Дочь Макарова

Плавно, почти незаметно, на базу опустилась зима. Осенние дожди и непролазная грязь сменились тихими, затяжными снегопадами, укутавшими всё в молчаливое белое одеяло. Солнце, ещё недавно будившее их своими лучами, теперь пряталось за плотной пеленой туч, и почти каждое утро под окнами базы новобранцы, похожие на замёрзших муравьёв, махали металлическими лопатами, расчищая дорожки и огромные заснеженные поля для тренировок. База, к слову, заметно опустела. Множество солдат, воспользовавшись необыкновенным затишьем, разъехались по домам. Завтра — Рождество. Стефан ещё три дня назад уехал домой в Лондон, обещая Софии, что привезёт из дома имбирные печенья — ведь по его словам, Роберт готовит самые вкусные на свете. Софии ехать было некуда. Хоть дядя и звал её в гости, настойчиво и тепло, но это было слишком опасно — как для неё, так и для него. Любой неосторожный шаг мог навести тень на его уединение, а за ней и целую волну проблем. Она не особо расстраивалась, стараясь убедить себя, что для неё Рождество — не такой уж важный праздник, в отличие от Нового года. Хотя и его, как она с лёгкой горькой иронией осознала, она встретит здесь же, в этих стерильных, пропахших оружейным маслом коридорах. Она стояла у окна в своей комнате, наблюдая, как одинокий патрульный, кутаясь в куртку, пробирается через сугроб к дальнему КПП. За стеклом царила неестественная, давящая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра. База, обычно кипящая жизнью и энергией, теперь напоминала заснувшего великана. И в этой тишине её мысли становились громче. Она потянулась к кружке с остывшим чаем. Да, это будет долгая и одинокая зима. Но где-то глубоко внутри, под слоем принятого одиночества, теплилась крошечная, упрямая искорка чего-то... ожидания. Рождество. Сто сорок первые, за исключением минимального дежурного состава, разъехались по домам. Прайс, Гоуст, Соуп, Газ — все исчезли в предпраздничной суете своих, пусть и не всегда простых, жизней. База погрузилась в гробовую тишину, нарушаемую лишь гулом генераторов и редкими шагами патруля. София провела день за монитором, пытаясь погрузиться в код, чтобы не думать о празднике, которого не было. Поздно вечером, возвращаясь из своего кабинета в комнату по пустынному, слабо освещённому коридору, она замерла. В нише у окна, где обычно стояла пустая ваза, теперь гордо возвышалась небольшая, но пушистая ёлка. Она была украшена простыми гирляндами, мерцавшими в полумраке тихим разноцветным светом. А под ней, на аккуратно постеленной белой ткани, лежала одна-единственная коробка в тёмно-синей обёрточной бумаге, перевязанная серебристой лентой. Сердце Софии пропустило удар. Она медленно подошла ближе, не веря своим глазам. К коробке была прикреплена простая открытка. Без подписи. Лишь одно слово, выведенное чётким, знакомым ей по отчетам почерком: «София» Не «Чапман». Просто — София. Она дрожащими пальцами взяла коробку. Она была лёгкой и плоской. Развязав ленту и сняв бумагу, она обнаружила свёрнутый в трубку плакат. Развернув его, она снова замерла, и воздух с шумом вырвался из её лёгких. На плакате была изображена культовая чёрно-белая фотография «Кловис-Холл, 1979» — один из тех легендарных концертов, плакат с которого висел у неё в комнате в доме дяди. Тот самый, что висел над её кроватью, пока она не уехала. Тот, о котором они со Стефаном могли часами спорить, разбирая гитарные партии. К горлу подкатил ком. Это был не просто подарок. Это был кусок её дома, её прошлого, её самых сокровенных ностальгий. Как он мог знать? Она никогда ни с кем этим не делилась. И тогда она заметила маленькую записку, лёгким свёртком лежащую рядом с плакатом. Всё тот же почерк. «Стены здесь тоже могут быть домом.» Подписи снова не было. Но она знала. Знала так же безошибочно, как знала, кто обладает такой пугающей способностью видеть не только её профессиональные навыки, но и самые потаённые уголки её души. София прижала плакат к груди, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. Она стояла одна в пустом коридоре, у мерцающей ёлки, но впервые за долгие дни не чувствовала себя одинокой. Где-то там, в рождественской тьме, он не просто помнил о ней. Он видел её. И этот подарок, молчаливый и совершенный, значил для неё больше, чем любые слова.

