Дочь Макарова

Почти несколько дней подряд София и Стефан копали под Виктора. Тот и вправду был очень аккуратен. Его цифровая крепость казалась неприступной: многоуровневое шифрование, ложные сервера-приманки, системы, мгновенно регистрирующие любую подозрительную активность. — Чёрт, да он параноик, — Стефан с силой провёл рукой по лицу, откидываясь на спинку стула. — Мы проверили всё. Его благотворительные фонды, счета его дочери в Швейцарии, даже логи его умного чайника. Ничего. — Не может быть, чтобы не было ничего, — упрямо твердила София, её глаза горели от сосредоточенности. Она пролистывала строки за строками кода, схемы денежных потоков. — Всегда есть слабое место. Всегда. И она нашла его. Совершенно незаметный перевод. Крошечная сумма, меньше ста евро, ушедшая со счёта одной из его клиник на счёт ничем не примечательной IT-компании. Компании, которая официально занималась поддержкой сайтов для небольших кафе. Такие переводы делались десятками каждый день. Идеальная маскировка. — Стеф, глянь, — её голос дрожал от возбуждения. — Это оно. Это дверь. Они вскрыли систему компании за полчаса. Защита была смехотворной по сравнению с тем, что окружало Штрауса. И вот они были внутри. В святая святых. На сервере, где хранились не сайты кафе, а совсем другие данные. Полные списки поставок, зашифрованные протоколы переговоров с людьми Марко, схемы отмывания денег через медицинские фонды. — Боже правый... — прошептал Стефан, глядя на открывшуюся перед ними картину. — Мы его поймали. — Тише, — резко оборвала его София, её пальцы уже летали по клавиатуре, скачивая и шифруя самые важные файлы. — Мы ещё не вышли из системы. Один неверный шаг... Она работала на чистом адреналине — том же, что гнал кровь быстрее в его кабинете, теперь помогал ей концентрироваться. Каждая клетка её тела была напряжена, каждый нерв звенел. Они были в логове зверя, и малейший шорох мог их выдать. Они закончили далеко за полночь. На часах стрелки показывали почти час ночи. Стефана, который к концу работы уже клевал носом над клавиатурой, София настоятельно отправила спать ещё пару часов назад. Тишина в кабинете была звенящей, нарушаемой лишь ровным гулом серверов и щелчком мыши. Оставалось лишь распечатать итоговый отчёт и отнести его Гоусту. Она потянулась, чувствуя, как затекшие мышцы спины и плеч ноют от усталости. Её пальцы потянулись к команде «Печать», когда раздался тихий, но отчётливый щелчок поворачивающейся дверной ручки. В дверном проёме, залитый светом из коридора, стоял он. Гоуст. На нём не было тактической экипировки, только простые чёрные штаны и тёмная футболка, обтягивающая рельеф мышц. Его лицо было скрыто балаклавой, но София уже научилась читать его настроение по положению плеч, по тому, как он держит голову, по той едва уловимой напряжённости, которая сейчас отсутствовала. — Капитан? — немного нахмурившись, она оторвала взгляд от мониторов, на секунду зажмурившись от сухости в глазах. — Отчёт? — просто спросил он, закрывая за собой дверь. И либо София и впрямь устала, либо она отчётливо услышала, как щёлкнул замок. Сердце пропустило удар. Воздух в кабинете мгновенно изменился, стал густым и тяжёлым, как перед грозой. Запах старого дерева и остывшего металла смешался с чем-то ещё — его запахом, который она теперь узнавала вслепую. — Отчёт готов, капитан. Я как раз собиралась распечатать, — она кивнула на монитор, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. Он медленно подошёл к столу. Каждое его движение было плавным, почти хищным — не призрачным, а пугающе живым. София почувствовала, как её ладонь, лежащая на мышке, накрылась его рукой. Его пальцы были горячими и шершавыми, с мозолями от оружия, и от этого простого прикосновения у неё перехватило дыхание. — Отличная работа, Чапман, — произнёс он ей почти в ухо, и его голос был низким, вязким, как расплавленный мёд. — Ты проделала блестящую работу. Я ожидал результата, но не настолько быстро. Его свободная рука легла на её плечо, пальцы впились в напряжённую мышцу, массируя, разминая, снимая усталость. София невольно выдохнула, откидывая голову назад, и он тут же воспользовался этим — его губы коснулись её виска через ткань балаклавы. Странное, почти сюрреалистическое ощущение — ткань, разделяющая их, и тепло, которое просачивалось сквозь неё. — Но