Дочь Макарова

Прошёл месяц. Месяц, в котором София отточила искусство быть тенью. Невидимой, неслышимой, но всегда присутствующей. Она никогда не напоминала ему о костылях напрямую. Вместо этого, стоило Гоусту отложить его, чтобы двумя руками разобрать затвор пистолета, как на ближайшем столе тут же «случайно» оказывалась прислонённой трость. Она не читала нотаций о перевязках. Это было идеально отлаженной операцией. Док, обычно погружённый в отчёты или разбор инструмента, ровно за пять минут до привычного времени Гоуста будто получал незримый сигнал. Он откладывал всё, доставал свежие бинты, антисептик и начинал поглядывать на дверь. Если Гоуст пытался саботировать визит, ссылаясь на срочную работу, его планы рушились самым парадоксальным образом. То Прайс «внезапно» отправлял его в медпункт с бумагами как раз в нужное время. То Соуп, проходя мимо, «делился» наблюдением, что док только что освободился и был бы не против провести плановый осмотр. Но самый изощрённый ход случился, когда Гоуст, решив, что сегодня он точно ускользнёт, попытался затеряться в архиве отчётов. Дверь в его кабинет тихо открылась, и на пороге возникла София. В руках у неё были те самые бинты и бутылочка антисептика. — Док просил передать, — сказала она с лёгкой, почти невинной улыбкой. — Говорит, вы, наверное, так заняты, что забыли. Поэтому он прислал всё с собой. Она аккуратно положила свёрток на край стола и вышла, не дожидаясь ответа. Гоуст смотрел на бинты, затем на закрытую дверь, и по его лицу скользнула тень уважения, смешанного с досадой. Его тень не просто следила за ним — она предвосхищала его попытки отступления и наносила упреждающие удары. На тренировках её работа была тоньше ювелирной. Она никогда не одёргивала его публично — это было бы смертельным оскорблением. Но когда он, сжав зубы, собирался пойти на силовое упражнение для ног, София вдруг обращала внимание капитана на неполадку в тренажёре ровно в тот момент, когда Гоуст к нему подходил. Или «случайно» роняла гирю с оглушительным грохотом, заставляя всех обернуться и давая ему секунду передышки, чтобы переждать приступ боли, не теряя лица. Она научилась читать его по малейшим признакам — едва заметному напряжению вокруг рта, чуть более глубокому вдоху, короткой паузе перед тем, как встать. И в эти моменты её тень становилась ближе. Стакан с водой появлялся на его пути, когда горло пересыхало от сдерживаемого напряжения. Дверь перед ним открывалась чуть раньше, чем он до неё дотрагивался. Свежая порция еды в столовой оказывалась на его столе, пока он снимал разгрузку, избавляя его от необходимости стоять в очереди. Он всё видел. Чувствовал её незримое присутствие в каждом жесте, облегчавшем его день.

***

Сто Сорок Первые начали замечать. Сначала это были лишь короткие взгляды и лёгкое удивление в глазах, когда София «случайно» оказывалась рядом в нужный момент. Но через неделю-другую случайности сложились в чёткую картину. Газ, наблюдая, как она незаметно пододвигает Гоусту стул перед долгим совещанием, мрачно хмыкнул: — Наш призрак обзавёлся личным ангелом-хранителем. Или тенью. Не пойму, что страшнее. Но шутки постепенно стихли, уступив место тихому уважению. Они видели, как Гоуст, обычно нетерпимый к любой помощи, молливо принимает эти маленькие услуги. И это говорило им больше, чем любые слова. — Она следит за ним, как за бракованной гранатой, — как-то раз заметил Прайс, с интересом наблюдая, как София «нечаянно» преграждает путь группе новобранцев, несущихся по коридору, чтобы те не задели Гоуста. — И, что удивительнее, он ей это позволяет. Команда видела в этих действиях не просто заботу подчинённого о командире. В их мире, где каждый выживал в одиночку, такая настойчивая, почти интимная опека значила нечто большее. И хотя никто не произносил этого вслух, все понимали — между их молчаливым призраком и его упрямой тенью возникла связь, которую не объяснить уставом. И когда однажды утром Газ увидел, как Гоуст сам, без напоминаний, взял костыль, прежде чем выйти из столовой, он лишь одобрительно хмыкнул. Даже самый несгибаемый солдат, похоже, научился принимать заботу. И, возможно, в этом не было ничего плохого.

