LIMEN

10 мая 1998 года. Всполох зелёных искр рассеялся в желтизне солнечного света. Гермиона, не ждавшая гостей, бросила замороженный взгляд на камин. На заблокированный камин. Но испуг не успел окрепнуть в застывшем разуме, так как глаза уже выцепили очертания знакомого силуэта. Кингсли стряхнул остатки пепла со своей угольно-чёрной мантии и по-хозяйски прошёл в кухню. Он опустил бумажные пакеты на столешницу, распахнул занавески, открыл окно и только после этого обратил внимание на Гермиону, смерив «хозяйку» квартиры прищуром. Наблюдая за своим незваным гостем, Гермиона чувствовала, как калейдоскоп эмоций растекается по мозгу разноцветными кляксами. Стоило лоснящейся чёрной ткани мелькнуть на периферии зрения, в голове начинали рябить злость, уязвлённость, разочарование и… обида. Ядовитый коктейль наотмашь хлестал по венам. Он оседал на дрожащих губах и насыщал слёзные железы, оттого Гермиона чувствовала себя маленькой девочкой, желающей забраться в кровать и разрыдаться от несправедливости. Потому что Кингсли поступил с ней очень, очень несправедливо. — Мисс Грейнджер, как ваше самочувствие? — Я в порядке, — холодно бросила она. — Новые приступы были? — Нет. — А ночные кошмары? Казалось, Кингсли абсолютно не волновала её равнодушная отстранённость. Эта невозмутимость по каким-то иррациональным причинам выводила Гермиону из себя. Ей хотелось выбежать из кухни и сбить остатки его флегматичности громким грохотом двери, но самоуверенность в его пристальном взгляде невидимыми путами не только удерживала её на месте, но и вынуждала отвечать на все вопросы. Кингсли Шеклболт был физическим воплощением унции Веритасерума. — По распоряжению главного целителя я составляю ежедневные отчёты о своём самочувствии. — Гермиона фыркнула. — Впрочем, вы наверняка уже прочли каждый из них. Ничего не ответив, Кингсли уселся на стул и посмотрел ей прямо в глаза. Под рёбрами полоснула невидимая вспышка надежды, и Гермиона, проглотив рубленый выдох, удерживала его взгляд, ожидая услышать, что ведение дневника было формальностью, её записи никто не читал, а допуск к работе восстановят в ближайшее время. Но сдержанный кивок Кингсли провёл над всеми её надеждами несмываемую жирную черту. — Ты злишься на меня, Гермиона? — мягко поинтересовался он. Злилась ли она? О нет, она сгорала от гнева. От того, как Кингсли прикинулся понимающим, помог ей справиться с панической атакой, а наутро уже докладывал колдомедикам о её нестабильности. От того, с какой бескомпромиссностью он настаивал на принудительном отпуске, выставляя её профнепригодной. Главный целитель упрашивал Гермиону восстановить внутренние резервы, говорил что-то о ментальном истощении, но она знала, чьим невидимым языком произносится его формальная, обезличенная речь. Но больше всего её бесила даже не ложь. Кингсли мог хоть самолично подписать направление на психиатрическую экспертизу — ей было бы плевать. Гермиону злило вмешательство. Само право решать, как ей жить, чем дышать и куда идти. Работа была для неё спасительной соломинкой. Невидимой ниточкой, соединяющей с тошнотворной, болезненной, но всё же реальностью. А он пришёл и оборвал эту ниточку, оставляя Гермиону барахтаться в пугающей пустоте между бессонницей и нескончаемыми ночными кошмарами о войне. Её гнев опалял внутренности, выжигал пищевод, от чего желчь стихийно подкатывала к горлу. И Гермиона, сглотнув рвущийся наружу завтрак, до боли в пальцах сжала кухонное полотенце. — Как вы попали в квартиру? — Игнорируя вопрос и несогласованный переход на «ты», она до крови закусила губу. — Я заблокировала камин. — Для меня не существует закрытых дверей и заблокированных каминов, — с апломбом в голосе напомнил Кингсли. — И ты мне не ответила. От невыраженных эмоций першило горло. Но даже туманящая рассудок злость не могла выпустить наружу смелую версию Гермионы, а Гермиона, стоявшая перед Кингсли на залитой солнцем кухне, не всегда умела говорить правду. Она до немеющих пальцев боялась обидеть собеседника и заработать неодобрение, а потому испытывала неконтролируемую потребность заглушать собственные чувства и смягчать любые высказывания, едва они успевали сорваться с языка. Сглаживать углы. За свою