***

База снова ожила, наполнившись привычным гулом голосов, скрипом ботинок по полу и запахом кофе. Сто сорок первые вернулись — Прайс с новой сигарой и ворчанием, что «эти праздники только отвлекают от работы», Соуп и Газ с парой колкостей друг для друга, которые они копили все выходные, Стефан, сияющий и тут же вручивший Софии жестяную коробку с имбирными печеньями от Роберта. И вернулся он. Гоуст появился в командном центре как ни в чём не бывало — тот же бесстрастный взгляд из-под балаклавы, та же идеальная выправка, то же ледяное молчаливое присутствие. Он отдавал распоряжения, просматривал отчёты, будто ничего не произошло. Будто он не был тем, кто оставил под ёлкой кусочек её дома. София ждала весь день, выжидая подходящего момента. Сердце бешено колотилось, когда она, наконец, увидела его выходящим из кабинета Прайса в одиночестве. Сжимая в кармане крошечный, тщательно завернутый предмет, она сделала глубокий вдох и шагнула ему навстречу. — Капитан. Можно тебя на минуту? Он остановился, медленно повернув к ней голову. Его взгляд из-под балаклавы был вопросительным и настороженным. Она заметила, как чуть напряглись его плечи — будто он готовился к чему угодно, но не знал, чего именно ожидать. — Чапман. — Я хотела поблагодарить за плакат, — сказала она, глядя куда-то в район его подбородка, потому что не могла выдержать прямой взгляд. — Это было... неожиданно. И... я хочу кое-что дать. Взамен. Я не ожидала подарка, поэтому купить что-то не успела бы. Она протянула ему маленький тряпичный мешочек, сшитый из потёртой детской ткани в мелкий цветочек. Он был лёгким и мягким — такой хрупкий на фоне его грубых тактических перчаток. Гоуст медленно — почти невероятно медленно для него — взял его. Его пальцы в чёрной коже казались слишком большими и грубыми для этого нежного предмета. Он развязал шнурок и высыпал содержимое на свою ладонь. На чёрной коже его перчатки лежала маленькая, потёртая деревянная птичка. Игрушка-неваляшка, краска на которой давно облупилась от времени и детских прикосновений. Она была некрасивой, неидеальной — но живой. Когда-то разбитая, потом склеенная заново, она всё равно стояла. Падала — и вставала. Он замер. — Это... — голос Софии дрогнул. Она вдруг испугалась, что переступила какую-то черту. — Это была первая вещь, которую я починила сама. Мне было семь. Я склеила её, когда она сломалась. Она всегда со мной. Я подумала... — она сглотнула, чувствуя, как горят щёки, — ...что тому, кто охраняет, тоже может понадобиться свой талисман. Чтобы не падать. Гоуст смотрел на деревянную птичку, лежащую на его ладони — руке, привыкшей держать оружие, нажимать на спуск, сжиматься в кулак. Он не двигался несколько секунд, и София успела подумать, что совершила ужасную ошибку. Что он сейчас вернёт ей этот мешочек, скажет что-то холодное и уйдёт. Но потом его большой палец — грубый, мозолистый, с застарелой ссадиной на суставе — медленно провёл по гладкой, отполированной временем древесине. Это был жест невероятной нежности. Он так и не сказал ни слова. Просто бережно, с какой-то почти ритуальной тщательностью, вернул птичку в мешочек, затянул шнурок и убрал её во внутренний карман своей куртки — туда же, где, как она подозревала, билось его сердце. Если оно вообще билось. Затем он кивнул. Всего один раз. Коротко, едва заметно. Но в этом кивке было больше, чем в любых словах: «Я принимаю. Я беру на хранение. Твоя память в безопасности». Он развернулся и ушёл, его шаги затихли в конце коридора. А София, оставшись одна, поняла, что только что отдала ему кусочек своей души. И он его принял.

