LIMEN

2 июня 2005 года Три широких прожекторных луча скользнули на сцену, выхватив из интимного полумрака кружево перчаток, блеск перламутровых бус и чёткие горизонтальные локоны элегантной причёски. Астория расправила сбившуюся бахрому сценического платья благородного изумрудного оттенка, мазнула кокетливым взглядом по залу, приветствуя каждого гостя, а после перехватила двумя руками хромированный микрофон и запела «I Never Told You I Love You». Кингсли неотрывно наблюдал за выступлением манерной аристократки, сумевшей избежать принудительных работ и социального забвения благодаря миловидному личику и мягкому тембру голоса. Его цепкий взгляд касался припухлых вишнёвых губ, тонкой талии, объятой слоем нежного шёлка, и упругих грудей, игриво выглядывающих из-под декольте каждый раз, когда Астория водила плечом. Она совсем не походила на его супругу. Астория привлекала к себе внимание деланной непосредственностью. Фальшивой наивностью, которая в её годы смотрелась не столько неуместно, сколько… утомительно. Широко распахнутые кукольные глаза, растекающиеся в благодарной улыбке губы, искажённый плавучими гласными голос — эти маркеры могли бы заинтриговать максимум на пару ночей, и то исключительно в том случае, если, безусловно, талантливый рот юной мисс Гринграсс будет занят совершенно другими вещами. Гермиона же была женщиной другой породы. Вторая магическая война извратила её черты, вытравила из Гермионы недальновидную храбрость и девичью незрелость, как это обычно случается с людьми, повидавшими на своём веку слишком много потерь. И стоило ей осознать хрупкость жизни, почувствовать дыхание смерти каждой порой своей впалой пунцовой щеки, как Гермиона восстала из пепла, превратившись в благоразумную, проницательную и в меру благодарную женщину. Что до красоты? Гермиона, словно выдержанный Огден, с каждым годом становилась только привлекательнее. Её фантастическая способность сочетать в себе интеллект, обаяние и роскошные внешние данные опьяняла Кингсли даже на седьмом году брака. Гермиона Шеклболт была феноменальной. Золотая девочка, расплавленная и отлитая в самый дорогой на планете слиток. Ища подтверждение своим словам, взгляд Кингсли пролетел по залу и опустился на блестящие локоны жены. Гермиона, облачённая в тёмно-вишнёвое шёлковое платье и густое песцовое болеро, о чём-то увлечённо общалась с семейством Поттеров. Зрачки Кингсли зависли на кителе Гарри, увешанном массивными медалями и орденами. Всё-таки разместить героев войны за одним столом было правильным решением. В день годовщины образования Магической Федерации их единство смотрится как нельзя выигрышно. Главное — указать Скитер на правильные манёвры для утреннего выпуска. Гермиона небрежно провела пальцами по ключицам, поправляя золотое ожерелье, инкрустированное красными бриллиантами. Баснословно дорогое украшение. За семь лет идеального брака Гермиона стала синонимом фразы «баснословно дорогое». Мелодичный голос Астории, щедро украшенный звучанием полированного фортепиано, прокатился по стенам министерства Магии. Гринграсс исполняла «Tain't Nobody'sBizness If I Do», не скупясь на высокие ноты. Тем временем Кингсли, не снимая с лица сдержанную улыбку, подошёл к жене и пригласил её на танец. Гермиона сияла в свете переместившегося прожектора, словно декоративная голубая ель, украшенная к Сочельнику. Она пахла вишней, мускусом и горьким шоколадом. Едва ли её запах походил на типичный женский парфюм, но даже в такой мелочи миссис Шеклболт умудрялась оставаться уникальной. — Как поживают Поттеры? — Кингсли сжал её хрупкую ладошку своей рукой. — У них всё прекрасно. Предлагали поужинать у них после приёма. — Боюсь, что у меня на тебя этой ночью совершенно другие планы. Ободок света пробежал возле ног, выхватывая коралловые женские босоножки и мужские ботинки из лоснящейся драконьей кожи. Юркий прожектор следовал за четой Шеклболт по пятам, словно полоз, нацелившийся на аппетитную добычу. В ореоле сценических софитов Верховный магистр и его обворожительная супруга были у всех на виду, но Кингсли, совершенно не стесняясь пристального внимания, провёл кончиком носа по острой скуле Гермионы и грубо смял её ягодицу. Он чувствовал прохладу шёлка, сбившегося в россыпь мелких складок, так же остро, как чувствовал жар соблазнительной промежности кончиками напряжённых пальцев. Кингсли в самом деле было плевать, насколько похабно это выглядело со стороны, насколько высоко взлетели брови партийных лидеров и их невзрачных замшелых жён, и насколько сильно сдерживают падающие челюсти те гости, кто сегодня не имел права на открытое изумление. Гермиона была его актом верховной власти, демонстрацией неограниченных привилегий, потому что главной привилегией Кингсли была возможность прикасаться к женщине, на