отчёт может подождать, — он нажал комбинацию клавиш, сохраняя файл, а затем закрыл все окна. Монитор погас, отразив их смутные силуэты в тёмном стекле. — Сейчас есть кое-что поважнее. Он выпрямился, но его руки снова оказались на подлокотниках её кресла, зажимая её в ловушке. София оказалась запертой между его телом и столом, и это чувство — быть пойманной — ударило в голову быстрее любого алкоголя. — Встань. Это был не вопрос. Это был мягкий, но не допускающий возражений приказ. София медленно поднялась, чувствуя, как дрожат колени. Она обернулась к нему, оказавшись между своим креслом и его телом. Он стоял так близко, что она чувствовала жар, исходящий от его кожи, слышала его дыхание — ровное, спокойное, но с лёгкой хрипотцой. Он смотрел на неё в полумраке. Балаклава скрывала его лицо, но его глаза — эти тёмные, пронзительные глаза — горели тем самым огнём, что она видела в ту ночь. Тёмным, всепоглощающим и полным абсолютной уверенности. Только теперь в нём не было ни капли сомнения. Только собственность. Только «ты моя». — Ты проделала блестящую работу, — повторил он, проведя пальцами по её ключице, едва касаясь, заставляя её кожу покрываться мурашками. — А я пришёл, чтобы наградить. — Мне кажется, это нарушение субординации, капитан, — тихо ответила София, поднимая взгляд на него. В её голосе не было страха. Был вызов. Тот самый, который она знала — он обожал. Его глаза дрогнули в едва заметной усмешке. Он сделал шаг вперёд, сокращая и без того интимное расстояние между ними. Не спеша снял балаклаву — медленно, почти демонстративно, позволив ей наблюдать за тем, как открывается его лицо: сначала подбородок, затем губы, затем шрам, затем эти глаза, которые теперь смотрели на неё без всякой защиты. Он положил балаклаву на стол. — В моём подразделении я устанавливаю правила, — его обнажённое лицо в полумраке казалось одновременно знакомым и невероятно новым. Он провёл пальцем по её ключице, и она почувствовала, как по телу пробежала дрожь — от этого прикосновения, от его дыхания, от того, как низко он наклонился. — И сегодня правило гласит... — его рука скользнула ей на талию, притягивая ближе, так что она почувствовала его бёдра через ткань брюк, — ...что за выдающиеся результаты полагается особое поощрение. Его губы коснулись её шеи — не поцелуй, а просто касание, обещание, и она невольно выгнулась, впиваясь пальцами в его футболку. — А если я откажусь? — прошептала она, хотя её тело кричало об обратном, хотя её пальцы уже сжимали ткань его футболки, не желая отпускать. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. Его взгляд был тяжёлым, изучающим, и в глубине его горел тот самый огонь. — Тогда это будет считаться нарушением приказа, — он приподнял её, усаживая на край стола. Бумаги мягко зашуршали под ними, какие-то папки упали на пол, но ни один из них не обратил на это внимания. — А за это у меня предусмотрено... дисциплинарное взыскание. Она не отвела взгляд. Вместо этого она медленно, с вызовом, провела языком по губам, наблюдая, как его глаза следят за движением. — Нарушать субординацию — это так банально, капитан, — сказала она, и её голос был низким, почти мурлыкающим. — А вот посмотреть, как вы приводите в исполнение дисциплинарное взыскание... Это должно быть куда интереснее. Он медленно выпрямился во весь свой внушительный рост. Его глаза сузились, но в их глубине зажёгся новый огонь — не просто желание, а азарт. Охотничий азарт. Она только что подписала себе приговор, и они оба это знали. — Хорошо, — его голос стал тише, но приобрёл опасные металлические нотки. Он прошёлся вокруг неё, как хищник вокруг добычи, и она почувствовала, как её кожа покрывается мурашками от одного только звука его шагов. — По правилам, за неподчинение прямому приказу полагается... изоляция. До выяснения обстоятельств. — О, — она притворно надула губы, хотя сердце бешено колотилось, хотя каждый нерв звенел от предвкушения. — И где же моя камера, капитан? — Прямо здесь, — он остановился перед ней, его руки снова легли на стол по обе стороны от неё, но на этот раз это было не предложение. Это была клетка. Он сам был её клеткой. — Я сам буду твоим стражем, Чапман. И твоим следователем. Его пальцы обхватили её запястья — не больно, но неоспоримо, прижимая их к столешнице по обе стороны от её бёдер. Она