***

Новый год на базе «Сто сорок первых» встретили с тем же размахом, с каким планировали штурм — то есть с минимальными ресурсами, но максимальной эффективностью. Никаких ресторанов и фейерверков. Просто их общая кухня-столовая, пахнущая не оружейной смазкой, а жареной курицей и пирогами, которые с невероятным усердием испёк Роберт, муж Стефана, специально прилетевший на пару дней. — Я не мог оставить вас наедине с армейскими сухпайками в такой праздник, — заявил он, расставляя на столе тарелки с угощениями. Его глаза светились теплом, и он то и дело поправлял свитер Стефана, который, как выяснилось, надел задом наперёд. — Это преступление против человечества. Стефан сиял, как ёлочная гирлянда, и, кажется, был готов обнять весь мир — особенно Роберта, который привёз не только пироги, но и целый чемодан домашнего уюта: пледы, свечи, гирлянды и даже маленькую настольную ёлку, которую тут же водрузили на стол. Прайс, отложив сигару (впервые за последние три месяца, как заметил Соуп), с одобрением осушал бокал виски, сидя в углу и наблюдая за молодыми с видом старого волка, который наконец-то может позволить себе расслабиться. Соуп и Газ устроили негласное соревнование по поеданию пирогов, сопровождаемое редкими, но меткими замечаниями друг другу. — Ты ешь как свинья, — заметил Газ, вытирая крошки с подбородка. — А ты как лошадь, — парировал Соуп, не прекращая жевать. — Лошади не едят пироги, Джонни. — Эта лошадь — ест. Роберт, услышав их, рассмеялся и принёс ещё одну тарелку. И был он. Гоуст. Он стоял у стены, в своём привычном чёрном, но... без бронежилета. Только тактические штаны и тёмная футболка, обтягивающая широкие плечи. И, что было самым шокирующим — без балаклавы. Его лицо, с резкими, угловатыми чертами, с той самой тонкой белой линией шрама у угла рта, было открыто. Он не принимал активного участия в беседе, но и не был отстранённым наблюдателем. Он просто... был. С бокалом в руке, который он, кстати, почти не пил. Или уже пил — никто не мог сказать точно. София, сидевшая напротив, ловила себя на том, что не может отвести от него взгляд. Она видела его всего раз без маски, и каждый раз это было словно удар током. Он выглядел... моложе. И старше одновременно. Уставшим. Живым. — Детка, ты сгоришь! — крикнул кто-то из них, заметив её пристальный взгляд. Все как-то разом притихли, переглянулись. А потом грянул взрыв хохота. Даже Прайс усмехнулся в свою сигару. София покраснела до корней волос и сделала большой глоток из своего бокала. Виски обжёг горло, разливаясь теплом по всему телу. И почему-то ей стало легче. Вечер набирал обороты. Кто-то включил музыку — сначала негромко, фоном, а потом всё громче. Роберт и Стефан, обнявшись, танцевали посреди комнаты под какую-то медленную мелодию, не обращая внимания на ритм и на то, что все на них смотрят. Газ, отставив тарелку с пирогом, пытался научить Соупа какому-то замысловатому движению, но оба только смеялись и сбивались с ног. Прайс, растопивший свою суровость третьим бокалом виски, хрипло подпевал им, сидя в кресле и кивая в такт. А Гоуст... Гоуст всё так же стоял у стены, но теперь в его позе появилось что-то новое. Он не улыбался — Гоуст вообще не улыбался, по крайней мере София никогда этого не видела, — но его глаза... Его глаза были другими. Мягче. Тёплыми, хотя нет — тёплыми они не были, но в них исчезла та привычная ледяная корка, которая делала его похожим на робота. Он смотрел на них. На всех. На этот хаос, на этот шум, на этот смех — и, кажется, позволял себе быть частью этого. Пусть молча, пусть со стороны, пусть по-своему — но быть. — Капитан! — крикнул Газ, заметив, что