LIMEN

8 июня 2008 года «Что за херня здесь творится?» — пронеслось в голове у Драко, пока он окидывал взглядом площадку перед вольерами. Грейнджер не зря волновалась. Место, в котором они оказались, выглядело мерзко. Всё здесь, от чахлых лиственниц до проржавевших прутьев клеток, казалось жутким и каким-то безжизненным. Словно само запустение пульсировало между бетонными плитами, нагромождёнными по периметру заброшенного стадиона. Драко стоял под дождём уже двадцать минут. За это время земля превратилась в рыхлое месиво, утопившее подошвы его ботинок. Рассматривая грязь, налипшую на подвороты брюк, он поймал себя на мысли, что лет десять назад не позволил бы себе появиться на людях в неопрятной одежде. Сейчас внешний вид казался ему полностью приемлемым: чем хуже он выглядел, тем меньше внимания привлекал. А Драко Малфой предпочитал оставаться незаметным. Он провёл ладонью по влажному лицу и перевёл взгляд на вольер, из которого доносился тяжёлый лязг цепей. Четверо головорезов из Летучего отряда выводили венгерского рогатого дракона, натягивая поводья так сильно, что голова существа вплотную прижималась к грязи. Судя по влажным вмятинам на чешуе от стальных капканов, стягивающих челюсти, дракону было не больше десяти лет. У молодняка чешуйки ещё мягкие, как недозревшая тыква, и зубцы только вдавливались, а не ломались под натиском грубого металла. Заглянув в янтарные глаза с узкими вертикальными зрачками, Драко ощутил тошнотворное опустошение. Безнадёжность, от настырности которой хотелось не то зажмуриться, не то выкурить минимум три сигареты. Он вдруг отчётливо осознал, что ему предстоит пережить крайне дерьмовый день. А начинался он, в общем-то, дерьмово с самого утра. Едва Драко разлепил глаза, голову насквозь прошибла острая мигрень, а следом навалилось скверное предчувствие, словно он забыл что-то важное. В безотчётной попытке найти недостающий пазл он принялся осматривать комнату. Все его вещи так и лежали в потрёпанной сумке с расхлябанной, бахромящейся ручкой. Драко давно уяснил, что в обустройстве нового жилья не было смысла, ведь в мире федералистов у таких, как Малфои, больше не может быть ничего своего. Боль растекалась по черепу назойливым отупением, не давая сконцентрироваться. Чтобы навести порядок в голове, он обжёг язык дешёвым кофе и начал сортировать воспоминания, стараясь вычленить самое последнее. Разум с несвойственной настырностью принялся подкидывать картинки с Грейнджер, распластавшейся на заднем сиденье с членом во рту. Это было до омерзения унизительно. Наблюдать, как Кингсли млеет от умелого отсоса, было унизительно и неправильно, ведь спонтанный перепих не предназначался для глаз любопытного водителя. Но где-то глубоко, под слоем этого смешного, неприятного отвращения встрепенулся чёрный липкий червь. Он полз по костям, стягивал поперечные мышцы пресса и впрыскивал в кровь свою ядовитую слизь, от которой температура тела повысилась на несколько градусов. Драко пытался сосредоточиться на дороге, пытался сглотнуть помутнение вместе с вязкой слюной, но тело парализовало, а глаза прибило к зеркалу, в котором отпечатался пронырливый грязный рот. Червь вынуждал его смотреть. Неотрывно наблюдать за тем, как слюна смешивается с помадой и стекает с уголка размазанных губ, как разводятся бёдра и прогибается поясница. Червь сводил его с ума. Или это была сама Грейнджер? Грязнокровка с шизофренической поразительностью умела переключать внутренний тумблер, превращаясь из надменной пуделихи в миниатюрную покладистую чихуахуа. Своим бестрепетным послушанием она напоминала ему мать. Но Нарцисса терпела деспотичные замашки отца из-за того, что её растили на сказочках о домовитой чистокровной жене. А для чего пресмыкается Грейнджер? Во имя любви? Выживания? Своего ребёнка? Или всё вместе? Драко чувствовал, что здесь кроется что-то ещё. Не найдя логичного ответа, он отвёз Шеклболтов в особняк, избавился от помешательства сеансом трёхминутной дрочки и лёг спать. А проснулся от дикой головной боли. Драко пришёл к выводу, что провалы в памяти (если они и были на самом