отпускать. Когда ты любишь, не важно, будет ли любимый тобой человек называть тебя своей собственностью, ты и так будешь ему принадлежать. Неосознанно, сам того не понимая. Ты будешь полностью в нём, его неотъемлемой частью, хочет он этого или нет, хочешь ты этого или нет. Все твои мысли, чувства, слова - всё будет о нём. И как бы ты не старался, сделать с этим ничего не получится. Напоминая себе о том, что не должен думать об этом человеке - ты в эту же секунду думаешь о нём ещё больше, ещё глубже и детальнее. Ты не можешь никуда от него деться. Даже если между вами несколько километров, он все равно с тобой, он не оставляет тебя, преследует. Когда ты чувствуешь всё это, по началу ничего не понимаешь, думаешь, что сходишь с ума, но потом всё таки смиряешься и живёшь со своей любовью, в надежде сохранить ее тихой и личной. Илья влюблён. Он это понимает. Он не может без Пети. Без него плохо, с ним тоже. Но Илья готов терпеть ради него, даже если в ответ ничего не последует. Он готов, он будет ждать, будет любить, он не сможет по другому. Петя был занозой, ноющей ранкой на нёбе, если бы он не появился в его жизни не было бы этого хаоса. Но если бы он действительно не случился, то Илья бы так и остался тем прежним Ильёй, без чувств, без желаний. Держать всё в себе и правда трудно, но необходимо. Наверно, если признаться действительно станет легче, но он не собирался этого делать, он ждал момента, который вынудит, не оставит выхода, но не думал, что этот момент так близок. В глазах по крупицам рассыпалась и так кромешная темнота, в голове загудело, конечности стали тяжелее, вокруг поплыло очертание комнаты, только что востановившаеся дыхание снова удавалось с трудом. Илья вцепился пальцами в простынь, вытягивая шею к верху, пытаясь сделать глубокий вдох и удержаться в сознании. Может он всё таки ошибается, может преувеличивает. Ему очень хочется в это верить, ведь иначе он может просто не выдержать.

***

— Что с тобой? Мужчина хлопает по бледным щекам, пытаясь привести в чувства. Илья стоит перед ним в дверях номера. Он действительно бледный, растерянный и совсем не в форме. Он бы не сказал, что чувствует себя плохо, скорее никак. — Всё нормально. - больше он ничего не ответил и прошёл в номер, усаживаясь в кресло. — Я в этом не уверен. Ты не появился в столовой, не пошёл на тренировку. Это на тебя не похоже. - Отец был кажется обеспокоен, но не самочувствием сына, а тем, что тот не тренировался, что плохое самочувствие может подвести его на льду. — Всё нормально, пап. Я просто не голоден и вчера на тренировке я достаточно сделал. - слова выходили тоже не лучшим образом. В голове по прежнему всё крутилось и гудело. Всё воспринималось смутно, речь слышалась размыто. Это был первый раз, когда он действительно боялся за результат. — Ты как всегда не разумен, Илья. - мужчина налил прохладную воду в стакан и протянул Илье. - Из всех дней, ты выбрал для своих глупостей именно этот. Тебе на лед через три часа, я прошу тебя, соберись и не глупи. Отец всегда был таким. Грубым и не сочувствующим. Илья привык к этому. Он никогда не слышал от него слов поддержки или понимания. Всегда были только ожидания, только требования. Он уже забыл, когда в последний раз говорил с отцом о себе, о чем то, кроме спорта. Наверное потому, что такого не было. По началу Илья сильно переживал, хотел быть ближе, хотел внимания, но со временем желание говорить с ним пропало полностью. Сейчас его тем более не было. — Я в себе, не стоит переживать. - насчёт этого он был крайне не уверен. Он чувствовал, что что-то не так. Но не должен был этого показывать. Но от отца ничего нельзя было скрыть. Он видел всё, всё сканировал и ничего не оставлял без огласки. — На - мужчина протянул ему бумажный пакет из пекарни, в котором лежал теплый и хрустящий круассан. Есть совсем не хотелось. Он не пошёл в столовую, потому что там слишком людно и шумно и потому, что там будет Петя. Но голода всё равно не было. — Лучше дай мне таблетку от головы. - Илья оттолкнул еду от себя и сжался в кресло ещё сильнее, показывая, что есть он не собирается. Отцу это не понравилось, он недовольно нахмурил брови и пихнул пакет обратно. — Ты совсем сдурел? Какая таблетка? - его тон был приказательным, грубым, от него по телу пробежали мурашки. - Мне надоели твои выходки, ешь и иди приводить себя в порядок, ты не должен облажаться. Голос отца перешёл на крик, но Илья на это никак не отреагировал. Он продолжал молча смотреть ему в глаза и ппо прежнему не взял в руки круассан. Тишина была слишком напряженной, слишком ясной для того, чтобы в ней