Дочь Макарова

Утро после случившегося было… другим. Не тягучим, а наэлектризованным. Воздух в столовой вибрировал от невысказанного вопроса, который витал над головами всех присутствующих. Даже Газ, обычно невозмутимый, украдкой поглядывал на дверь. Первым подал голос Прайс. Он вошёл с привычно неспешным видом, уселся за стол и, встретившись взглядом с Софией, поморгал. Уголки его губ дрогнули в ответ — это было не обвинение, а молчаливое понимание. Затем вошёл он. Гоуст. Безупречный, как всегда. Но в том, как он избегал смотреть прямо на кого-либо, в лёгкой скованности движений, угадывалась непривычная неуверенность. Он направился к кофеварке, и София заметила, как напряглась его спина, когда он почувствовал на себе взгляд. Именно в этот момент Прайс, до этого молча наблюдавший из-за газеты, опустил её и произнёс своим низким, разборчивым голосом, нарушая тишину: — Ну что, капитан. Похоже, вчерашние… тактические учения… прошли успешно. — Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Хотя и с некоторыми отклонениями от протокола. Гоуст замер с кружкой в руке. Его плечи напряглись ещё сильнее. Все затаили дыхание, ожидая взрыва, оправданий, чего угодно. Но Прайс лишь усмехнулся, и в его глазах мелькнула редкая искорка понимания. — Расслабься, Гоуст. Даже у призраков бывают выходные. — Он снова поднял газету, явно давая понять, что разговор окончен. Облегчение, волной прокатившееся по комнате, было почти осязаемым. Напряжение спало, сменившись сдержанным оживлением. И тогда Гоуст повернулся. Медленно. Его взгляд наконец нашёл Софию. И в нём не было ни гнева, ни сожаления, ни ледяной стены. Была лишь оголённая, неприкрытая неловкость. И вопрос. Он не сказал ни слова. Просто взял свою кружку и прошёл к своему привычному месту у окна. Но на этот раз он не отвернулся к стеклу. Он сидел, смотрел перед собой и… пил кофе. И этого было достаточно. Стефан тихо тронул Софию за локоть. — Ну? — прошептал он. — И что теперь? София не ответила. Она смотрела на профиль Гоуста, освещённый утренним солнцем. Он не извинился. Не пытался ничего объяснить. Но он и не скрылся. Он остался. И в его молчаливом, неловком присутствии она прочитала больше, чем в любых словах. Он не отрекался от того, что произошло. Он просто не знал, что с этим делать. И это было честно. Весь день они двигались по базе, как две планеты, чьи орбиты внезапно пересеклись. В коридоре он пропустил её вперёд, и на секунду его ладонь замерла в сантиметре от её поясницы — не касаясь, но прожигая ткань формы. В оружейной она протянула ему магазин, и их пальцы встретились на холодном металле: он не убрал руку, и она не отодвинулась. Три удара сердца. Потом он коротко кивнул и вышел. К вечеру напряжение стало невыносимым. Не физическим — душевным. Каждый из них ждал, что другой сделает шаг. И оба боялись спугнуть то хрупкое, что начало прорастать между ними сквозь трещины в броне. Разговор не заставил себя долго ждать. На следующий день, после того, как София отнесла свой отчёт, Гоуст сразу же сказал, что ожидает её сегодня в его кабинете в девять часов.