дёрнулась — чисто для виду, чтобы почувствовать, насколько крепка его хватка. Она была железной. — Буду задавать вопросы, — его губы коснулись её шеи, заставляя её содрогнуться и запрокинуть голову, открывая ему горло. — А ты будешь отвечать. За каждый неправильный ответ — санкции. Он говорил это спокойно, почти буднично, и от этого контраста — его ледяного тона и огня, который он разжигал в её теле — у неё кружилась голова. — А за правильные? — выдохнула она, чувствуя, как его язык проводит по её пульсирующей жилке. — За правильные... — он прикусил кожу там, где шея переходит в плечо, достаточно сильно, чтобы оставить след, но не прокусить, — ...поощрение. Она закинула голову назад, позволяя ему это, пьянея от этой новой, опасной игры. Она выбрала наказание, и он намерен был вынести ей настоящий приговор. И самое страшное было в том, что она сгорала от нетерпения узнать, каким он будет. Его губы скользнули ниже, оставляя горячий влажный след на её ключице, а его пальцы, расстегнуть пряжку её ремня. Металл звонко щёлкнул в тишине кабинета. — Первый вопрос, — его голос был густым и влажным у её уха, пока его колено раздвигало её бёдра, а пальцы, наконец отпустив одно запястье, задирали ей футболку. — Почему ты действительно выбрала наказание? Не говори мне, что ради интереса. Я знаю тебя лучше. — Потому что... — она задыхалась, когда его ладонь легла на её обнажённый живот, скользнула выше, к рёбрам, сжала, — ...где ещё я могу попытаться перечить тебе? В его глазах вспыхнула опасная искра. Он развернул её, прижимая животом к столу, и она почувствовала холод дерева через тонкую ткань футболки. Его пальцы впились в её талию, удерживая на месте. — Нигде, — он прошептал ей прямо в ухо, и его голос был низким, вибрирующим. — И даже здесь... Он стянул с неё штаны вместе с бельём — одним движением, грубо, нетерпеливо. Холодный воздух коснулся её ягодиц, влажных от возбуждения, и она вздрогнула, уткнувшись лицом в сложенные на столе руки. Его грубые пальцы впились в её бёдра, раздвигая их шире, оставляя красные отметины. — ...ты не сможешь, — он закончил, и она почувствовала, как два его пальца вошли в неё — без предупреждения, глубоко, но… аккуратно. София застонала, прикусив губу, чтобы не издать звук громче. Её тело выгнулось дугой, прижимаясь к нему, к его пальцам, к его руке. Он двигался внутри с методичной, безжалостной точностью — то медленно и глубоко, растягивая каждый сантиметр, то взрывными короткими толчками, от которых её колени подгибались. — Сопротивляешься? — его голос был спокойным, почти скучающим, но его пальцы двигались всё быстрее. Он добавил третий палец, заставляя её застонать громче. — Напрасно. Ты сама выбрала это. Сама захотела быть наказанной. Она пыталась сомкнуть ноги, но его свободная рука железной хваткой удерживала её бедро, не позволяя даже пошевелиться. Он изучал каждую её реакцию — как закатываются глаза, как сбивается дыхание, как всё её тело напрягается до предела, как она беззвучно открывает рот, когда он находит нужную точку. Он доводил её до края снова и снова. Каждый раз, когда её дыхание начинало сбиваться в предоргазменном ритме, когда мышцы вокруг его пальцев начинали пульсировать, он замедлялся. Останавливался. Отступал ровно настолько, чтобы лишить её разрядки, но не отпустить совсем. — Пожалуйста... — она не узнала свой собственный голос — хриплый, разбитый, почти плачущий. — Ещё нет, — он прошептал, его пальцы замерли глубоко внутри, чувствуя её пульсацию, её отчаянные попытки сжаться вокруг него. — Ты получишь разрешение только когда я решу. Когда пойму, что ты действительно... наказана. Он медленно вынул пальцы — так медленно, что она почувствовала каждую складку, каждый миллиметр, и это было почти хуже, чем когда они были внутри. Она всхлипнула от пустоты. — Второй вопрос, — его голос был ровным, но она слышала в нём хрипотцу — он тоже заводился от этого. Его губы обжигали кожу её поясницы, спускаясь ниже, к ягодицам. — Чья ты? — Твоя, — выдохнула она, не задумываясь. — Недостаточно, — его пальцы снова скользнули внутрь. Он двигал ими медленно, мучительно, вынимая почти полностью и снова погружая. — Скажи так, чтобы я поверил. Я хочу услышать не просто слова. Я хочу услышать, что ты это чувствуешь. — Я твоя, — повторила она, и её голос дрожал. — Только твоя. Ничья