не было слов. Илья понял, что если останется в таком положении ещё на пару секунд, то отец разозлится по настоящему и у этого всегда бывают последствия. Мужчине это молчание и полное бездействие не понравилось, его взгляд стал злее. Илья не стал нарываться, он резко встал, выхватив круассан и пошёл к выходу. На него бросили презрительный взгляд, он, не ответив тем же вышел в коридор, громко хлопнув дверью. Таблетка от головы правда не помешала бы, но Илья всё таки оставался разумным. Он прижался к холодной двери спиной, протирая лицо руками. На коже выступил холодный пот, тело было не собранным, как и всё, живущее в голове. В это было трудно поверить. Через пару часов решиться судьба всех спортсменов, находящихся здесь, в том числе и его, а он как выжитая тряпка. Он даже не пришёл на тренировку, потому что не смог. Только надев коньки он понял, что сил не хватит, поэтому решил сохранить их на прокат. Никакой конкретной причины для такого состояния не было. Он нигде не зависал до ночи, ничего не употреблял. Такой эффект давали только мысли, они были настоящим наркотиком. Разрушительным и опасным. Илья оттолкнулся от двери и пошёл дальше, вглубь коридора. Ему нужно было умыться холодной водой, тогда он точно соберётся. Длинные, нескончаемые коридоры нагоняли ещё больше страха. Ещё больше атмосферы, говорящей о предстоящем вечере. Свет как обычно был довольно тусклым, но сейчас даже он слепил глаза так, что они начинали слезится. Мимо периодически бегали спортсмены, кто то уже был в костюме, кто то только спешил за ним. Все были счастливыми и кажется не напуганными. Илья же боялся больше всего на свете. От многих ничего не ждали, а вот на него каждый был готов поставить хоть всё своё имущество. Другие были уверены в нём даже больше, чем он сам. Они уже праздновали его победу, а он знал, что скорее всего отдаст ее кому-то другому. Он уже отдал, уже проиграл в личной борьбе с самим собой, с русским фигуристом, с которым решил сражаться один на один, даже не думая как может вляпаться. Он завернул за угол и резко остановился. Он посчитал, что просто не может пройти сейчас мимо, ещё раз поступить глупо. Перед ним стоял Миша. Он только что оживлённо разговаривал с другим фигуристом, который уже успел отойти, заметив Илью, кажется это был Ника Ягадзе. При виде Ильи Мишино лицо тут же поменялось. Маска лёгкости и хорошего настроения тут же пропала. Теперь он растерян, мнется на месте и не знает, что сказать. Смотрит в глаза, ищет какой то ответ и таит внутри тихую грусть и непонимание. Неловкое молчание становилось утомимым. Эта тишина была не правильной. Они должны были многое друг другу сказать, но кажется Илья всё испортил настолько, что исправить это было слишком трудно. — Привет. - Миша наконец прервал тишину. Тихо, еле заметно, так, чтобы не спугнуть, чтобы дать понять, что не злится, что понимает и принимает друга в любом состоянии. Он видел, как Илье стыдно, как он разочарован собой. Но он хотел это убрать, вернуть уверенность и помочь во всём разобраться. Если бы только Илья обо всём рассказал... Илья не нашёл ничего лучше, чем сразу перейти к самому главному, не нести чуши, не оправдываться, а просто сказать нужное слово. — Прости. - если бы в коридоре не было так тихо, то его наверное никто бы не услышал. Это одно, маленькое, невинное слово было слишком тяжёлым, но очень важным. Казалось бы, он просто извинился, ничего больше, но сразу стало так легко, будто он только что откатал свою произвольную, вина больше не пленила так сильно, он знал - Миша уже простил его. На лице Миши появилась грустная, но светлая улыбка. Он подошёл ближе, его руки легли Илье на плечи и притянули к себе, похлопывая по спине. — Всё хорошо. Это всё, что Илья хотел услышать. Миша не обижается не злиться, он по прежнему остаётся другом несмотря на всё, что между ними произошло. Илья бесконечно ему благодарен. За то, что он позволяет не говорить лишнего, если это слишком трудно, за то, что понимает все его глупые поступки, за то, что не считает его мерзким и не требует объяснений, остаётся рядом ни в чём не уприкая. — Вчера... - Илья начал объясняться, тихо говоря что то в плечо, но Мише это было не нужно. — Это не моё дело, Илья. Ты всё мне расскажешь, когда будешь готов, а я выслушаю. Но сейчас я не хочу на тебя давить. Вчера именно Мишин голос окликнул его на льду. Он приходил поздравить с удачным прокатом короткой и спросить, чем мог обидеть, но совершенно случайно увидел то, что не должен был. Он видел всё, но ничего не говорил. Молчал и ждал, когда можно будет вмешаться. Он не стал лезть с