которую другие сегодня не имели права даже смотреть. Гермиона Шеклболт была его манифестом, и сегодня вечером Кингсли охотно показывал всем свою печать. — Я думала, мы заедем к твоей маме, заберём Аделин и проведём вечер все вместе. — Гермиона ушла в плавный прогиб, а через мгновение грациозно выровняла корпус. — У меня есть два аргумента, чтобы ты захотела поменять планы, — прошептал Кингсли, обводя кончиком языка кромку горячего уха. Гермиона сдавленно ахнула. — Ты уже озвучила первый. — А какой второй? — А второй прямо сейчас упирается тебе в живот. Несмотря на сложную беременность и осложнённое рядом неприятностей зачатие, Гермиона была превосходной матерью. Она боготворила пятилетнюю Аделин, стараясь дать дочери столько тепла и света, что с лихвой можно было обогреть неприступные подвалы Азкабана. Но Гермионе было плевать на Азкабан, ведь рядом с Аделин её реальность стягивалась в две жиденькие белокурые косички и глаза цвета капучино. Выждав пару секунд, Кингсли снисходительно добавил: — Заберём Ади завтра утром. А Поттеров можно будет пригласить на ужин в воскресенье. Но для тебя посиделки будут безалкогольными. В понедельник мы едем в Мунго. Нужно проверить твою фертильность и сдать анализы. — Он поцеловал жену в висок, и Гермиона вздрогнула от неожиданного прикосновения. — Мы же собирались заняться этим через месяц, после твоего дня рождения, — прошептала она, прижимаясь к шерстяному пиджаку Кингсли. — После дня рождения мне нужно будет уехать, поэтому немного сдвинем наши планы. Раньше Кингсли никогда не задумывался об отцовстве. Вся его жизнь была всполохом дисциплины и нереализованных политических амбиций, а во время войны приоритеты и вовсе сместились в сторону выживания. Но они с Гермионой поженились на рассвете могущественного федеративного государства, активно продвигающего программы повышения рождаемости магического населения, так что, вопреки желаниям Верховного магистра, отцовство ему всё же пришлось постигать. Впрочем, жаловаться не приходилось. Четыре гувернантки, десять эльфов-помощников, трёхэтажный мэнор и активы богатейших чистокровных семей, осевшие в бездонных карманах Кингсли и его приспешников, облегчали тяжесть родительства да и в целом делали жизнь… приятнее. Но время шло, показатели рождаемости оставались низкими, наказания за бездетность ужесточались, а страна нуждалась в том, чтобы ей управлял глубоко семейный, многодетный лидер. Верховный магистр должен подавать пример неразумным гражданам, а Кингсли Шеклболт не планировал отказываться от должности Верховного магистра. Он врос в министерское кресло. Каждая клеточка эпидермиса была пропитана ароматом выдержанного виски, табака и викуньи, из шерсти которой дюжина специально обученных домовиков еженедельно изготавливала для магистра новую мантию. Амбровый аромат денег, привилегий и вседозволенности обвивал носоглотку, стоило Кингсли только закрыть глаза и расслабиться. Он до пульсации в брюках обожал власть, и в этом их интересы с Гермионой полностью совпадали. Рубленый всплеск аплодисментов накатом прошёлся по залу, а спустя мгновение помещение утонуло в сиянии люстры, состоящей из тысячи искрящихся хрустальных капель. Её мягкий свет мерцал в элегантных локонах миссис Шеклболт, словно россыпь звёзд на небосводе. Кингсли выпустил жену из объятий, небрежно коснулся губами её руки и, проводив Гермиону снисходительным кивком, переключил своё внимание на Сайруса Маклаггена. Министр магической безопасности беспокойно шаркал подошвами по начищенному паркету и украдкой бросал осторожные взгляды в сторону Кингсли, видимо, ожидая возможности поговорить с ним. — Верховный магистр, сегодня утром в северной части Уилтшира сожгли особняк, принадлежавший предателям Паркинсонам. — Метка была? — Да. Авроры сообщили, что над руинами висел пылающий феникс. Всё как и в прошлый раз. Испуганный взгляд влажных глаз Сайруса стал слишком очевидным. Видимо, Маклагген вновь перебрал с алкоголем и теперь не может контролировать свои эмоции. От министра веяло страхом. Смердящий запах боязни был настолько неприятным, что Кингсли, выждав секундную паузу, начал шарить в кармане в поисках пачки сигарет, чтобы перебить его. Он чиркнул золотой гравированной зажигалкой, поднёс сигарету к губам, затянулся и лишь после того, как по трахее прокатилась первая, расслабляющая порция дыма, продолжил разговор: — Жертвы? — Только три домовых эльфа. Хозяева поместья, мистер и миссис Диггори, решили заночевать в Лондоне, чтобы без спешки собраться на приём. Кингсли напряжённо нахмурился, отчего на его переносице образовалась уродливая морщинка. — Нужно как можно скорее разобраться с этим дерьмом. Серийных террористов нам сейчас только не хватало, — сказал он, выдыхая дым в сторону Сайруса. — Поручи это дело Поттеру. Если