больше. Он замер. Его пальцы замерли глубоко внутри, и она почувствовала, как он напрягся за её спиной. — Ещё, — приказал он, и его голос был низким, почти угрожающим. — Твоя, капитан, — она выгнулась, пытаясь насадиться на его пальцы глубже, но он отдёрнул руку, оставив её пустой и дрожащей. — Пожалуйста... — Не так быстро, — он развернул её к себе лицом, и она увидела его глаза — тёмные, расширенные, с горячечным блеском. — Сначала ты ответишь на третий вопрос. Он наклонился так близко, что их губы почти соприкоснулись. Его дыхание обжигало её лицо. — Чего ты хочешь сейчас? — спросил он. — Скажи мне. Чётко. Без намёков. Она посмотрела ему в глаза. Её грудь тяжело вздымалась, слюна потекла по подбородку — она даже не заметила, когда открыла рот. — Чтобы ты трахнул меня, — сказала она, и её голос был хриплым, но твёрдым. — Сейчас. Здесь. Чтобы я вспоминала завтра, работая здесь. Он смотрел на неё долгую секунду. Затем его губы растянулись в медленной, тёмной усмешке. — Хороший ответ, — наконец произнёс он и отстранился. — Тогда на колени. Его приказ прозвучал тихо, но с железной неоспоримостью. Он отошёл на шаг, освобождая пространство перед собой. Его взгляд, тяжёлый и требовательный, не отпускал её ни на секунду. София медленно соскользнула со стола. Её ноги дрожали так, что она едва устояла. Она опустилась на колени на холодный пол кабинета, чувствуя, как твёрдый ворс ковра впивается в кожу. Её руки беспомощно лежали на бёдрах, грудь тяжело вздымалась, волосы растрепались, и она знала, что выглядит сейчас именно так, как он хотел — разбитой, покорной, его. Он стоял перед ней, его мощная фигура заслоняла свет. Медленно, не сводя с неё глаз, он расстегнул ширинку. Звук молнии прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. Он не сказал ни слова. Просто шагнул ближе, и она почувствовала его — горячего, твёрдого, готового. Он провёл большим пальцем по её нижней губе, раздвигая её, и она послушно открыла рот. — Язык, — коротко приказал он. Она высунула язык, и он провёл головкой по нему — медленно, дразняще, оставляя влажный след. Она почувствовала его вкус — солёный, терпкий, мужской — и застонала, не в силах сдержаться. — Шире, — скомандовал он, и её челюсти послушно разомкнулись. Когда он вошёл в её рот, она закашлялась — он был слишком большим, слишком толстым, и она не сразу нашла ритм. Но его рука в её волосах не позволила ей отстраниться. Он не толкался — он просто держал её на месте, позволяя ей привыкнуть, и его дыхание становилось всё тяжелее с каждым её движением языком. — Хорошо, — выдохнул он, и его голос сорвался на стон — низкий, сдавленный звук, который она никогда раньше от него не слышала. — Чёрт, София... Она подняла на него глаза, и этот взгляд — снизу вверх, с членом во рту, с текущей по подбородку слюной — сломал в нём что-то. Он задвигался быстрее, аккуратнее, чем раньше, его пальцы запутались в её волосах, сжимаясь и разжимаясь в такт движениям. Она работала языком, обводя, посасывая, углубляясь, когда он позволял, и он стонал — тихо, сквозь зубы, но она слышала каждую ноту. Она чувствовала, как он напряжён, как он сдерживается, чтобы не толкнуться слишком сильно, и это знание — что она заставляет его терять контроль — было пьянее любого вина. — Хватит, — выдохнул он, отстраняясь, и его член выскользнул из её рта с мокрым звуком. — Вставай. Он поднял её за плечи, развернул и прижал животом к столу. Одним движением он вошёл в неё сзади — глубоко, без предупреждения, и она вскрикнула, вцепившись ногтями в столешницу. — Тише, — прорычал он ей в ухо, начиная двигаться — жёстко, ритмично, каждый толчок заставлял её сдвигаться вперёд по столу. — Ты хочешь, чтобы вся база слышала, как их капитан трахает своего лучшего аналитика? Она закусила губу, пытаясь сдержать стоны, но каждый его толчок выбивал из неё новые звуки — сдавленные, мокрые, полные удовольствия. Он двигался ритмично, жёстко, его пальцы впивались в её бёдра, оставляя синяки, которые будут ныть ещё несколько дней. Одна его рука скользнула вперёд, сжала её грудь, большим пальцем надавила на сосок, заставляя её выгнуться ещё сильнее. — Капитан... — простонала она, чувствуя, как внутри неё всё сжимается. — Сейчас, — его голос был хриплым, сбитым. Он ускорился, его дыхание стало рваным. — Кончай для меня. Сейчас. Она