вопросами, не стал оскорблять, он просто ждал одобрения своего присутствия. Но Илья снова сглупил. Он снова оттолкнул его, попросил уйти, не желая разговаривать. Но даже это не вызвало у Миши никакой агрессии. Он также молча, смиренно кивнув ушёл. Не стал начинать разборки, не стал озвучивать претензии. Он снова пошёл навстречу и сделал так, как было лучше для Ильи. Но сейчас от этого лучше не было. Сейчас это казалось огромной ошибкой, тяжёлым грузом. Илья чувствовал, что кажется не достоин такого друга. Ему было стыдно и горестно, ведь Мишу он тоже любил, хоть и совсем по другому. Он был дорог, важен, был как брат. Его нельзя было обижать, хоть и за последние дни Илья сделал это слишком много раз. Но Миша знал об этом и отвечал тем же. Даже сейчас, даже несмотря на все глупости. Если уж Илья кого то полюбил, то он точно не будет против. Он поддержит и уж точно не будет злиться. Илье кажется правда стало легче. Он на секунду почувствовал, как уверенность возвращается, как вялое состояние медленно покидает его, но потом всё снова обрушилось. Петя промелькнул в проёме коридора, Илья чётко его увидел. Будто по интуиции, по невидимой связи Гуменник бросил случайный взгляд в коридор, мимо которого собирался пройти. И он практически сделал это, нога шагнула вперёд, намереваясь идти дальше, голова снова повернулась прямо, но тут же вернулась в исходное положение. Он резко остановился, быстро заморгал, убеждаясь, что ему не показалось и уставился на Илью, который приобнимал Мишу в ответ. Это выглядело довольно мило, и он наверное был даже рад, что друзья наконец помирились, ну по крайней мере должен был. Но было ещё какое то чувство. Это не было ревностью, не было злостью, кажется это была совесть. Она говорила о неправоте, о мерзости своего поведения, о том, что Илья этого не заслужил. Несмотря на все ранние поступки он не заслужил молчания. Пете не было стыдно за то, что вчера он не оттолкнул, не пристыдил. Совесть мучала из за того, что промолчал. Не поговорил, не разобрался, а ушёл молча и гордо, будто не был ни в чём виноват. Он не видел Илью весь день и кажется это было ошибкой. Если признаться, совесть замучила его сразу же, как он оказался за дверью, оставив Илью одного. Он сразу захотел вернуться, даже дотронулся до дверной ручки, но услышал, что на льду был кто то посторонний, это вынудило его окончательно уйти. Но он не оставил эту мысль, он думал, он искал. Весь этот день он отчаянно пытался отыскать Илью, сначала в столовой, потом на тренировке, но его просто не было. Он будто исчез, будто уехал, спрятался. Он был противоядием, которое было необходимо найти для того, чтобы выжить. И если бы он был один, то Петя бросился бы сломя голову, радуясь, что наконец нашёл, извиняясь за своё молчание. Но кто то другой сделал это перее, так что он снова уходит, невольно улыбаясь тому, что у Ильи есть опора. Теперь он спокоен, он не переживает за прокат самого лучшего фигуриста мира. Он обязательно поздравит его с победой, обязательно будет рядом и попробует начать всё сначала. Правильно, как надо, без глупостей. Ещё вчера, стоя за дверью и сгорая от неутомимого желания вернуться, он понял кое что окончательно. Теперь нет смысла отговаривать себя, убеждать в обратном, он точно полюбил. Он выбрал это сам, не влюбиться, а полюбить. Можно сколько угодно говорить себе, что так нельзя, что это не правильно, не нормально. Изменить в себе он всё равно ничего не сможет, остаётся только смириться. Управлять любовью не возможно, она поселяется сама, течёт в своём ритме, заполняет внутри всё. Ты можешь считать себя глупцом, осознавать, что объект твоей любви не идеален, но всё ровно продолжаешь любить, потому что любовь появляется случайно и въедается намертво. Петя развернулся и продолжил путь, скрываясь за стеной. Из далека он даже не заметил, что его увидели. Он не знал, что голубые глаза смотрели на него беспокойно, слегка испуганно, в них что то поменялось. Должно быть Илья не так понял, не разглядел радости, спокойствия. Ему померещилась злость на лице Пети, призрение, но никак не радость. Он разорвал дружеское объятие, попрощался с Мишей, пожелав удачи и медленно ушёл готовиться к выступлению. Точнее пытаться вернуть себе дееспособность. Когда Илья уже скрылся из виду, Миша обернулся назад, в пустой коридор, в который пару секунд назад смотрел Илья. Ему не нужно было подтверждение, он знал, что друг там увидел. Точнее кого. Наверное ещё чуть чуть и он действительно начнёт злиться на Петю. Но он надеялся, что этого не понадобится, он верил, что Гуменник наконец поступит правильно.