***

Но месяц подходил к концу. Гоуст, уже привыкший впиваться пальцами в резиновую рукоять костыля, вошёл в кабинет дока, излучая редкое для него ожидание. Ожидание свободы. Не только от костылей, но и от собственной назойливой тени, которая месяц неотступно следовала за ним. Док, щупая плотный рубец на бедре, удовлетворённо хмыкнул. — Всё чисто, Райли. Зажило как на собаке. Можешь наконец-то отправить эту дурацкую палку в утиль и начинать нагружать ногу как следует. Свобода. Она обрушилась на него тихим гулом в ушах. Он кивнул, коротко и деловито, и развернулся к выходу, уже чувствуя, как мышцы сами по себе готовятся к первому по-настоящему свободному шагу. Но у двери он замер. Рука сама потянулась к пустому месту у его бока, где уже час не было костыля. И в этой пустоте он вдруг с болезненной ясностью осознал, что будет по-настоящему скучать не столько по опоре, сколько по тому, кто месяц подряд молча подставлял ему плечо, когда эта опора была нужнее всего. Час спустя он вызвал Софию к себе в кабинет. Она вошла, ожидая нового задания или, возможно, короткого «спасибо» в его скупом стиле. Но вместо этого он сидел за столом, отложив все дела, и его взгляд был пристальным, оценивающим. — Месяц, — начал он без предисловий, и её сердце пропустило удар. — Тридцать один день. Он медленно поднялся и сделал круг вокруг стола, его походка была уже уверенной, без намёка на хромоту. — Костыль, который всегда оказывался под рукой, — он отчеканил, глядя на неё. — Перевязки, которые я не мог пропустить, даже если бы очень захотел. Тренировки, где все «случайные» помехи всегда отводили риск от моей ноги. София застыла, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Она думала, что была незаметной. — Я… — начала она, но он перебил, остановившись прямо перед ней. — Не оправдывайся. Это была безупречная работа. Тихая, эффективная. Настойчивая. — Он сделал паузу, и в его голосе впервые зазвучало нечто, отличное от обычной сухости. — Как тень. Моя тень. — Я говорила, что буду следить, — чувствуя, как после его слов, по телу поднимается небывалая уверенность, проговорила София. — Говорила, — хмыкнул Гоуст. — На сколько вас удовлетворила моя работа, сэр? — заглядывая прямо в его глаза, спросила она, и в её взгляде читался не вызов, а тихое, уверенное любопытство. Уголок его губ дрогнул в намёке на улыбку. Он скрестил руки на груди, и его взгляд стал оценивающим, тем самым, от которого у новобранцев подкашивались ноги. — Объективно? — он отчеканил, выдерживая паузу. — Выполнение поставленной задачи — на высшем уровне. Дисциплина и скрытность — безупречны. Инициатива… — он сделал небольшую паузу, — …граничила с дерзостью. Но была эффективной. — Субъективно? — его голос стал тише, приглушённее. — Это была самая раздражающая, настойчивая и… необходимая забота, которую я когда-либо испытывал. Он выдержал паузу, давая ей прочувствовать вес этих слов. — Так что, — заключил он, и в его глазах вспыхнула редкая искра одобрения, — ваша работа удовлетворяет меня полностью. На все сто процентов. Вопросов больше нет? — Есть, сэр, — её губы дрогнули в сдержанной улыбке, едва не разрушив серьёзность момента. Она сделала небольшой шаг вперёд, сокращая и без того малое расстояние между ними. — А каков мой бонус за эффективность? Гоуст замер, и в его глазах мелькнуло нечто неуловимое — смесь удивления и нескрываемого одобрения. — Бонус? — он повторил, и в его голосе зазвучала низкая, почти интимная нота. Его пальцы мягко коснулись её талии, притягивая её ближе. — Полагаю, ты заслужила нечто большее, чем просто запись в личном деле. Его дыхание коснулось её губ, когда он наклонился чуть ближе. — Например? — прошептала она, чувствуя, как учащается её пульс. — Например, — он провёл большим пальцем по её нижней губе, — право на небольшую... неформальность. Начиная с сейчас. И прежде чем она успела что-то ответить, он приподнял низ маски и его губы коснулись её — твёрдо, но нежно, с той же самой целеустремлённостью, с которой он всегда шёл к своей цели. Это был не просто поцелуй. Это была печать одобрения, благодарность. Он оторвался так же внезапно, как и начал, но его рука осталась на её талии, твёрдо удерживая её рядом. Не сдержав разочарованного стона-полувздоха, она дёрнулась вперёд, инстинктивно пытаясь вернуть потерянный контакт. Губы Гоуста дрогнули в сдержанной улыбке — он почувствовал этот импульс, этот безмолвный протест против преждевременного окончания. — Это… аванс, — произнес он, и его голос, обычно такой ровный и безразличный, был слегка хриплым. — Основное вознаграждение будет позже. — Уверена, позже, — не отрывая взгляда от его губ, София провела языком по своим, — Я посещу дока с острым недугом: взрыв гормонов. Нужно срочно прописать… капитана. — Слышал, это крайне редкое и сложное лекарство, сегодня задержится в арсенальной, — не уступал мужчина, — Срыв после пяти лет и какой то месяц для тебя, теперь заставляет соблазнить своего капитана прямо на этом ковре, — он сделал паузу, — Снова? — Почему же сразу ковёр? — выгнула она бровь и ехидно усмехнувшись, отступила, заставляя его руки бессильно опуститься вдоль тела. Сделав пару шагов назад, она демонстративно осмотрелась, словно была здесь впервые, — Ваш стол, не смотря на его загруженность, — она провела кончиками пальцев по массивной столешнице, — Выглядит комфортным, — она прошла дальше, — Подоконник, такой пустой, — с поддельной грустью констатировала она, — И, боже мой, как я могла забыть о вашем кресле! — с притворным ужасом воскликнула она, подходя к массивному кожаному креслу. Она обвела его пальцем по спинке, словно намечая траекторию. — Такое… солидное. Просторное. Определённо выдерживает не только вес капитана, но и… некоторые дополнительные нагрузки, — сев на мягкую подушку, она растянула губы в самой соблазнительной улыбке, что могла. — Старший офицер, — его голос прозвучал низко и официально, но в нём явственно читалась тёплая, бархатистая нотка, от которой по спине побежали мурашки. — Ваша фантазия определённо заслуживает высшей оценки. Однако, вы упускаете одну крайне важную деталь, — он медленно приблизился к ней и уперев широкие ладони в подлокотники, усмехнулся, — Не ты одна была одинока месяц, — его голос прозвучал как низкий, обжигающий шёпот, от которого перехватило дыхание. — И поверь, за эти тридцать один день я придумал, как трахнуть тебя на каждом сантиметре этого кабинета. София замерла, её игривая улыбка медленно таяла, сменяясь горячим, почти ошеломлённым интересом. Она чувствовала, как нагревается кожа под его ладонями, впиваясь в подлокотники. — Каждый... сантиметр? — её собственный голос дрогнул, выдавая смесь вызова и любопытства. — Каждый, — он подтвердил, и его губы искривились в уверенной, почти хищной улыбке. — Начиная с этого ковра, который ты так легкомысленно отвергла, и заканчивая... — его взгляд скользнул к массивному сейфу в углу, — ...самыми неожиданными поверхностями. У меня было много времени, чтобы всё продумать. Детально. Он оттолкнулся от кресла, выпрямился во весь рост, и его тень снова накрыла её. — Арсенальная. Восемь часов. София. Эти слова, отчеканенные как команда на поле боя, не оставляли пространства для возражений. В них звучала не просто констатация факта, а железная воля, переплавившая месяц напряжённого ожидания в холодную сталь решения. — Черт, Саймон, — простонала она, опечаленная поражением, — Я скоро задумаюсь о тренировках, что бы самостоятельно завалить тебя. — Ты станешь дряхлой старухой к тому времени, — усмехнулся он. Поднявшись Чапман, обвела повторным взглядом весь его кабинет, пытаясь выловить хоть одну подходящую поверхность и чуть нахмурилась. — Архивные полки? — Три варианта, — кивнул он. — Стены? — Ты занималась йогой, — подтвердил он, — Около пяти-шести вариантов. — Ладно, недоступный мальчик, — она похлопала его по груди, — Арсенальная восемь.