деле) произошли именно во сне. Наверняка неконтролируемая легилименция решила похозяйничать в расшатанной голове и вытеснила из неё какой-нибудь мерзкий непристойный сон. Наверняка этой ночью в его голове хозяйничала распутная версия Грейнджер. Тем временем виновница его мыслей вышла вперёд и забралась на импровизированный деревянный помост в десяти футах от вольеров. Грейнджер выделялась на фоне потрёпанного стадиона (который больше походил на пустырь, нежели на поле для квиддича). На ней был надет строгий приталенный пиджак с золотыми лацканами, увешанный таким количеством медалей и орденов, что она больше обычного походила на породистую суку, выставленную напоказ для поиска выгодной случки. Отличие было в том, что Грейнджер точно знала, чью задницу нужно обнюхивать. Напялив тупую рафинированную улыбку, она начала говорить: — Уважаемые работники фермы, — голос, усиленный Сонорусом, вбивался в голову Драко словно гонг. — Департамент магической безопасности выявил очаг высокозаразного штамма драконьей оспы на территории вашего питомника. Заболевание представляет угрозу для магического населения Британии. В соответствии с указом Верховного магистра всё поголовье подлежит немедленной санации. Драко сплюнул на раскисшую землю и бесконтрольно сморщился. Будучи ребёнком, он провёл три лета подряд у двоюродной бабки по материнской линии в Уэльсе, где та держала гебридских чёрных драконов. Место было гиблое, но именно там он узнал, что больные драконы скулят и трутся мордой о землю, пытаясь сбить жар. У них текут глаза, из ноздрей сочится густая гнойная слизь, а чешуя становится тусклой и отслаивается гигантскими кусками. Драконы, стоявшие за спиной у кудрявой гангрены, были совершенно здоровы. — Можно забрать хотя бы шкуры? — крикнул бородатый фермер в промасленной куртке. — Мы их растили, чёрт возьми! — Туши передадут в отдел по исследованию эпидемий, — Грейнджер безразлично пожала плечами. — Изъятие любой части тела запрещено. — Это наш единственный источник дохода. Мы их с яйца выхаживали. Что нам теперь, сдохнуть с голоду?! — подключился ещё один фермер. Грязнокровка опасливо взглянула в сторону, открыла рот, но не успела ответить. Из задних рядов вышел Кингсли. Драко не заметил, когда он там появился. Может, всегда стоял, сливаясь с грязным небом и серыми мундирами офицеров, которые топтались вокруг. Магистр, выряженный в длинное чёрное пальто, медленно поднимался по скрипучей лесенке. Оказавшись в футе от жены, он поднял руку, и возмущённые возгласы стихли так быстро и синхронно, словно этот ублюдок умел накладывать невербальное Силенцио в массовых масштабах. — Федерация не оставит вас бедствовать, — сказал Кингсли, пряча брезгливую резкость тона под сдержанной улыбкой. — Из резервных средств будет открыта государственная фабрика по переработке драконьих материалов. Вы получите рабочие места. Драко неотрывно смотрел на псевдоправедное семейство, чувствуя, как по телу расползается понимание. Шеклболты действовали по чёткой выверенной схеме. Магистр, ссылаясь на эпидемию, методично уничтожал частные фермы. Драко был уверен, что через полгода независимых поставщиков не останется вовсе. Вся драконья кожа, все заказы и все производственные мощности перейдут под крылышко федерации. — Как вы знаете, мы с женой прошли очень жестокую войну. Мы знаем, что такое голод и смерть. И я сделаю всё, чтобы ни одна семья в этой стране больше не узнала ни того, ни другого. Федерация позаботится о каждом из вас. Драко выплюнул из себя фальшивый кашель, стараясь заглушить им безотчётный нервный смешок. «И ведь даже среди этих фермеров найдутся кретины, которые поверят в эти бредни». В этом и был весь Кингсли. Козырял войной, никогда не начинал выступления с объяснения спорных ситуаций и ни разу в жизни не оправдывался. Эта роль была уготовлена его пешкам или дрессированным героям войны, за спинами которых он мастерски укрывался от общественных скандалов. Кингсли строил свою политику, не вступая в дебаты, словно намекая, что у него нет конкурентов, ему не перед кем отчитываться, ведь он уже давно забрался