***

Невероятной красоты музыка окутывает ледовую арену. Зрители жмутся к трибунам затаив дыхание. Полную тишину время от времени разрывают громкие аплодисменты и радостные возгласы. Пете легко, беззаботно, он чувствует поддержку, чувствует, что не один, что в него кто то верит. Плакаты с его именем пестрятся русскими буквами и радуют глаз. Спокойствие обычное состояние Петра. В последние дни оно пропало и появлялось крайне редко, но сейчас оно вернулось в полной мере. Он как и всегда отдавался каждому движению, выверял каждое содрожение пальцев. Лед перестал быть таким холодным, он будто таял от одного Петиного присутствия, будто поддавался и подстраивался под каждое движение. Ледяной блеск напоминал водяную гладь, от этого казалось, что фигурист ходит по воде, и не спотыкается, не тонет. Снова тишина, все затаили дыхание, замерли, прикрывая рот руками. Лезвие врезается в волшебную "воду" и Петя взлетает, заколдовывая ее ещё сильнее. Снова чистое приземление, снова радостный гул и море восторга. Петя действовал по своей тактике, которая всегда работала. Собирал всю боль внутри в один плотный комок и приземляясь отпускал. Он не думал ни о чём. Ни о каких либо других приёмах, ни о каких плохих вещах, чтобы снова не совершить ошибку. Главное было не думать о Илье. И он почти не думал. Точнее думал, но о том, что всё выйдет именно так, как он и хотел. Илья снова обойдёт его, снова вырвет свою победу, заберёт заслуженную медаль и выполнит главную цель своей жизни. Он не переживал за него, он был уверен, что тот готов. Миша был рядом, всё наладилось, а значит нет повода волноваться. Он почему то не думал, что именно он может стать причиной чего то неладного. Почему казалось, что Илья не воспримет его вчерашний поступок слишком близко к сердцу. Да, это было ужасно, но Илья был сильным человеком, он не должен был мучать себя из за такого, как Петя. Если бы он подумал ещё немного, то наверное бы понял, что всё совсем наоборот, но сейчас было не до этого. Он действительно никак не волновался, несмотря на то, что это событие было самым главным в его жизни, тем, к чему он шёл с рождения. Но ему было достаточно просто находиться здесь, просто чувствовать олимпийский лед. Всё хорошее когда нибудь заканчивается, как бы не хотелось смотреть на это вечно. Музыка оборвалась на последний ноте, Петя застыл в финальной позе, прикрыв глаза. Но их тут же пришлось распахнуть, трибуны взорвались радостным гулом и аплодисментами. Петя оглянул зрителей, победно улыбнулся и поклонился, благодаря всех, кто приехал поддержать его из родной страны. Он и правда будет благодарен им вечно, почему он был уверен, что без них результат был бы другим. Он уходил со льда абсолютно счастливым, его глаза сияли. У него получилось! Он сделал всё, что планировал, всё, для чего приехал, не допустил ни одной ошибки, а дальше пусть судят как хотят пусть отнимают баллы, это не важно, он выполнил цель, которую сам себе поставил. Вероника Анатольевна светилась от радости, улыбалась, обнимала и гордилась. Не своей работой, своим учеником, который справился с давлением, не сломался. Вспышки камер окружали со всех сторон, слепили глаза, фиксировали улыбку,зрители по прежнему радостно кричали и что то выкрикивали на русском. Он шёл уверенно, спокойно, гордость здесь действительно имела место. Илья стоял там, где его никто не должен был заметить. Он наблюдал за всем украдкой, осторожно, не привлекая внимания. Он снова видел его. В свете каммер, в отражении льда, в полном спокойствии. Он никогда не видел Петю настолько оторванным от всего внешнего мира, настолько сосредоточенным. В его движениях не было скованности, никакого страха. Всё, как он умел, только ещё лучше. Илья понимал, что на такое даже он сейчас не способен. Наверное, если бы он сказал, что никогда не видел ничего прекраснее, то не ошибся бы. От катания Пети всегда замирало сердце, сейчас оно попросту остановилось. От изумления губы слегка приоткрылись, для Ильи ничего кроме фигуры на льду сейчас не существовало. Петя был волшебник, который заколдовывал лёд под себя, а Илья был одиноким свидетелем этого зрелища и тоже поддавался этой магии. Петя поклонился, ушёл, улыбаясь, он был счастлив. А Илья был рад. Пусть всё это он начал для того, чтобы обойти соперника, сейчас ему было всё равно. Он был искренне рад тому, что у Пети всё получилось, он этого достоин. И никакой злости не было, только маленькая обида. Илья весь день не может собраться, потому что думает о Пете, а сам же Петя выглядит настолько спокойным, что сразу становится ясно - он даже не вспоминает, ему всё равно. Он выиграл этот бой, он обошёл хитростью, он стал победителем, хоть сначала казался жертвой. Но Илью не волновало сейчас кто победил, кто проиграл. Хотелось просто быть для него важным, но он этого не чувствовал. Откуда же ему знать, что на самом деле думал Петя. От этих мыслей стало немного не по себе, Илья прижался спиной к стене, пряча руки в карманы и укутываясь в свою кофту. В кармане брюк то и дело вибрировал телефон, но он не обращал на это внимания. Сейчас он был занят другим. Смотрел на Петину улыбку и сам пытался улыбнуться. Он будто находился не здесь, будто был где то в другом месте, ничего вокруг просто не замечал. Поэтому он еле почувствовал, как кто то сзади резко потянул его за шиворот и вытолкнул в коридор, хлопнув дверью. Илья всё таки немного испугался, вжавшись в стену и пытаясь отцепить руки отца от своей одежды. — Отпусти! Руки