***

Аккуратно ступая по коридорам базы, София оглядывалась по сторонам, стараясь не попасться никому на глаза. Обычному программисту-оператору в арсенальной делать уж точно нечего. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустых переходах, заставляя сердце биться чаще. Для страховки, в руке планшет, соврет что-то. Повернув за угол, она чуть не столкнулась с Газом, вышедшим из столовой. Он, жуя булку, оценивающе посмотрел на неё. — Заблудилась, оператор? — его голос прозвучал ровно, но во взгляде читалась лёгкая искра интереса. — Отчёты по расходу, — не моргнув глазом, соврала София, показывая на планшет. — Капитан приказал сверить данные до утра. Газ медленно кивнул, откусывая очередной кусок. — Удачи. Там, говорят, мыши завелись. Шумят по ночам. Она прошла мимо, чувствуя его взгляд на своей спине. Чёрт. Чёрт. Ещё пара поворотов, и вот она — массивная дверь арсенальной. Рывок — и она внутри, прислонившись к холодному металлу, пытаясь перевести дух. Беглый взгляд на стеллажи ничего не дал, среди коридоров металлических конструкций, заваленных всеми возможными оружиями, никого не было. Даже особо внимательный осмотр теней не дал никаких результатов — она была одна в этом огромном, холодном помещении. «Не может быть», — промелькнуло у неё в голове. Она двинулась вглубь, между стеллажей с аккуратно уложенными автоматами. Её шаги гулко отдавались в тишине. Взгляд скользил по полкам с гранатами, ящикам с патронами, шкафам с оптикой — везде царил идеальный, безжизненный порядок. «Может, он проверяет дальний склад?» — София почти побежала к противоположному концу арсенальной, где хранилось тяжёлое вооружение. Но и там было пусто. Только ряды противотанковых ракет и пулемётов молчаливо встречали её. Она остановилась посреди прохода, медленно поворачиваясь на месте. Лёгкая паника начала подступать к горлу. Он всегда был точен. Что, если что-то случилось? Или... или он передумал? Внезапно её взгляд упал на небольшой стол для чистки оружия в углу. На нём лежал один-единственный предмет — гильза от патрона, поставленная вертикально. Рядом с ней на пыльной поверхности была нарисована стрелка. София медленно подошла. Гильза была тёплой. Она подняла взгляд по направлению стрелки. Та указывала на массивную дверь запасного выхода, почти скрытую в тени между стеллажами. Дверь, которую она раньше не замечала. Сердце забилось чаще. Она двинулась к ней, стараясь ступать бесшумно. Рука легла на холодную металлическую ручку — дверь была не заперта. За ней оказалась узкая, слабо освещённая лестница, ведущая вниз. Глубоко под землю. Воздух стал ещё холоднее и пахнет сыростью и старой смазкой. Спустившись, она оказалась в небольшом подсобном помещении. Старые разобранные стеллажи, ящики с вышедшим из строя оборудованием. И в центре, прислонившись к столу, заваленному старыми прицелами, стоял он. — Прости за театральность, — сказал Гоуст. Его маска отсутствовала, — Но основная арсенальная сегодня стала проходным двором. А здесь... — он обвёл рукой тесное пространство, — здесь нас точно не потревожат. — Романтично, — сцепив руки за спиной, протянула София, осматриваясь. — Запах машинного масла, пыли и… сырости. Идеальная обстановка. Она сделала медленный круг, её пальцы скользнули по пыльному корпусу старого генератора. — Прямо как в том фильме, где два агента признавались друг другу в любви между ящиков с взрывчаткой. Только вот взрывчатки тут нет, — она остановилась перед ним, — а признаний, я так полагаю, тоже не предвидится? Гоуст молча наблюдал за ней, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах теплилась усмешка. — Признания — это лишние слова, которые только мешают работе, — он оттолкнулся от стола и подошёл ближе. — А у нас на повестке — практическое занятие. Его рука легла на её шею, большие пальцы провели по линии челюсти. — Тема: маскировка оперативных шумов в условиях ограниченного пространства, — прошептал он, приближая лицо к её уху. — Рекомендуется полное подавление