на вершину пищевой цепочки. Если Кингсли и вступал в полемику, то только для того, чтобы сказать последнее слово. Объявить истину. В этой стране Кингсли Шеклболт был синонимом слова «истина». Поэтому Британия и походила на преисподнюю. — А малыши… — робким скрипучим голосом протянула невысокая женщина, стоявшая у вольера с венгерским рогатым драконом на расстоянии вытянутой руки. — Неужели нельзя оставить хотя бы малышей? Кингсли уже спускался с помоста, но на миг замер, а затем лениво, почти нехотя, повернул голову в сторону говорившей. — На этот вопрос вам ответит миссис Шеклболт. У неё за спиной годы целительской практики, и в вопросах эпидемиологии она разбирается куда лучше меня. — Всё поголовье подлежит санации, — заводя свою шарманку, лицемерная гангрена отвела взгляд. — Инкубационный период у детёнышей короче, а симптомы менее заметны. Это делает их ещё более опасными переносчиками. Женщина надсадно всхлипнула, и Драко почувствовал её горе. Ощутил, как оно выстилает горло обострившейся тошнотой. Пока его собственный кулак машинально растирал бедро, проминая промокшие брючные складки, Драко кинул взгляд на толпу, не желая смотреть на грязнокровку и её жалкие попытки бросать людям ложь, словно протухшие кости голодной стае. Кучкующиеся люди казались такими же серыми, как свинцовое небо над ними. Чиновники, фермеры с женами и детьми, офицеры Департамента магической безопасности — все они, независимо от статуса и поставленных задач, напитывали воздух тихой невысказанной злобой. Их злость проникала внутрь и растворялась в волокнах кожи, вынуждая чувствовать себя сопричастным. Однако один мужчина всё же выделялся из общей массы. Он стоял чуть поодаль от толпы, вжимал голову в плечи и суетливо озирался по сторонам, придерживая пальцами разрез мантии, из которого выглядывал… Драккл, объектив маггловского фотоаппарата?! Оцепенев от накатившего напряжения, Драко принялся лихорадочно перебирать в голове варианты: привлечь внимание офицеров? Прижать предполагаемого репортёра самостоятельно? Сделать вид, что ничего подозрительного не происходит? В конце концов, его главной задачей была безопасность грязнокровки, и бездействие могли счесть халатностью. Но, с другой стороны, преступления против федерации не входили в зону его ответственности, да и доказать внимательность Драко было задачей со звёздочкой. А проявлять инициативу без веских причин Малфою не хотелось: дела Кингсли заботили его ровно настолько же, насколько количество полиэстра на пальто самого магистра. Драко решил поддаться любопытству и, прищурившись, продолжил наблюдать. В этот момент Грейнджер закончила отвечать на вопросы. Она ляпнула что-то про «ответственность перед обществом» и сделала театральную паузу. Переключив на неё внимание, Драко заметил, как взгляд грязнокровки скользнул по толпе, остановился на мужчине с камерой и быстрее необходимого вернулся к бумажке с заготовленной речью. Слишком опасная и одновременно шокирующая мысль уже заползла к нему в голову и готовилась отложить там своё потомство. «Пугливая лохматая мышь знала о том, что здесь происходит». «Какую игру ты ведёшь, Грейнджер?» На стадионе начало что-то происходить. Драко чувствовал, как напряжение спрессовывает воздух, сжимается до твёрдого кома где-то под рёбрами и оседает пульсацией крови в подушечках пальцев. Фермеры нахмурились, младшие офицеры Летучего отряда защёлкали замками арбалетов, Маклагген и Кингсли притихли, сканируя пространство вокруг себя. На каждого из присутствующих опустился кокон глухой выжидающей тишины. Сердце карабкалось к горлу в ускоренном темпе, и Драко сглотнул, возвращая его на место. Сузив глаза, он принялся изучать обстановку. Единственные мысли, которым было позволено остаться в его голове, посвящались безопасности Грейнджер. «Нужно увести её подальше от толпы». Во время агитационных собраний Волдеморта Драко видел, как работает эмоциональное заражение. Причастность к чему-то общему опьяняет, сносит крышу куда сильнее самого ядрёного галлюциногена. Сбиваясь в стаи, люди поддаются дикой животной эйфории и под её влиянием