бокал Гоуста опустел. — Повторить? Гоуст коротко кивнул. Газ с ухмылкой наполнил его бокал — щедро, почти до краёв. — Может, хоть сегодня расслабишься? — спросил Соуп, подмигивая. — Виски же не укусит. — А ты проверял? — голос Гоуста был низким, с хрипотцой, но в нём — впервые за всё время — послышалась тень юмора. Соуп поперхнулся. — Он пошутил, — сказал Газ, округлив глаза. — Саймон Гоуст пошутил. Записывайте дату, парни. История. — Отстаньте, — буркнул Гоуст, но без привычной стали. Он сделал глоток, и его кадык дёрнулся. София поймала себя на том, что смотрит на его горло, на линию челюсти, на то, как играют мышцы под кожей. Она отвела взгляд. Выпила ещё. И ещё. Веселье набирало обороты. Роберт включил плейлист — смесь из старых рождественских песен, танцевальных хитов и чего-то совершенно непонятного. Стефан, уже изрядно пьяный, пытался изобразить балет, но у него получалась скорее борьба с собственными ногами. София смеялась, чувствуя, как алкоголь разливается по венам тёплой, расслабляющей волной. Она не пила много — не любила терять контроль, — но сегодня, под шум праздника, под свет гирлянд, под защитой этой странной, почти семейной атмосферы, она позволила себе чуть больше обычного. Музыка сменилась. И тогда — именно тогда — она услышала её. Первые синтезаторные аккорды, пульсирующий ритм, который заставил её сердце подпрыгнуть. Pogo — Digitalism. Её любимая песня. Та, под которую она танцевала в своей комнате, когда никто не видел. Та, под которую она представляла, что жизнь может быть лёгкой. — О боже, — выдохнула она, и её глаза загорелись. — Это моё. Она поднялась со стула — немного шатко, но с решимостью. Взгляд её метался по комнате, пока не нашёл его. Гоуст стоял у окна, прислонившись к подоконнику, и смотрел на танцующих с той же отстранённостью, с какой смотрел на карту перед штурмом. В его руке снова был полный бокал — третий? четвёртый? — и его щёки, София заметила, слегка порозовели. Для Гоуста это было всё равно что для обычного человека — танцевать на столе. Она сделала несколько шагов к нему. Потом ещё. Её сердце колотилось где-то в горле, но алкоголь притуплял страх и развязывал язык. — Капитан, — сказала она, останавливаясь напротив него. Он медленно перевёл на неё взгляд. Его глаза — серые, глубокие, с лёгким блеском от виски — смотрели внимательно, но без обычной холодной оценки. Он ждал. — Танцуй со мной, — сказала София. В столовой повисла тишина. Даже музыка, казалось, стала тише. Все обернулись. Гоуст не ответил. Его лицо оставалось неподвижным, но София заметила, как чуть дёрнулся угол его рта — там, где шрам. То ли усмешка, то ли растерянность. — Ты слышал меня, — продолжила она, делая шаг ближе. Ей вдруг стало всё равно. На устав, на субординацию, на то, что за ними смотрят. — Это моя любимая песня. И я хочу танцевать с тобой. — Чапман... — начал он, и его голос был низким, предупреждающим. — София, — поправила она. — И если ты сейчас откажешься, — она наклонилась к нему, чувствуя запах виски и оружейной смазки, который, казалось, въелся в его кожу, — я взломаю твой личный телефон и покажу всем историю твоего браузера. Тишина стала абсолютной. Соуп подавился пирогом. Газ замер с открытым ртом. Стефан прошептал что-то вроде «она это сделала» и закрыл лицо руками. Гоуст смотрел на неё. Его глаза — сначала холодные, оценивающие — медленно менялись. В них появилось что-то новое. Что-то, что она не могла прочитать. Искра? Удивление? Или, может быть, то самое, что он прятал за маской все эти месяцы? — Ты угрожаешь старшему по званию, — сказал он тихо. Но в его голосе не было стали. Было что-то