кончила с стоном — громким, отчаянным, но приглушенный ладонями. Её тело содрогнулось в долгих, волнообразных спазмах, сжимая его внутри себя, и через несколько секунд он последовал за ней — с низким, рычащим стоном, уткнувшись лицом в её шею, изливаясь в неё горячими, пульсирующими толчками. Они замерли так на несколько мгновений. Тяжело дышащие, мокрые от пота, не в силах пошевелиться. Затем он медленно вышел из неё, и она почувствовала, как по внутренней стороне бедра потекла тёплая влага. Он развернул её к себе лицом. Его лицо было расслабленным, почти умиротворённым — она никогда не видела его таким. Не Гоуста. Саймона. Мужчину, который только что был в ней, который только что кончил в неё, который сейчас смотрел на неё так, будто она была единственным, что имело значение. Он провёл большим пальцем по её нижней губе, стирая слюну. — Ты даже не представляешь, как давно я хотел это сделать, — тихо сказал он. Не тем одержимым голосом, что раньше. А просто — устало, честно, почти по-человечески. — Не просто трахнуть тебя. А чтобы ты осталась. После. — Представляю, — так же тихо ответила она. — Потому что я ждала так же долго. Он не ответил. Вместо этого он наклонился и поцеловал её — медленно, почти нежно, совсем не так, как целовал до этого. В этом поцелуе не было власти. Не было игры. Не было «капитана» и «подчинённой». Был только он. И она. И понимание, что между ними только что изменилось что-то важное. Что-то, что нельзя будет отыграть назад. Он отстранился, взял с кресла свою балаклаву, но надевать не спешил. Просто держал её в руке, глядя на Софию. — Отчёт завтра в двенадцать, — сказал он мягко. — А разве не в десять? — удивлённо переспросила она, с трудом фокусируя взгляд на его лице. — Можешь в десять, — он пожал плечами, поправляя воротник футболки. — Но в двенадцать ты будешь выглядеть так, будто спала все восемь часов. А не так, будто ты работала всю ночь, а потом еще и… — Я поняла, капитан, — перебила она, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Он усмехнулся — не холодно, а почти тепло, и это была редкая, драгоценная усмешка, которую она видела всего несколько раз. Он наклонился и, прежде чем надеть балаклаву, поцеловал её в лоб. Просто. Легко. Так, как целуют не подчинённую, не любовницу, а ту, кто стала чем-то большим. Тем, для кого нет слов в его словаре. А затем он сделал то, чего она никак не ожидала. Он шагнул ближе, обхватил её за плечи и притянул к себе — не грубо, не собственнически, а бережно, почти неловко, будто не привык к таким движениям. Её щека прижалась к его груди, и она услышала, как бьётся его сердце — часто, тяжело, совсем не так, как у ледяного призрака. Он поцеловал её в макушку. Один раз. Коротко. Потом ещё через секунду — второй, чуть дольше. Его губы задержались в её волосах, и она почувствовала, как он вдохнул её запах, как его руки чуть сильнее сжали её плечи. — Пора спать, — сказал он тихо, но не отпустил. Его подбородок коснулся её макушки, и они стояли так — несколько долгих, тягучих секунд, за которые можно было прожить маленькую вечность. Потом он всё-таки разжал объятия. Медленно. Нехотя. Его ладони скользнули с её плеч по рукам вниз, пальцы переплелись с её на секунду — и отпустили. Он надел балаклаву. Чёрная ткань скрыла его лицо, и он снова стал тенью. Призраком. Гоустом. Но теперь София знала: под маской скрывается не только ледяное спокойствие и тёмная одержимость. Там живёт человек, который только что позволил ей увидеть себя настоящего. Уставшего. Тёплого. И бесконечно ей близкого. Человек, который не умеет говорить мягкие слова, но умеет держать так, что ничего больше не нужно. Она осталась сидеть на столе, всё ещё чувствуя тепло его рук на своих плечах, прикосновение его губ к макушке. Её тело ныло, бёдра горели от его хватки, и это было лучше любого признания. Воздух в кабинете больше не был густым от напряжения. Он был наполнен тишиной — той особенной, какая бывает только после настоящей бури, когда всё уже сказано, даже то, что не произнесено вслух. Она улыбнулась сама себе, медленно слезла со стола, подобрала разбросанную одежду и, прежде чем уйти, бросила последний взгляд на тёмный монитор, в котором отражалась только она — растрёпанная, опухшая от поцелуев, но счастливая. По-настоящему счастливая. Впервые за долгое время.