***

Воздух в кабинете был густым и тяжёлым, наполненным запахом старого дерева, кожи и остывшего металла. София стояла, прижавшись спиной к краю массивного дубового стола, чувствуя, как прохлада полированной древесины проникает сквозь тонкую ткань её брюк. Руки её сжимали край столешницы так, что костяшки пальцев побелели. Она видела, как он вошёл — не призраком, а живым мужчиной, чьё присутствие заполнило комнату до краёв. Саймон «Гоуст» Райли. Его имя пронеслось в её сознании, как запретная молитва. Он снял балаклаву, и его лицо, освещённое косым светом, казалось высеченным из мрамора — жёсткие линии, тени под скулами, и этот шрам, что сводил её с ума с первого взгляда. Он медленно приближался, и с каждым его шагом сердце её билось всё чаще, отдаваясь глухим стуком в ушах. Он остановился так близко, что она чувствовала тепло его тела, вдыхала его запах — смесь пота, оружия и чего-то неуловимого, чисто мужского, что заставляло её кровь бежать быстрее. Его глаза, тёмные и пронзительные, изучали её с такой интенсивностью, что ей стало жарко. — Ты не спала прошлой ночью, — сказал он не вопросом, а утверждением. — И ты тоже, — ответила она так же тихо. Он кивнул. Это было их объяснение. Бессонница, одинаково тяжёлая для двоих. Понимание того, что ни один из них не может просто стереть произошедшее и вернуться в строй как ни в чём не бывало. Потому что между ними больше не было «как ни в чём не бывало». — Скажи «нет», — его голос был низким, хриплым, почти шёпотом, но каждое слово прозвучало с невероятной силой. — Скажи это сейчас, или я не ручаюсь за себя. Ты не будешь счастлива от этого союза. Через неделю, через месяц, может через год пуля настигнет своей цели. Окончательно и бесповоротно. Она ничего не сказала. Вместо этого её руки сами потянулись к нему, пальцы вцепились в его чёрную футболку, притягивая его ближе. — Не ты один под прицелом, Саймон, — тихо ответила она, и в её голосе не было вызова. Было принятие. Такое же полное, как его предупреждение. И тогда он сломался. Не в ту секунду, когда она сказала эти слова. А в ту, когда понял, что она действительно остаётся. Не из упрямства. Не из жалости. А потому что выбрала. Так же, как выбрал он, когда не ушёл утром из столовой, а сел у окна с кружкой кофе и позволил всем видеть свою неловкость. Она потянула его на себя, и он поддался — невесомо, как будто именно этого ждал всё последние сутки, затаив дыхание. Их губы встретились, и это не было похоже на первый и второй поцелуй, торопливый и жадный, сломленный месяцами молчания. Нет. Этот был другим. Сначала — просто касание. Сухое, почти невинное. Пробное. Как будто он проверял, не исчезнет ли она, если он нажмёт чуть сильнее. Она не исчезла. Тогда он вцепился в неё по-настоящему. Его рука взметнулась к её затылку, пальцы запутались в волосах, сжались в кулак у самого корня, оттягивая голову назад. Это должно было быть больно, но София лишь выгнулась навстречу, позволяя ему углубить поцелуй. Он ворвался в её рот без спроса — жёстко, голодно, так, будто хотел выпить её целиком. Его язык скользнул по её нёбу, по внутренней стороне губ, смешивая их дыхание в одно мокрое, горячее месиво. Она застонала ему в рот — низко, гортанно, и этот звук, казалось, ударил его под дых. Он прижал её к столу ещё сильнее, вжимая бёдрами в деревянную кромку, так что она почувствовала каждую твёрдую линию его тела через тонкую ткань брюк. Она не отстранялась. Наоборот, её руки скользнули под его футболку, пальцы вцепились в горячую, влажную от пота кожу на пояснице, царапая, сжимая, притягивая ближе. Он был везде — запах металла и кофе, горечь табака на губах, терпкая солёность его кожи, которую она ловила языком, когда он на секунду отрывался, чтобы перевести дыхание. Но эти секунды были слишком долгими. Она сама потянулась за ним, поймала его нижнюю губу зубами, прикусила — не нежно, а почти до крови, и он выдохнул сквозь зубы что-то нечленораздельное, похожее на ругательство. А потом ответил тем же: впился в её губу, потянул, заставил её рот приоткрыться шире, и снова нырнул внутрь, теперь уже медленнее, но глубже, почти неприлично, так, что его язык двигался внутри неё так же уверенно, как если бы они уже делали нечто гораздо более интимное. Её голова стукнулась о край шкафа за спиной — она даже не заметила, что они сместились. Он поймал её лицо ладонями, грубо сжал щёки, заставляя смотреть в глаза. Его зрачки расширились, губы припухли и блестели от их общей слюны. Он смотрел на неё так, будто собирался поглотить. — Ещё, — выдохнула