резко отпустили, чуть толкнув от такого движения. Илья стукнулся макушкой о стену и вжался в неё сильнее, сжимаясь, пряча испуганные глаза, будто сам сможет спрятаться. — Ты вообще соображаешь? Как мне по твоему тебя искать? Где твой телефон? - отец был очень зол, он давно не кричал на Илью так, как сейчас. Он был недоволен. Обычно Илья всегда прибегал на первый его зов а сейчас, когда это особенно важно, он просто исчез ото всюду, где его можно было найти. Илья всё ещё был напуган, но не дал никакой должной реакции. Он посмотрел мужчине в глаза и чуть дрожащими пальцами вынул телефон из кармана. На экране действительно светились 10 пропущенных. Но даже заметив их Илья не стал извиняться, лишь виновато посмотрел в глаза напротив и не сказал ни слова. Отец не любил, когда на его вопросы не отвечали, от этого он злился ещё сильнее. Как и сейчас. Он подошёл ближе, взгляд стал яростней, он выглядел устрашающе. Илья чуть задрал голову к верху, чтобы не быть так близко. Его это не напугало, он знал - отец не тронет. Будет кричать сколько угодно, может позволить себе унизить, но не поднимет руку, испугается. Он всегда был бесстрашным, не боялся причинять боль, но почему то никогда не позволял себе тронуть кого то из родных. — Я должен был найти тебя за разминкой, а нахожу за тем, как ты пялишься на Гуменника с открытым ртом. - Кажется ему было плевать на то, что его могли услышать, его голос был настолько громким, что приходилось жмурится, убивая желание закрыть уши - Ещё немного, и я начну думать, что ты влюбился в этого придурка, больше я никак не могу объяснить, почему ты ведёшь себя как влюблённая девчонка! Обычно отец отличался тем, что даже самые ужасные вещи говорил в полном, пугающем спокойствии, если уж он перешёл на крик, значит всё действительно очень серьёзно, что то разозлило его невероятно сильно. Он ждал ответа, ждал отрицания, но Илья не мог ничего ему ответить. Потому что он попал в самую точку, ударил по больному. Конечно он говорил не серьёзно, с упрёком, но из них двоих только он считал такой исход событий невозможным. Для Ильи этот бред уже давно стал реальностью. Он прикусил глаза, стал выглядеть совсем беспомощно, глаза стали намокать. Он услышал горькую правду, которую было так неприятно слышать. Но Илья не хотел сознаваться в этом отцу, это делать было просто нельзя, поэтому он снова выбрал молчать. И ни к чему хорошему привести это не могло. — Так и будешь молчать? - обстановка накалилась, отец был на пике своей злости, кажется так он ещё никогда не был зол на сына. По пустому, высатывающему коридору пробежало эхо его голоса, Илья начал бояться, что на трибунах тоже могли это слышать. Его молчание и правда затянулось, молчатьь больше было нельзя, но слов действительно не было. Поэтому он снова сказал что то очень глупое, что то, что не стоило говорить. — Он не придурок. - это звучало как утверждение, твёрдое и точное, но очень тихое, не уверенное. Неуверенность не в том, придурок Петя или нет, а в том, нужна ли была это фраза. Теперь отец может перестать считать свою провокацию абсолютным бредом, у него могут появиться сомнения. Но как ещё ему ответить Илья не понимал, просто не нашёл нужных слов. Естественно этот ответ не устроил, его было мало, он только подлил масла в огонь. — Ладно! - мужчина показательно развёл руками - не хочешь разговаривать нормально - я спрошу у него сам. Он быстро развернулся, собираясь куда-то уходить, он кажется уже был полностью спокоен и решителен. — Стой! - голос Ильи заставил резко остановиться. — Я просто... - отца нужно было как то остановить. От одного осознания того, что он может как то вмешаться во всю эту и без того сложную историю, внутри что то закололо. Появился новый страх, совсем другой, не такой, как прежде. Отец не имеет права лезть в его жизнь, со всем он должен разобраться сам. К тому же он очень сомневался, что хочет, чтобы Петя знал о его чувствах. Если он узнает - для Ильи всё рухнет по настоящему. От одной этой мысли мурашки пробегали по коже, страх действовал беспощадно и кровожадно. — Просто что? - отец начал вытаскивать из него всё клешнями, противными и острыми. Это было финальным ударом, заберающим последнюю каплю терпения. — Просто решил посмотреть на главного соперника. - Илья выдохнул. У него получилось не сорваться, не сболтнуть лишнего. Но отец всегда знал, насколько сын с ним честен. И сейчас он понимал, что ему недоговаривают слишком многое. Но разбираться с такими вещами было не в его стиле. Ему было гораздо проще просто наплевать, действовать только в рабочих интересах. Именно так он всегда и делал. Не интересовался жизнью Ильи, не поддерживал, не давал советов. Просто принимал как факт и оценивал насколько это может повлиять на результаты. — Значит так, Илья, - он снова оказался очень близко - Мне без разницы, что там у вас происходит, делай что хочешь ,ты уже не ребёнок. Но из за него ты отвлекаешься. Так что если я ещё раз увижу подобное - будут последствия. Ты знаешь моё к этому отношение. Он отрезал слова с лёгкостью, будто ему это ничего не стоило. Ткнул пальцем в грудь и ушёл. Даже толком не посмотрел на Илью, только крикнул что то, скрываясь в лабиринтах ледового комплекса. — Не будь соплей, сделай всё, как ты можешь. Последние слова ничего не дали. Ни поддержки, ни заботы. Никак не подбодрили, просто так и остались никакими. Выходить на лёд просто не хотелось Он уже понял, что для него не случится ничего хорошего.