другое. Почти... забава. — Угрожаю, — кивнула София, чувствуя, как кровь стучит в висках. — И я это сделаю. Честное слово, капитан. Я программист. Для меня твой телефон — как открытая книга. С картинками. Кто-то из парней хрипло засмеялся — кажется, Газ. Гоуст медленно поставил бокал на подоконник. Очень медленно. Его движения были плавными, почти ленивыми, но София видела, как напряжены его мышцы под тканью футболки. — Ты действительно на это способна? — спросил он. — Попробуй отказаться — и узнаешь, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. И тогда это случилось. Угол его рта дёрнулся снова. Но на этот раз — яснее. Это не была улыбка. Это было что-то меньшее и одновременно большее. Допущение. Разрешение. — Ладно, — сказал он. София не поверила своим ушам. — Что? — Я сказал — ладно, — повторил Гоуст, и в его голосе, в этом низком, хриплом голосе, послышалась тень того, что можно было назвать весельем. Если очень сильно постараться. — Но если ты кому-нибудь расскажешь... — Никто не узнает, — перебила она, хватая его за руку. Его запястье было твёрдым, горячим, и она почувствовала его пульс — быстрый, сильный, совсем не такой, каким должен быть у ледяного капитана. Она потянула его в центр комнаты. Гоуст шёл за ней — не сопротивляясь, но и не помогая. Как человек, который позволил себя увести, но сохраняет видимость контроля. Музыка пульсировала в такт её сердцу. Плотный, энергичный ритм, синтезаторы, которые заставляли тело двигаться само собой. София начала танцевать. Не профессионально, не красиво в классическом смысле — а свободно, радостно, так, как танцуют, когда никто не видит. Она подняла руки вверх, закрыла глаза и позволила музыке вести её. А потом она открыла глаза и посмотрела на Гоуста. Он стоял напротив неё, неуклюжий и огромный в этом маленьком пространстве между стульев. Его руки висели вдоль тела, как у солдата на построении. Он не двигался. Но он смотрел на неё. Внимательно. Так, будто она была единственным, что имело значение в этой комнате. — Ты танцуешь как робот с глючной прошивкой, — сказала София, смеясь. — Я не танцую, — ответил Гоуст. — А сейчас — танцуешь. Она схватила его за руки — за эти большие, грубые, покрытые шрамами руки — и положила их себе на талию. Его пальцы дрогнули, но не сжались. Он держал её так, будто она была сделана из стекла. — Просто двигайся, — сказала она, положив ладони ему на плечи. — Никто не смотрит. Все смотрели. Но ей было всё равно. Он сделал шаг. Неловкий, неуверенный — такой, каким она никогда не видела Гоуста. А потом ещё один. И ещё. Его движения были резкими, угловатыми, больше похожими на разминку перед боем, чем на танец. Но он двигался. Он пытался. — Смотри на меня, — сказала София, чувствуя, как её лицо горит. — Не на пол. На меня. Он поднял взгляд. Его глаза встретились с её. И в них не было льда. Не было маски. Был только он — Саймон, а не капитан Гоуст. Уставший, сбитый с толку, немного пьяный — и живой. — Ты улыбаешься, — сказал он вдруг. — Нет, — ответила она, хотя её губы растягивались в улыбку. — Ты улыбаешься, — повторил он, и в его голосе появилось что-то тёплое. Она засмеялась — громко, свободно, чувствуя, как алкоголь и музыка и этот момент делают её смелой. — Может быть, — сказала она, придвигаясь ближе. Их тела почти касались. Она чувствовала жар его кожи сквозь тонкую футболку, чувствовала его дыхание — тёплое, с запахом виски и мяты. — А ты? — Что — я? — Ты улыбаешься? Он не ответил. Но его руки на её талии чуть сжались. Всего на долю секунды. И этого было достаточно. Они двигались под музыку — неуклюже, нелепо, совершенно неподходяще для двух оперативников