она, и это прозвучало не как просьба. Как приказ. Он усмехнулся — сухо, одними уголками губ — и наклонился к её шее, делая короткие шаги обратно к столу и с почти пугающей легкостью усаживая ее на гладкую поверхность. Первый поцелуй был обжигающим. Язык провёл по пульсирующей жилке от ключицы до мочки уха, оставляя влажную дорожку, которая тут же заледенела от воздуха. Она вцепилась ему в плечи, ногти впились в ткань футболки. Он лизнул ямку под ухом, прикусил кожу, и она выгнулась дугой, сдавленно простонав. — Тише, — прорычал он ей прямо в ухо, и его голос был таким низким, таким хриплым, что она почувствовала вибрацию где-то внизу живота. — Или ты хочешь, чтобы вся база слышала? Она не ответила. Вместо этого она запустила руку ему в волосы и с силой потянула назад, заставляя поднять лицо. Теперь она смотрела на него сверху вниз — на его раскрасневшееся лицо, на припухшие губы, на тёмную влагу в уголках рта. — Я хочу, чтобы ты заткнулся и целовал меня дальше, — сказала она спокойно, почти холодно, но внутри неё всё горело. Он подчинился. Но на этот раз медленнее. Намного медленнее. Он целовал её так, будто раздевал губами. Сначала — уголок рта, легонько, почти невесомо. Потом — скулу. Потом — веко, закрытое, трепещущее. Она чувствовала, как её ресницы щекочут его губы, и это было до странного интимно. А потом он снова вернулся к её рту, и этот поцелуй был уже не жадным. Он был грязным. Его язык двигался медленно, с нарочитой ленцой, обводя каждый миллиметр её губ, собирая их вкус — кофе, который она пила два часа назад, лёгкую горечь помады, что-то сладкое, только её. Он сосал её нижнюю губу, втягивая в рот, посасывая, пока она не застонала громче, а потом вдруг отстранился и посмотрел на неё с полуприкрытыми веками. — Ты даже не представляешь, как давно я хотел это сделать, — прошептал он, и в его голосе не было нежности. Была одержимость. — Тогда делай, — ответила она, и её пальцы сами потянулись к подолу его футболки. — Хватит слов. Он перехватил её руки, прижал к столу над головой, сцепив их запястья одной своей ладонью — легко, но так, что она не могла пошевелиться. Другой рукой он провёл по её шее, спустился к ключицам, обвёл край выреза футболки, не ныряя внутрь. Просто дразня. Просто заставляя её ждать. И тогда он наклонился и поцеловал её в третий раз. Это было похоже на то, как если бы он пытался запомнить её наизусть. Каждый сантиметр её губ. Каждый звук, который она издавала. Каждую дрожь, когда он кусал её слишком сильно, а потом зализывал ранку языком. Его дыхание сбилось, стало таким же рваным, как её. Их слюна смешалась, потекла по подбородку, и ей было всё равно. Он вытер её большим пальцем — грубо, небрежно — и тут же сунул этот палец себе в рот, облизал, глядя ей прямо в глаза. — Солёная, — сказал он, как будто пробовал что-то редкое. — Сладкая. Моя. Она дёрнулась в его хватке, но он не отпустил. Он целовал её снова и снова, меняя ритм, меняя глубину, иногда отстраняясь на долю дюйма, чтобы посмотреть, как она тянется за ним, как её губы ищут его вслепую, как она стонет от каждой секунды пустоты. — Не останавливайся, — выдохнула она, и это была уже не команда. Мольба. Грязная, отчаянная мольба. Он не остановился. Он сжал её бедро, приподнял, заставляя обхватить его ногами, и она почувствовала его — твёрдого, горячего, прижавшегося к ней через ткань. Он двинул бёдрами один раз, медленно, и она вцепилась ему в спину, вжимаясь в ответ. Их губы снова встретились — мокрые, опухшие, жадные. Никто из них не говорил о любви. Вместо этого он прикусил её нижнюю губу до металлического привкуса крови, и она застонала ему в рот так громко, что где-то в коридоре, наверное, услышали. Она посмотрела ему в глаза — и не увидела там ни тени сомнения. Только то же самое, что чувствовала сама: долгое, выстраданное «да». Которое не нужно произносить вслух, потому что оно звучало в каждом движении, в каждой дрожи, в том, как он медленно опустил её на ковёр, не отпуская её губ ни на секунду. Его ладонь легла на её поясницу, приподнимая, помогая опуститься на ворс. Ковёр оказался жёстким, колючим, но она не чувствовала ничего, кроме его рук, его дыхания, его рта, который всё ещё был на ней. — Лежи, — его приказ прозвучал тихо, но с железной непреклонностью. Он заставил ее раздвинуть ноги, и его взгляд, тяжелый и оценивающий, заставил ее почувствовать невероятную уязвимость. Она ожидала новой грубости, нового вторжения. Но вместо этого он опустился на колени между ее бедер. Стянув с ладоней тактические перчатки, он закинул их на стол, а затем, с удивительной легкостью, подцепив резинку спортивных штанов, избавил ее от них и нижнего белья.  — Эм, Саймон… — неуверенно начала она.  — Ты хочешь прекратить? — выгнув бровь, перебил мужчина.  — Нет, но… — скрещивая покрывшиеся мурашками колени, София чуть двинулась.  — Тогда меня не интересует.  Его большие, шершавые руки мягко легли на внутреннюю поверхность ее бедер, раздвигая их еще шире. Его дыхание, горячее и ровное, коснулось ее самой сокровенной, обнаженной и трепетной плоти. Она вздрогнула, когда его палец, нежно и медленно, провел по всей длине ее влажной щели, от напряженного бутона клитора до самого низа. — Такая мокрая, — прошептал он, и в его голосе прозвучало темное, довольное удивление. — Вся для меня. И затем он склонился к ней. Первый прикосновение его языка был подобен удару молнии. Горячий, влажный, невероятно нежный и точный. Он обвел кончик ее клитора медленным, плавным кругом, и она взвыла, ее бедра непроизвольно дернулись, но его руки, сильные как тиски, удержали их на месте. — Не двигаться, — прозвучал его приказ, его губы скользнули по ее коже. И она замерла, парализованная наслаждением. Он не просто лизал ее. Он изучал ее. Его язык был и скальпелем, и кистью художника. Он находил каждую складку, каждую чувствительную точку, о которой она и сама не знала. То он сосал ее клитор, заставляя ее стонать, то опускался ниже, к самому входу, и медленно, соблазнительно вводил внутрь кончик языка, и она чувствовала, как ее внутренности сжимаются в предвкушении. Он заставлял ее сходить с ума. Ритм его языка менялся — то быстрый и яростный, как пулеметная очередь, заставляющий ее тело содрогаться в серии мини-оргазмов, то медленный, развратный, растягивающий каждую секунду удовольствия до предела. Она металась под ним, ее пальцы впились в ковер, ее стоны становились все громче, молящими, бессвязными. — Пожалуйста... Саймон... я не могу... — Можешь, — возразил он, его голос был густым от ее вкуса. — И будешь. Кончишь у меня на лице. Как послушная девочка.  Его слова, грубые и унизительные, стали последней каплей. Его язык снова нашел ее клитор, и на этот раз он сфокусировался на нем с безжалостной, хирургической точностью, быстро и сильно вибрируя. Ее тело вздыбилось в дуговом разряде, невыносимое, ослепляющее удовольствие вырвалось из нее оглушительным криком. Судороги били ее без остановки, она чувствовала, как ее соки текут по его подбородку, но он не останавливался, пил ее, продлевая ее оргазм до грани боли. Когда она окончательно рухнула, обессиленная, он медленно поднялся. Его подбородок и губы блестели в свете уличных фонарей. Он смотрел на нее с тем же выражением темной одержимости, что и прежде. — Теперь ты готова, — произнес он, его член, все такой же твердый и требовательный, прижался к ее бедру. — Принять меня полностью. Он вошел в нее не как любовник, а как хозяин. Медленно, неумолимо, растягивая ее влажные, горячие складки, заполняя ее. Боль от растяжения смешалась с таким всепоглощающим удовольствием, что ее крик застрял в горле. Она обвила его ногами, притягивая глубже, желая раствориться в нем. Он начал двигаться. Сначала медленно, почти нежно, позволяя ей привыкнуть к каждому сантиметру. Но скоро его движения стали быстрее, жестче. Каждый толчок заставлял стол позади скрипеть, а ее — издавать сдавленные, похожие на рыдания звуки. Его руки держали ее за бедра, контролируя каждый ее вздох, каждый стон. Он менял позы, поворачивая ее, как куклу, находя самые глубокие, самые уязвимые уголки ее тела. То прижимал ее лицом к столу, входя сзади, то сажал на себя, заставляя ее двигаться, пока ее мышцы не горели огнем. Каждая позиция открывала новые грани удовольствия, доводя ее до грани безумия. — Кончай, — приказал он, его голос был полон темной, всепоглощающей власти. — Кончай для меня. Сейчас. И она кончила. Со сдавленным криком, с судорожными объятиями его члена, с волнами удовольствия, которые смыли все — стыд, страх, мысли. Она рухнула на него, дрожащая, мокрая, совершенно разбитая. Он не остановился. Он продолжал двигаться в ней, уже переполненной, сверхчувствительной, и кажется, это новое, почти болезненное удовольствие было даже сильнее первого. Его собственный стон, низкий и глубокий, возвестил о его кульминации. Он излился в нее, горячий и обильный, заполняя ее пульсирующими струями. Он рухнул на пол, его грудь поднималась и опускалась в такт его тяжёлому дыханию. Она лежала на нем вся в его сперме, собственных соках, и чувствовала себя более живой, чем когда-либо.