***

Для мужчин олимпиада подходила к концу. Оставалось всего одно выступление. И это была его очередь. Настал тот момент, который по началу Илья ждал с нетерпением, а потом старался оттянуть как можно на дольше. Как только до трибун дошло осознание кто сейчас появится перед ними, они стали настолько громкими, что этот ультразвук мог облететь всю Италию. Его здесь ждали больше всех. Все уже знали, что именно он станет олимпийским чемпионом. Но что то внутри него говорило, что это большая ошибка. Хотелось убежать, сняться с соревнований, исчезнуть и никогда не возвращаться, но было слишком поздно. Комментаторы уже объявили его имя. Илья был готов физически, разминка всё же не прошла бесследно, но головой он не был готов ни капельки. Он будто был не здесь, а где то далеко. Где то, где лед был пустым и тихим, где вдалеке маячила высокая фигура. Первый шаг на лед, второй. За пару секунд он оказался в самом центре. Он снова был в центре мира, в центре внимания. Все смотрели только на него и забывали как дышать. Не потому, что боялись и переживали, а потому, что предвкушали шоу, волноваться было не зачем, все и так понимали, что не увидят ни одной ошибки. Кроме самого Ильи. Он чувствовал, как на него смотрят, знал, что ему уже повесили медаль на грудь, помнил каждое сообщение о его победе из соцсетей. Последнее, что он почувствовал - строгий и контролирующий взгляд отца. После него все как в тумане. Первая нота музыки, первое движение. Ноги дрожали, пальцы тряслись, дыхание было не правильным. Он не просто боялся, он умирал от страха, от чувства долга, от невозможности подвести всех тех, кто поставил на него слишком много. Илья скользил, пролетал ледовое пространство, краем глаза видел, как на него глазеют с замиранием сердца. Как каждое его движение анализируют и записывают. От этого стало не по себе. Настолько сильно, что тело вышло из под контроля. Квад Аксель был сорван. Полностью провален. Он не сделал то, что умел только он один во всём мире. То, чем так славился. Он уже потерял много баллов, хоть только начал. Он не сдался, постарался собраться. Взял все свои силы в кулак и продолжил дальше, несмотря на разочарованные вздохи. Прыжок, четко. Илья вошёл во вкус, начал использовать свою тактику, собирал боль в толчке и размазывал по льду вместе с чистым приземлением. Лед начал слушаться, тело снова двигалось в его темпе, он почти справился со скованностью, но нужно было больше силы. Илья не стал придумывать ничего нового, делал всё по старому, проверенному методу. Но он забыл один очень важный момент. Вся боль, что жила в нём в последнее время была совсем другой. Слишком мощной и опасной. Он пошёл на риск, пошёл на новый заход, пытаясь стать уверенным. Зачем то он вспомнил сон. Вспомнил обшарпанные стены, стекла, запах гнили, кровь, боль, Петины глаза. Он в помн ил Петины глаза. Жестокие, хладнокровно, довольные. И тогда лед под ногами провалился. Он рухнул на твёрдую, холодную и жестокую поверхность, но ему казалось, что он провалился под воду. Как во сне. Теперь нужно было выплыть, но это было уже невозможным. Конец уже наступил. Он не был собой с самого начала. Только выходя на лёд он уже был напуган, скован и потерян. А теперь, когда его слабость подтвердилась он больше не мог вернуть всё назад. Он больше почти ничего не помнит. Кажется, что прямо под ухом прогремелл оглушительный взрыв. Всё загудело, потемнело, затмилось ослепительной вспышкой уходящего контроля. Тело стало ватным автоматически. Он полностью разбился. Он очень отдалённо слышал фанатов, которые аплодировали так громко, как только могли, стараясь вернуть Илье силу и уверенность, решимость. Но ничего не вышло. Невольно, совершенно случайно глаза снова оказались перед ним. Зелёные, опасные, толкающие на риск. Илья несколько раз не смог докрутить оборот. Больше он не катился. Он полз по холодному бетону, пачкая себя в крови. Становясь с каждым движением всё слабее, беспомощнее. Он уже был поражён на сто процентов. Мысли о том, что буду с ним после того, как музыка оборвётся делали ещё хуже. Казалось бы, что хуже просто не может быть, но Илья уже совсем ничего не понимал, не отдавал себе отчёт. Ему уже было всё равно. Всё равно, что о нём подумают, что ему поставят. Он ничего не будет слышать, мысленно он останется здесь, останется глубоко внутри себя, чтобы спастись от окружающего мира, который в последнее время так жесток к нему. В глазах снова затряслась картинка, тело снова коснулось холодного льда. За это мгновенное касание ноги будто успели заморозиться. Внутри не осталось ничего. Наверное это состояние было чем то на грани жизни и смерти. Когда ты вроде жив физически, продолжаешь дышать, твое сердце бьётся, организм функционирует, но внутри ты уже мёртв. Как будто попал под машину или поезд и выжил каким то чудом, но жить дальше уже не имеет смысла. Музыка наконец закончилась. Илья остановился. Всё закончилось. Трибуны дали шума, будто на их глазах не случилось настоящего краха. Эмоции взяли вверх. Стыд и боль переполняли его полностью. Он не хотел смотреть на зрителей, которые верили в него, которых он подвёл. Илья тут же закрыл лицо руками, чтобы не видеть ничего совсем. Он кажется сам не верил в то, что только что произошло. Что сделало его собственное тело. Он не оправдал ожидания, подвёл и опозорил родителей. Опустился на самоё дно и на вопрос, сможет ли