расследование будет вести герой, люди успокоятся. — Конечно-конечно. — Кстати, о людях. Скажи Скитер, чтобы не смела публиковать статью о поджоге дома Диггори раньше следующего вторника. В ближайшие дни пресса должна писать только о годовщине основания Магической Федерации. Первое, что сделал Кингсли, добравшись до безграничной власти, была реорганизация журналистской деятельности. Наученный собственным революционным опытом, магистр знал, что только глупец может недооценивать силу общественного мнения. «Придира», «Магический вестник» и другие подпольные издательства были закрыты, а их владельцы получили такое количество денег и мнимого влияния, что любой намёк на борьбу в их сердцах утонул под гнётом пороков и беззаботной жизни. «Пророк» продолжил работу, но каждая публикуемая статья проходила ожесточённую цензуру департамента магической безопасности, а сама Скитер использовала свои недюжинные таланты во имя блага и процветания нового мира. Взгляд Кингсли невольно наткнулся на одного из виновников его мыслей. Набравший не меньше семидесяти фунтов Ксенофилиус Лавгуд сидел в зоне для особых гостей, широко расставив ноги. На коленях у него расположилась Пэнси Паркинсон. На праздник девица надела критически короткое серебристое платье, напоминающее кольчугу, с глубоким декольте и открытой спиной. Она слегка приоткрыла губы и растеклась в похабной улыбке, когда рука Лавгуда хозяйски легла ей на бедро, проехалась по гладкой бронзовой коже и скрылась под сияющим подолом платья. От взгляда Кингсли не ускользнули и пятна на одежде Ксенофилиуса. Подклад его брюк и воротник рубашки были перепачканы помадой такого же вульгарного алого оттенка, как и на припухших губах Паркинсон. Мог ли кто-то из них быть причастен к теракту? Кингсли сомневался. Перспективы безбедной жизни развратили Лавгуда, выморили из его тучного тела дух сопротивления. Что до шлюхи, успевшей к этому моменту опуститься на колени и начать шаркать длинными когтями по ширинке, то её зрачки заволокло пеленой смирения, под которой не спрячешь ни храбрости, ни отваги. Впрочем, в такое опасное время тень подозрения падала на каждого гостя — от извращённого деньгами политика до притихших за их спинами спутниц. Поджог мог совершить любой из них. — Верховный магистр, о вашей потерянной палочке, — заискивающий голос Сайруса развеял марево размышлений, возвращая Кингсли в диалог. — Мы проверили клуб «Сайлентс», но палочку там не нашли. Олливандер сделает для вас новую ближе к концу недели. — Пусть ускорится, — безразлично высек Кингсли. — Я не могу в такое время расхаживать по Британии без оружия. Внезапно музыка стихла, а звонкий голос ведущего, облачённого в элегантный чёрный фрак, заглушил разговоры, привлекая к себе всеобщее внимание. — Дамы и господа, я бы хотел пригласить на эту сцену человека, без которого праздновать дату основания нашего процветающего государства мы бы просто не смогли! Наш освободитель, надежда на светлое и безопасное будущее, Верховный магистр Магической Федерации Британии Кингсли Шеклболт! Шагая через длинный зал к сцене под шелестящий рокот аплодисментов, Кингсли вертел головой по сторонам, встречая каждого гостя лёгкой дежурной улыбкой. Периферическое зрение цеплялось за хрупкие женские плечи, увешанные массивными драгоценностями, за дорогие сигары, зажатые между толстых мужских пальцев, за россыпь бокалов, искрящихся в свете люстры, и за изобилие горячих блюд и закусок на высоких круглых столиках. Семь лет назад тела этих людей были испачканы копотью и кровью. Вместо сигар они цеплялись за обломки волшебных палочек, а вместо обнажённых девиц на пышных пуховых матрасах их ждали бессонные ночи на соломенных настилах. Их улыбки, блеск глаз и расслабленные позы были самым весомым доказательством того, что Орден всё сделал правильно. Кингсли Шеклболт всё сделал правильно. Построил достойную страну для достойных людей. Да, пожалуй, фразу о достойных людях он всё-таки добавит в свою речь. Кингсли поднялся на сцену и вытянул вперёд раскрытую ладонь, призывая гостей к тишине. — Я безумно счастлив разделить этот праздничный вечер в такой приятной компании, — начал он, глядя на улыбку жены. Гермиона не сводила с него взгляда, а её внимание каким-то непостижимым образом укрепляло волокна уверенности в его мышечном каркасе. Он подумал о том, в какой момент будет правильным пригласить супругу на сцену. — Безопасность и процветание Магической Федерации — это заслуг… Речь магистра прервал взрыв оглушительной силы. Кингсли отшвырнуло к бетонной стене, и спустя секунду он почувствовал звенящую, тупую боль в затылке. Веки стали тяжёлыми, и держать их становилось всё труднее. Отключаясь, магистр вслушивался в какофонию истошных криков, пытаясь понять, принадлежит ли один из голосов его жене.