спецподразделения. София кружилась, он держал её, и в какой-то момент их лбы почти соприкоснулись. — Спасибо за плакат, — прошептала она, глядя в его глаза. — Это был лучший подарок в моей жизни. — Я рад, — ответил он так тихо, что она едва расслышала. Несколько секунд они просто танцевали — близко, почти касаясь. А потом София, чувствуя, как алкоголь развязывает язык и притупляет инстинкт самосохранения, подняла голову и посмотрела на него с прищуром. — Слушай, Кэп, — сказала она, и в её голосе зазвучала та опасная, игривая нотка, которая появлялась только после третьего бокала, — а на тебе сегодня нет маски. Гоуст посмотрел на неё сверху вниз. Его лицо — открытое, с резкими чертами и этим проклятым шрамом у губ — было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то настороженное. — Наблюдательная, — сухо ответил он. — За это тебе не дадут медаль. — Я не к тому, — София ухмыльнулась, чувствуя, как внутри всё кипит от смеси виски и какой-то безумной, почти самоубийственной смелости. — Ты не боишься, что в таком состоянии... ну, знаешь... случайно поцелуешь меня? Гоуст замер. Его руки на её талии чуть напряглись — она почувствовала это даже сквозь ткань футболки. Его взгляд стал острее, холоднее — но в глубине, там, где она уже научилась смотреть, мелькнуло что-то другое. Растерянность? Или, может быть, раздражение от того, что она попала в точку? — Я не настолько пьян, София, — ответил он. Имя — не «Чапман» — прозвучало как предупреждение. — А я не настолько пьяна, чтобы в это поверить, — парировала она, не отводя взгляда. — Ты выглядишь так, будто готовы поцеловать первого, кто подойдёт. — Первого? — переспросил он, и в его голосе появилась стальная нотка. — Ты себя переоцениваешь. — А ты недооцениваешь себя, — усмехнулась София. — Я видела, как ты смотришь на меня на брифингах. — Я смотрю на всех одинаково. — О, конечно, — она закатила глаза. — На меня ты смотришь так же, как на Стефана? Как на Газа? Как на Прайса? Гоуст промолчал. Но его челюсть чуть сжалась — она заметила это движение, этот едва уловимый тик, который выдавал его напряжение. — Ладно, — сказала она, делая вид, что сдаётся. — Не хочешь — не целуй. Но если вдруг передумаешь... — она сделала паузу, — ...можешь хотя бы предупредить. Чтобы я успела увернуться. — Ты не увернулась в прошлый раз, — сказал он. И сразу же пожалел об этом — она увидела, как дёрнулся угол его рта. Ах вот оно. Он сам заговорил об этом. Значит, не так уж и забыл. — В прошлый раз? — переспросила София с притворным недоумением, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Ах да, ты про тот инцидент в переулке? — она махнула рукой, будто отгоняя муху. — Это была ошибка. Ты был зол. Я была зла. Адреналин, усталость, глупые слова... — Ты вцепилась в мою куртку, — перебил он. — Я споткнулась! — На ровном месте? — Толчок был резким! — Я не толкал, — сказал он, и в его голосе появилась та опасная, низкая хрипотца, от которой у неё подкашивались колени. — Ты сама меня поцеловала. — Я? — она возмущённо выдохнула. — Это ты меня поцеловал! — А ты ответила, — парировал он, и в его глазах мелькнуло что-то почти торжествующее. София открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Чёрт возьми, он был абсолютно прав. Она ответила. Она вцепилась в его куртку. Она не оттолкнула его. — Это ничего не значит, — сказала она наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тогда была... случайность. Мы оба перегрелись. — Случайность, — повторил Гоуст, и в его голосе не было иронии. Только констатация факта. — Хорошо. Пусть будет случайность. Они замолчали. Музыка играла, вокруг них всё так же