выкарабкаться не было ответа. Покинуть лёд хотелось как можно скорее, уйти, скрыться, пропасть со всех радаров. Тело двигалось прочь, но мысли цеплялись за холодный лёд, не давали проститься с этим кошмаром так быстро. Он оглядывал лёд, кивал головой, пытался понять, что было на так, почему он, сильнейший фигурист мира не смог сделать ничего. Он не понимал, почему так вышло. Зачем? Трибуны старались поддерживать, но для Ильи были лишь нечётким звоном. В голове всё было настолько мутно, что ничего нельзя было разобрать. В голову лезло всё. И ужас поражения, и пошатнувшаяся карьера, и разочарование родителей, и воспитания каждого падения, и Петины глаза, из за которых он сегодня потерял всё. Он действительно потерял всё, не важно была в этом Петина вина или нет. Всё, к чему он шёл всю свою жизнь, ради чего работал без минуты на отдых было упущено, закопано глубоко под землю. Золотая медаль, которая была заранее повешена ему на грудь сгорела за считанные секунды. Отец ничего не говорил. Молча помог надеть кофту, хотел сделать ещё что то, но Илья сразу остановил его. Если он позволит себе даже секундное объятие с этим человеком, то окончательно развалится. В глазах отца читалось разочарование и... сочувствие? "Сочувствие" звучало странно после всех тех слов, которые были сказаны ему в коридоре. Арутюнян обнял его крепко, без злости, желая успокоить. Илья чувствовал, как рассыпается в его руках, как разбивается на сотни крохотных стеклянных осколков. Это было очень больно. Приступ паники полностью охватил его, но он старался этого не показывать. Ноги не слушались, заплетались, перед глазами все снова поплыло. Казалось, что прямо сейчас он просто упадёт на пол. Как под гипнозом ничего не понимая он дошёл до зоны kiss and cry. Отец сидел рядом, стараясь держать себя в руках, не показывать эмоций. Илья посмотрел на него, на то, как он закрывает лицо руками, как ему стыдно. Илье было стыдно ещё сильнее. Трибуны перешёптывались, комментаторы говорили о том, что не могут в то поверить, журналисты не унемались, щелкали камерами, будто увидели обезьянку в зоопарке. Для них провал Ильи был лишь инфоповодом, а не концом жизни. Всё застыло в ожидании оценок, отец смотрел на табло так, будто от этого зависила вся его судьба. Илья уговаривал себя посмотреть, но сделать это было слишком сложно, трудно и больно. Новая шумовая волна снова пробежала по арене. Тогда Илья всё же поднял голову, взглянул на табло и снова провалился под лёд. Там горело 8 место, то место, которое никто не ждал, которое было неплохим результатом для кого то другого, а для него несмываемым позором. Всё застыло и затихло. Каждое сердце остановилось, не понимая как биться дальше. Илья застыл. Его мир рухнул. Находясь в ступоре он пытался поверить, понять, что это наяву, а не во сне. Трибуны начали праздновать победу Михаила Шайдорова, Илья в полном оцепенении поднялся с места. Он подошёл к Мише, который не понимал что происходит, не верил в происходящее ещё больше, чем он сам. Он ожидал, что победа будет у Ильи ни на что не рассчитывал. Но он становится олимпийским чемпионом, абсолютно заслуженно и честно. У Ильи нет злости, он сам виноват. Он обнимает друга, попутно поздравляя. Дрожащие руки ложатся на спину в ответ. Миша дрожит, вертит головой, говорит что то о том, что Илья должен был оказаться первым, что он сам не достоин. Илья не может это слушать, не может слушать не правду. Сегодня первый Миша, он достоин, он сделал всё для этого. И Илья рад. Разочарован, но рад. Потому что разочарован он только в себе. — Мишь, давай будем честными, сегодня я был худшим. - он похлопал друга по спине и быстро куда то ушёл, оставляя его в ступоре. Он шёл прочь отсюда, прочь от воспоминаний. Не знал куда, куда нибудь, где будет тихо. Камеры сразу поймали его, он шёл, отбиваясь от журналистов, стараясь не привлекать много внимания. Отец сразу подскочил за ним, догоняя и пытаясь остановить. — Пап, не трогай меня, пожалуйста. Хотя бы сегодня. В это трудно было поверить, но Скорняков остановился. Замер и медленно опустил руки, оставаясь неподвижно стоять на месте, наблюдая за тем, как Илья исчезает за дверью. Обычно он бы приказал закрыть рот, не перечить, остановиться и вернуться обратно. Но сегодня совесть просто не позволила ему это сделать. Раньше он был жесток и хладнокровен, был только строгим тренером, забывал о том, что Илья не только его ученик, а ещё и родной сын. Но сегодня в его глазах было что то ещё, кроме разочарования и стыда. Ему было жаль, в нем зародился маленький росток переживания. Переживания за то, что будет с Ильёй теперь, ведь для него это тоже было огромным ударом. Человек, который пару часов назад угрожал и готов был разорвать за малейшую ошибку сейчас даже не мог открыть рта. Ему было капельку стыдно, горестно и обидно, он ведь знал, на что способен его сын и видел это каждый день. Вывод был только один, произошедшее - чистая случайность. Но он знал, что виной этому был один фигурист, который уже стоял поперёк горла. Петр Гуменник. Петя сам не знал, что стоял точно там же, где час назад на него смотрел Илья. Как только музыка закончилась, он сполз спиной по двери, закрывая лицо руками, усердно растирая своё лицо, будто от этого что то может измениться. В это просто не верилось, всё было похоже на дурной сон. Фигурист, которым он восхищался всю свою жизнь потерпел