жизнь Гермиона сгладила так много углов, что давно уже превратилась в бесформенное полушарие. И даже сейчас, вместо того чтобы рявкнуть что-нибудь едкое и потребовать покинуть её жилище, она, продолжая жевать истерзанную губу, промямлила: — Я не злюсь, я… — Тишина собственного голоса пугала. — Просто не понимаю… — Почему я отстранил тебя от работы? — догадался Кингсли. Она кротко кивнула. — О, Гермиона… Кингсли улыбнулся, и лёгкость этой улыбки приглушала гомон внутренних голосов не хуже бокала вина. Гермиона с неожиданной для себя ясностью вдруг осознала, что у него был приятный голос. Излучаемое им спокойствие обволакивало. Усыпляло внутренних демонов, и во время их дремоты она наконец смогла сделать полноценный выдох. А ещё у Кингсли были выразительные глаза и ослепительно белые зубы. Папа бы одобрил. Воспоминания о родителях ударили по глазным яблокам болезненной резью, вынуждая отвернуть голову и крепко зажмуриться, сдерживая слёзы. — Ты талантливая и умная девочка. — Кингсли поднялся на ноги, подошёл к ней и, мягко подцепив её подбородок двумя пальцами, вынудил повернуть голову и посмотреть на него. — И ты сама прекрасно знаешь, почему я так поступил. Нашей стране нужны целители, которые спасают жизни, а не падают в обморок при громком хлопке двери. Ты нужна Британии живой и вменяемой. — Повисла неожиданная пауза. — Ты нужна мне живой и вменяемой. «Ты нужна мне живой и вменяемой». «Ты нужна мне». Гермиона принялась полосовать его лицо подозрительным взглядом, пытаясь найти в мимике, улыбке и блеске агатовых глаз продолжение этой странной, сбивающей с толку фразы. Но Кингсли и не планировал продолжать. Он отошёл, как ни в чём не бывало зашуршал пакетом и, достав из него миску супа, поставил её на край столешницы. — Ты слишком бледная, тебе нужно поесть. Не торопясь угощаться, Гермиона продолжила недоумённо таращиться то на Кингсли, то на тарелку аппетитного варева. В её глазах плескалась смесь разнокалиберных эмоций — от настороженности до зудящего, парализующего замешательства. — Я наложил на суп согревающие чары, — добавил он, махнув рукой в сторону тарелки. — Рекомендую съесть его горячим, так будет вкуснее. Такая незамысловатая и до банального человеческая забота расслабляла задеревеневшие от стресса мускулы. Снимала спазмы сильнее самого эффективного миорелаксанта. В мире, где её друзья пытались научиться жить с горечью собственных потерь, а родители существовали в неге навязанного забвения, ещё остался человек, готовый взломать заблокированную каминную сеть только для того, чтобы накормить её горячим обедом. Человек, которому не было на неё наплевать. И, тронутая сокрушительной силой этого осознания, Гермиона с покорностью опустилась на стул и зачерпнула ложку ароматной похлёбки. Еда оказалась дьявольски вкусной. Это был её любимый куриный суп, сваренный точь-в-точь как в уютном ресторанчике в Ковент-Гардене, куда они с мамой ездили за ужином каждую пятницу. Желудок отзывался на пищу благодарным журчанием, а согретый бульоном пищевод рассеивал по телу приятную теплоту. Но Гермиона не была уверена, что эта теплота была заслугой исключительно её пищеварительной системы. Впрочем, думать об этом прямо сейчас ей не хотелось. — Когда ты в последний раз виделась с друзьями? — В голосе Кингсли сквозила нарочитая деликатность. — Ты вообще выходишь из дома? Его поведение поражало. Кингсли хозяйничал в её квартире, улыбался с разной степенью одобрения и разговаривал с ней так, словно она была ему не верной боевой соратницей, а… Кем она ему была? И почему ворох вполне себе логичных вопросов рассыпался от натиска его заботы? Очень, очень располагающей заботы. Найти ответы Гермиона не успела. Кингсли похлопал её по плечу и, сославшись на безотлагательный министерский аврал, двинулся в сторону камина. — Постойте, — тихо окликнула Гермиона, переводя взгляд на его грудную клетку. — Я давно хочу спросить, что это у вас за брошь? Кингсли удивлённо приподнял бровь и перевёл взгляд на золотого феникса, приколотого к его нагрудному карману. — Ах, эта. Это подарок от сына в честь победы Ордена над Пожирателями. — Красивая… — Ты тоже. Растянув губы в благосклонном прощании, Кингсли исчез, оставляя после