плясали, смеялись и пили. Стефан и Роберт кружились в своём танце, Газ и Соуп спорили о чём-то с бутербродами в руках, Прайс курил сигару в углу и делал вид, что не замечает их. Но София чувствовала, что разговор не закончен. Что-то висело в воздухе между ними — тяжёлое, искрящее, готовое сорваться. — А если бы это не было случайностью? — спросила она вдруг, не глядя на него. — Что? — его голос стал тише. — Если бы ты поцеловал меня не потому, что был зол, а потому, что... ну, не знаю, — она пожала плечами, стараясь выглядеть беззаботной, хотя внутри всё дрожало. — Потому что захотел. Гоуст не ответил. Его руки на её талии стали тяжёлыми — не сжимались, просто лежали, как напоминание о том, что он здесь. — Ты пьяна, София, — сказал он наконец. — Немного, — согласилась она. — Но вопрос был трезвый. Он смотрел на неё долго. Так долго, что она начала считать удары пульса. Десять. Пятнадцать. Двадцать. — Если бы я захотел, — сказал он медленно, подбирая слова, — ты бы не стояла сейчас здесь и не задавала глупых вопросов. — Это угроза? — спросила она, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Это констатация факта, — ответил он, и угол его рта дёрнулся в той странной, почти неуловимой усмешке. — Ты слишком много говоришь, София. В прошлый раз ты тоже много говорила, пока я не... — Не что? — перебила она, глядя ему в глаза. — Не заткнул меня своим ртом? Он моргнул. Один раз. Медленно. Она никогда не видела, чтобы Гоуст моргал так — будто его застали врасплох. — Ты специально меня провоцируешь? — спросил он, и в его голосе появилась хриплая, опасная нотка. — А ты специально ведёшься? — парировала она, чувствуя, как внутри всё замирает от этой игры. Он наклонился ближе. Так близко, что она почувствовала запах виски и мяты, почувствовала жар его кожи, почувствовала, как её сердце готово выскочить из груди. — Знаешь, — сказал он тихо, почти шёпотом, — если такое и случится снова... может, ты тогда не будешь отвечать? София замерла. Её дыхание перехватило. — А если отвечу? — спросила она так же тихо. Он не ответил. Просто смотрел на неё — долго, тяжело, так, что у неё закружилась голова. А потом его взгляд скользнул ниже, на её губы, и она поняла, что этот разговор — эта странная, пьяная, опасная игра — зашла слишком далеко. Или недостаточно далеко. — Только если сначала я влеплю тебе пощёчину, — выдохнула она, пытаясь разрядить напряжение, но голос предательски дрожал. Гоуст усмехнулся — коротко, почти беззвучно, но она увидела это. Увидела, как дрогнули его губы. — Договорились, — сказал он. И это было последнее, что она услышала перед тем, как его губы накрыли её. Это был не только его поцелуй. Первый миг она замерла в шоке. А потом... потом её тело отозвалось прежде разума. Её руки поднялись и вцепились в складки его чёрной футболки на спине, притягивая его ближе. Её губы ответили ему — с той же яростной, накопившейся за месяцы энергией. Это было взаимное падение, обоюдное, пьяное, неконтролируемое безумие, наконец вырвавшееся на свободу. Он пах виски и мятой. Его руки скользнули выше, прижимая её к себе так, будто он боялся, что она исчезнет. Её пальцы запутались в его волосах — коротких, жёстких, влажных от пота. И где-то на периферии сознания она услышала, как звякнул и покатился по полу чей-то бокал. Они стояли, забыв обо всём на свете, в центре комнаты, в центре всеобщего веселья, которое вокруг них вдруг резко оборвалось. — Вот это поворот... — прошептал Стефан, роняя бутерброд. Газ присвистнул — протяжно, одобрительно, с той ленивой усмешкой, которая означала: «Ну наконец-то, а то я уже начал делать ставки». Соуп, отступив на шаг от