огромную неудачу прямо на глазах. Смотреть на это было невозможно тяжело, больно. На первом падении Петя просто не поверил своим глазам. Он чувствовал себя, будто это он сам сейчас на льду, будто это он не может справиться, теряет всё. Внутри него тоже что то рухнуло, упало и разбилось вместе с фигурой на льду. Он точно также как и все был уверен, что Илья заберёт золото, с ним никто не может побороться. И за это стало стыдно, ведь он сам был фигуристом и как никто другой знал, как волнение может повлиять на результат, но всё равно, безответственно и по детски был уверен, что Илья не способен на ошибку. Самым странным было то, что он на все сто процентов знал - у такого проката есть причина. И это не отсутствие техники, не отсутствие тренировок, не нехватка физической силы и навыков. Это что то, что крылось глубоко внутри, что никто не мог увидеть, почувствовать. Все вокруг твердят, что причиной стал пропуск тренировки, давление на фоне ожидания победы, но только Петя знал, что это лишь верхушка айсберга. Есть что ещё, гораздо более страшное, ноющее и болезненное. Ему казалось, что он видит гораздо больше, чем другие. Он видел, как Илья прячет лицо, как мотает головой, как не хочет верить, не понимает. Видел, как он идёт узнавать свои оценки, заранее зная, что там увидит. Как его ноги трясутся, как он сдерживается, чтобы не закричать, чтобы не расклеиться. Видел, как он хочет исчезнуть, как считает, что не достоин быть любимым публикой, как он разбит. Петя это не просто видел, он понимал, что всё это просто последствия, точнее реакция на них. Для других он был просто разочарован и подавлен. Для Пети он был убит. Теперь он точно понимал, что ошибся, что думал не правильно. Он был спокоен, потому что уверил себя в том, что Илья в порядке, что он готов и уравновешен. Но на самом деле всё было в точности наоборот. И Петя был дураком, что не понял этого раньше. Он помнил слова врача о том, что держать всё в себе слишком тяжело и опасно и видимо это распространялось ни на него одного. Но больше удерживать все чувства в себе он был не в силах. Он не мог позволить себе сделать это ещё раз. Не мог позволить снова исчезнуть. Он обещал себе поздравить Илью с победой, но раз уж ее не случилось - он скажет что то другое, но он окажется рядом. Он устал быть идиотом. Петя резко поднялся, распахнул дверь и ушёл в неизвестном направлении. Куда держит путь он не знал. Просто хотелось больше не видеть. От одного только взгляда на Илью он чувствовал то же самое. И боялся он не этого, нет. Почувствовать боль было не страшно. Страшно было осознать, что это чувствует другой человек, который давно перестал быть безразличным. Ноги несли Петю по коридорам, он шёл не оглядываясь, шёл не зная, в какой секции сейчас находится. Он слышал только непонятный звон в ушах, поэтому не заметил, как громкие голоса приближаются к нему, что означало, что он снова близко к входу на ледовую арену. Петя повернул в новый коридор, пытаясь найти выход отсюда, от круговорота мыслей в голове он начал здесь путаться. По пространству проносилось нечеткое эхо, но впереди по прежнему было пусто. Волосы падали на лицо, он толком не видел, что происходит вокруг. Но вдруг он почувствовал лёгкий сквозняк, повеяло холодом, а потом он услышал хлопок двери. Из двери, что находилась чётко напротив него на другом конце коридора кто то вышел. Это был Илья. Он только что поздравил Мишу и исчез. Петя замер. Он больше не мог двигаться. Его будто приковали железными цепями к полу. Сделав пару шагов Илья наконец посмотрел вперёд и тоже резко остановился. На него смотрели до боли знакомые глаза и в них было столько вопросов, столько вины и переживания, что он просто не мог сделать ни шага в сторону. Петя смотрел на него и видел что то совершенно другое, то, чего не было на льду, что было открыто только для него. Голубые глаза неожиданно намокли, губы еле заметно задрожали, во взгляде читалось "не смотри так". Ему хотелось перестать держаться, отпустить ужас и страх, броситься навстречу и спрятаться от всего за длинной спиной. Он настолько устал, что было всё равно на то, что по факту он должен был обижаться. Он не хотел больше держаться на расстоянии, он скучал. И он не скрывал своих эмоций от Пети, позволял увидеть, не боялся осуждения. Именно поэтому Петя мог всё это прочесть. Только Петя. Кажется Илья вот вот сорвётся, освободится и перестанет держать в себе весь груз и тяжесть последних дней. Но он всё ещё стоит на месте, всё ещё не отрывает глаз и жалобно смотрит, будто посылая зов о помощи. Но Петя не двигается, словно ждёт разрешения. Боится спугнуть, проявить ненужное сожаление, снова сделать что то не правильно. Его глаза говорят, что он всегда ждёт, что ему всё равно на то, что он сегодня увидел, что он просит прощения. Они стоят одни, на разных концах пустого коридора и молча смотрят друг другу в глаза. Между ними несколько метров, словно хрупкий мост, наступив на который каждый рискует провалиться в пропасть. Они читают друг друга по глазам, знают что чувствуют до мельчайших подробностей. Им не нужно слов, они и так всё прекрасно понимают. Но никто не делает шаг на встречу. За пару секунд прошла кажется целая вечность, в которой было и признание, и слабость, и хрупкость. Илья наконец двигается, потирает глаза и исчезает за углом, бросая короткий взгляд. Но в нем Петя успел увидеть, он ждёт.