***

Тишина после была иной — не пустой, а густой, наполненной отзвуками их дыхания, стуком сердец, затихающим подобно отдаленному грому. Первым движением стал не толчок, а медленное, почти ритуальное разделение. Саймон оторвался от нее, и воздух коснулся мест, где секунду назад был жар его кожи. Он не вскакивал. Он откатился на спину рядом с ней на широком ковре, его рука все еще лежала на ее животе, тяжелая, влажная, как будто пригвожденная к ней невидимым гвоздем. Они лежали молча, глядя в потолок, утопая в зыбкой реальности «после». Запах их тел — смесь пота, секса и ее духов — висел в воздухе, как призрак только что умершего шторма. София первая повернула голову. Его глаза были закрыты, но веки подрагивали. На его лице застыла гримаса не боли и не удовольствия, а крайней, почти шокирующей концентрации, будто он пытался удержать в памяти каждую секунду. — Саймон, — ее голос прозвучал хрипло, непривычно тихо. Он не открыл глаз, но его пальцы на ее животе слегка сжались, подтверждая, что он слышит. Она медленно приподнялась на локте. Ее тело ныло приятной, глубокой болью. Синяки на бедрах, следы его пальцев на запястьях, влажность между ног — все это было картой их безумия. Она смотрела на него, на его могучее, испещренное шрамами тело, расслабленное и уязвимое как никогда. На его член, уже мягкий, лежащий на бедре, все еще блестящий от нее. Он открыл глаза. И встретил ее взгляд. В его, обычно таких нечитаемых глазах, не было ни сожаления, ни стыда. Было тяжелое, безмолвное понимание. Признание факта. Это произошло. Со мной. С тобой. Здесь. Он не сказал «прости». Не сказал «это была ошибка». Он поднял руку — ту самую, что только что держала ее в железной хватке, — и медленно, почти нерешительно, провел тыльной стороной пальцев по ее щеке. Жест был неожиданно нежным, контрастирующим с грубостью, что была минуту назад. В этом прикосновении было что-то от осознания, от удивления перед самим собой. — Болит? — его голос был низким, прокуренным до хрипоты. Она покачала головой, не в силах вымолвить слово. Нет. Да. Не так, как ты думаешь. Он отдернул руку, сел, повернувшись к ней спиной. Его спина, мускулистая и покрытая старыми шрамами, была новой картиной — с царапинами от ее ногтей. Он провел рукой по лицу, тяжело вздохнул. — Черт, — выдохнул он. И это было не проклятие, а констатация. Как если бы он смотрел на последствия мощного взрыва.    — Не так как ты думаешь, — наконец смогла ответить она, — Но…  — Но? — он резко повернулся к ней, глаза забегали по ее лицу, выискивая хоть намек на сожаление, страх, упрек. — Но, прямо сейчас тебе следует одеться и сходить к доку, — усмехнулась София, и в ее глазах заплясали озорные искорки, — потому что иначе маленькие Райли забегают по этому кабинету через пару-тройку месяцев. Повисла секундная пауза. Саймон замер, его мозг, привыкший просчитывать риски и последствия самых сложных операций, на мгновение завис, переваривая эту простую, бытовую, но оттого не менее шокирующую информацию. И тогда по его лицу, сведенному гримасой напряжения, медленно поползла улыбка. Сначала неуверенная, лишь легкое движение губ, а затем — настоящая, широкая, редкая и оттого невероятно ценная. Он рассмеялся. Тихим, грудным, глубоким смехом, от которого содрогнулись его плечи. — Черт возьми, — он провел рукой по лицу, сметая остатки былого напряжения. — Ты всегда знаешь, как добить противника в самое незащищенное место. — Это моя работа, капитан, — она парировала с притворной серьезностью.  Он покачал головой, все еще улыбаясь, и встал. Его движения снова обрели привычную уверенность, но теперь в них не было и тени той отстраненности, что была раньше. — Не беспокойся, — он наклонился, поднимая с пола свою футболку. — Я принял... меры предосторожности. Не настолько я безрассуден. — О, — это было все, что она смогла выжать из себя, чувствуя, как по ее щекам разливается горячая волна. Мысль о том, что он думал об этом, готовился к возможности, была даже интимнее, чем сам секс. Он протянул ей ее футболку, его пальцы на секунду задержались на ее ладони. — Но спасибо за заботу о... тишине моего кабинета, — его голос снова стал низким и намеренно серьезным, но глаза все еще смеялись. Он помог ей одеться — не как беспомощной, а как равной, чьи пальцы все еще слегка дрожали. И в этой простой, молчаливой помощи, в этой нелепой шутке среди хаоса, они нашли нечто более прочное, чем страсть. Они нашли понимание.