шока, разинул глаза, на его лице застыла широкая, почти мальчишеская ухмылка. Даже Прайс, до этого невозмутимо куривший сигару в углу, медленно выдохнул дым и покачал головой — но в его глазах, кажется, мелькнуло что-то похожее на одобрение. Или облегчение. Именно этот свист и вывел их из транса. Они разорвали поцелуй одновременно, отшатнувшись друг от друга, будто их ударило током. Гоуст тяжело дышал, его грудь ходила ходуном под футболкой. Его глаза — серые, расширенные, с тёмными провалами зрачков — метались по её лицу, и в них читалась полная, абсолютная растерянность. Такой растерянности София не видела в нём никогда. Даже в том переулке, после первого поцелуя, он пришёл в себя быстрее. Сейчас он смотрел на неё, на её распухшие губы, на горящие щёки, на сбившееся дыхание — и, кажется, не мог поверить в то, что произошло. И в то, что она ответила. Снова. София, в свою очередь, чувствовала, как по её лицу разливается волна стыда, гордости и дикой, запретной эйфории. Её пальцы всё ещё помнили жёсткость его волос. Её губы всё ещё горели. Она смотрела на него и понимала, что только что переступила черту, за которой нет возврата. Не сказав ни слова, Гоуст развернулся и почти бегом вышел из столовой. Его шаги — тяжёлые, быстрые, неестественные для него — застучали по коридору и затихли где-то в глубине базы. Наступила оглушительная тишина. А потом она взорвалась криками и вопросами. — София! Ты... он... это... — Стефан, первым пришедший в себя, тут же схватил её за руку, тряся, как будто проверял, настоящая ли она. — Ты только что поцеловала Гоуста! На глазах у всех! Он тебя поцеловал! Ты ответила! Я... у меня сердечный приступ! — У него уже был сердечный приступ, — лениво заметил Газ, складывая руки на груди. — Примерно полгода назад. Когда понял, что они смотрят друг на друга как кошки на сметану. — Заткнись, Кайл, — выдохнула София, но в голосе не было злости. Соуп, ухмыляясь, подошёл и хлопнул её по плечу. — Чапман, ты только что сделала то, на что ни один из нас не решался года три. Я снимаю шляпу. Если бы она у меня была. — У тебя есть берет, — сказал Газ. — Берет не снимают. — Тогда сними штаны. — Отстань. Прайс, наконец, поднялся из своего кресла, потушил сигару и медленно подошёл к ней. Его взгляд был тяжёлым, изучающим — но не злым. Скорее, отеческим. — Чапман, — сказал он, и его голос звучал ровно, без привычной командирской стали. — Ты в порядке? София посмотрела на него. Потом на дверь, за которой скрылся Гоуст. Потом снова на Прайса. — Не знаю, сэр, — честно ответила она. — Но... кажется, да. Прайс кивнул. Один раз. Коротко. — Он придёт в себя, — сказал он. — Саймону нужно время, чтобы переварить то, что он не может контролировать. А вы... — он сделал паузу, — вы для него — то, что он не может контролировать. Он развернулся и отошёл, оставляя её наедине с мыслями. София прикоснулась пальцами к своим губам, всё ещё чувствуя на них вкус его гневного отчаяния и своего собственного ответа. Он совершил ошибку. Но на этот раз она совершила её вместе с ним. И виновником был не просто алкоголь, а та самая, давно назревавшая между ними искра, которую их пьяный, опасный разговор — полуслова, полунамёки, подколки про пощёчины и случайные поцелуи — наконец превратил в пламя. Она посмотрела в сторону двери, где только что исчез Гоуст, и улыбнулась — растерянно, счастливо, испуганно. — С Новым годом, капитан, — прошептала она в пустоту. И где-то там, в тёмном коридоре, прислонившись спиной к холодной стене и сжимая в кармане маленький тряпичный мешочек с деревянной птичкой, Гоуст закрыл глаза и ответил ей одними губами: — С Новым годом, София.