себя фантом глухого каминного треска и странное чувство тревоги. Опустевшая комната начала уменьшаться в размерах. Воздух вдруг загустел, покрывая кожу невидимым слоем липкого пластилина. Пугающие мысли растеклись по извилинам, и Гермиона почувствовала, как клокочет пульс и сжимаются истерзанные лёгкие. Обхватив себя двумя руками, она медленно стекала по стене, осознавая, что во время визита Кингсли чувствовала себя в относительной безопасности. А теперь эта безопасность сбежала, трусливо поджав хвост. Испарилась, швырнув Гермиону в трясину нескончаемых кошмаров. Когда всё стало настолько плохо? В день, когда Гермиона дрожащей рукой подписала заявление на отпуск и аппарировала в квартиру, заботливо предоставленную временным правительством за «особый вклад в освобождении магической Британии». Переступив порог нового дома, она вдруг поняла, что разум, до сего дня занятый успокаивающей больничной рутиной, получил полный разгул для фантазий. И эти фантазии оказались не красочными блестящими картинками, а вязкими кровавыми кляксами. Гермиона пыталась найти себе новое занятие. Читать любовные романы, печь миндальное печенье, заниматься спортом. Но в итоге весь её досуг сводился к нетерпеливой ходьбе из стороны в сторону и заламыванию пальцев. Она начала выписывать «Пророк», надеясь, что новости волшебного мира подарят ей долгожданное спокойствие. Но каждый новый выпуск газеты лишь подпалял её тревожное состояние. Создание трудовых лагерей, закрытие банка «Гринготтса», массовые аресты «инакомыслящих» — новости били по черепу, учащая панические атаки, пока где-то на границе бессознательного не колыхнулась мысль: «Жизнь, превратившаяся в череду переживаний, не стоит того, чтобы её продолжать». А потом из камина с нахальной ухмылкой выпорхнул Кингсли. Он с какой-то невменяемой самоуверенностью принялся шнырять по комнатам, расспрашивать о здоровье и кормить её супом, словно несуразного больного ребёнка. Несмотря на то что во время разговора с ним на кончике языка горчила обида, Гермиона не чувствовала ни испуга, ни желания покончить с собой. Его энергетика непостижимым образом переключала её тумблер самоликвидации. Кингсли Шеклболта боялись даже её внутренние демоны. Но с его уходом эти голодные, сосущие под ложечкой существа пробудились и принялись рыскать в поисках пищи. Гермиона смогла уснуть только на рассвете, а проснувшись, захотела приготовить завтрак, прибраться и принять душ. Непомерно удивившись собственным желаниям, она встала с постели, но растеряла свой запал, едва дойдя до плиты. Однако помыться и привести в порядок отёкшее лицо с чернеющими под глазами кратерами Гермиона себя всё же заставила. Надеясь, что сегодня Кингсли заглянет вновь. Но время шло, а министра всё не было, и чем больше оборотов накручивали стрелки часов, тем больше взволнованных взглядов летело в камин. К вечеру Гермионе казалось, что неподвижная кирпичная конструкция вот-вот взорвётся, не выдерживая натиска её умоляющих зрачков. Кингсли навестил её на следующий день. Неловкость от встречи с ним вновь перебила дыхание, но поселившееся в груди спокойствие было настолько весомым и осязаемым, что Гермиона готова была уверовать в Бога, лишь бы он позволил ей сохранить крупицу этого умиротворения хотя бы на пару часов. Во время их следующей встречи она охотнее отвечала на будничные вопросы, искренне благодарила за еду и даже нашла в себе силы рассмеяться над весьма ироничной критикой потенциального кандидата на должность будущего министра магии. Однако от приглашения на совместную прогулку вежливо отказалась, почувствовав бесплотное замешательство. Всё это выглядело чересчур странно. После отказа Кингсли не появлялся в её квартире три дня. Он пришёл спустя семьдесят два часа, две бессонные ночи, четыре истерзанные кутикулы и одну дыру в груди, которая за время его отсутствия стала настолько необъятной, что должна была поглотить и душу, и физическую оболочку Гермионы в самое ближайшее время. Радость от встречи с ним пронеслась по тоннелям вен бессмысленным ликованием, и Гермиона поняла, что готова переступить через собственный дискомфорт и согласиться на прогулку, лишь бы только больше не чувствовать себя так одиноко.