копируют страхи, чувства и желания друг друга с поразительной лёгкостью. Если хотя бы один отчаявшийся фермер публично обвинит грязнокровку в гибели драконов, толпа вырвет ей кишки и окропит их ошмётками трибуны. Нервные окончания прошибла электрическая тревога, обострив все инстинкты и органы чувств. Драко склонил голову набок, выискивая подходящее укрытие. Ему на глаза попался дощатый закуток, пристроенный сбоку от пустого загона. Идеальное место для того, чтобы наблюдать за происходящим, оставаясь при этом незаметным. Он подбежал к помосту, помог Грейнджер спуститься и, кивнув в сторону закутка, повёл её сквозь клубок взвинченных тел. Всю дорогу до укрытия Грейнджер молчала, не то избегая очередной перепалки, не то стыдясь чуши, летевшей из её грязного ядовитого рта минуты назад. «Бред, грязнокровка давно забыла о том, что такое стыд». Тем не менее она не произнесла ни слова, заполняя тишину тихими вздохами и ароматом черничного парфюма. Получив возможность рассмотреть Грейнджер с более близкого расстояния, Драко отметил, насколько хреново она выглядела. Её кожа была слишком бледной, почти прозрачной, а влажные кудри рассыпались по плечам словно отрубленные змеиные головы. Перед ним стояла жалкая копия Медузы Горгоны — мифического существа, заставляющего каменеть мужские половые органы от краткого зрительного контакта. Впрочем, стоило признаться, что этой способностью умело владела и сама Грейнджер. — Смотришь на меня так, словно я наступила в коровий навоз. — Грязнокровка сдобрила реплику сдавленным смешком, но от Драко не ускользнуло, насколько нервной и дёрганой она при этом выглядела. Однако поведение Грейнджер волновало его куда меньше, чем происходящее за её спиной. Четверо щуплых угловатых офицеров натянули поводья, вытаскивая венгерскую рогатую дракониху из вольера. Хлюпанье огромных лап, проваливающихся в набухшую земляную трясину, прошлось по ушам фантомным набатом. Существо на миг замерло, а затем принялось агрессивно мотать головой, и с каждым взмахом из толпы фермеров вырывалось почти синхронное придушенное оханье. Драко безотрывно следил за процессией, не смея пошевелиться. Он впитывал гнев и беспомощность маленького дракона, наполняя ими бездонный колодец внутри себя. Драко чувствовал, как вскипает ярость: бурлит, облизывает кости язычками зелёного пламени. И ему, до стиснутых зубов, хотелось выплеснуть эту раскалённую отраву. Сварить в ней каждого, в чьём присутствии он прежде не имел права даже заговорить. — Заряжай. Арбалеты взметнулись вверх, выстраиваясь в кривую линию. А затем пальцы Грейнджер — липкие и холодные — вцепились в его запястье, давя на лучевую кость. Её хватка ощущалась как калёное железо. Сила, пропитанная горечью и бессилием. Он бы мог отшвырнуть её руку. Оставить грязнокровку захлёбываться последствиями собственных поступков. Упиваться её болью с таким же наслаждением, с которым она упивалась собственной властью. Но Драко знал, что Грейнджер возненавидит себя за поиск поддержки у такого, как он. Его молчаливое согласие на роль временной опоры причинит грязнокровке куда больше боли, чем выказанное отвращение. А сейчас он хотел причинить ей настоящую боль. Тишину между ними вспорол звук лопающейся глазницы. Тихий и резкий, словно хруст перезревшего яблока, он раскатом прошёлся по телу и встряхнул окоченевшие мышцы. Драко била острая дрожь, но он, не мигая, продолжал наблюдать. Он смотрел на стрелу в зияющей чёрной дыре, из которой текла пульсирующая багровая жижа, смотрел на драконью грудь и вскинутые лапы. Он смотрел и смотрел, пока между ним и застывшей тушей не померкла алая пелена ярости, застилавшая глаза. В нём больше не осталось злости. В Драко Малфое больше не осталось ничего. — Я… не могла… — ржавый голос грязнокровки втиснулся в заложенные уши. Окончательно сморгнув оцепенение, Драко осознал, что хватка ослабла. Он обернулся к Грейнджер и заметил, что её лицо было зеленее залитой дождём травы. Она еле заметно качалась на ногах и беззвучно хлюпала губами, словно вот-вот потеряет сознание. — Н-н-не м-м-могла… — снова прохрипела она.