внешних звуков. Ведь эта вентиляция, — он заставил ее задрать голову к потолку, сжав волосы на затылке, — Ведёт прямо в кабинет Прайса, — он закончил фразу, и его губы в ту же секунду прижались к её шее, поглощая любой возможный звук, который мог бы у неё вырваться. София замерла, её тело мгновенно напряглось, но не от страха — от осознания риска. Она почувствовала, как его свободная рука скользнула под её майку, ладонь лёгкая и тёплая на пояснице, прижимая её ближе. Каждое движение было беззвучным, отточенным до автоматизма. Даже её учащённое дыхание он глушил собственным — ровным, горячим, сливающимся с биением её крови в висках. — Тебе не хватает острых ощущений в жизни? — хрипло усмехнулась София, пробираясь ладонями под его одежду. Её пальцы скользнули по горячей коже его спины, ощущая под пальцами старые шрамы и напряжение мышц. — Или ты просто решил, что проверка боеготовности должна включать проверку на устойчивость к сердечному приступу? Её губы нашли его шею, но на этот раз её зубы слегка сжали кожу в немом предупреждении. Она чувствовала, как его дыхание на мгновение прервалось, и торжествовала внутри. — Может, тебе стоит добавить в устав пункт о «недопустимости служебных романов в радиусе пяти метров от вентиляции, ведущей в кабинет начальства»? — прошептала она, позволяя ладони опуститься ниже. Гоуст ответил низким рычанием, но в его глазах вспыхнул неконтролируемый огонь. Его руки крепче сомкнулись на её талии, прижимая её к столу так, что металл упруго прогнулся. — Единственный пункт, который меня сейчас интересует, — его голос был густым и срывающимся, — это как быстро я заставлю тебя забыть не только про Прайса, но и как тебя зовут. Он не стал ждать её ответа. Его рот нашёл её губы в поцелуе, который был не столько нежностью, сколько безмолвным приказом о капитуляции. Он был властным, требовательным, лишающим дыхания. София ответила ему с той же яростью, впиваясь пальцами в его волосы. Что то металлическое с глухим стуком упал на бетонный пол, но никто из них не обратил на это внимания. Его руки скользнули под её майку, и грубые ладони встретили не ткань бюстгальтера, а голую, горячую кожу её спины. Он едва заметно замер на мгновение — этот тактильный сбой в его ожиданиях вызвал короткое замыкание в выверенном алгоритме его действий. Но лишь на мгновение. Его прикосновения стали ещё более целеустремлёнными, заставляя её выгибаться, вжимаясь в него. Он оторвался от её губ, чтобы пройтись губами по линии челюсти, шее, опускаясь к ключице. Каждое прикосновение было одновременно и обещанием, и наказанием за её дерзость. — Тише, — прошипел он ей в ухо, чувствуя, как она пытается сдержать стон. — Помни, где мы. Но его собственное дыхание тоже сбивалось. Он приподнял её, усадив на край стола, и старый металл жалобно заскрипел. Его колено мягко, но настойчиво раздвинуло её бёдра. Он смотрел на неё в полумраке — её растрёпанные волосы, распахнутые глаза, губы, запёкшиеся от поцелуя. — Второе правило, — его голос был хриплым, а руки уже расправлялись с завязками её штанов, — никогда не берись за то, с чем не можешь справиться. И здесь его вновь ждал сюрприз. Отсутствие последнего барьера заставило его выдохнуть резкое, сдавленное ругательство. Это осознание ударило его, как разрывная пуля. Его пальцы, скользнувшие под ткань штанов, встретили лишь горячую, бархатистую кожу. Он замер, и в его глазах, привыкших к тотальному контролю, на мгновение мелькнуло неподдельное изумление. — Чёрт возьми, София, — вырвалось у него сдавленным, хриплым шёпотом. Она же, чувствуя, как его дыхание перехватило, позволила себе слабую, торжествующую ухмылку. Её пальцы вцепились в его плечи, когда его рука двинулась глубже, и этот непосредственный, ничем не смягчённый контакт заставил её глаза закатиться. — Я... предусмотрела... все варианты, — выдавила она, с трудом переводя дух. Он замер, и из его груди вырвался сдавленный, хриплый звук, не то ругательство, не то стон. Его тактильный мир, состоящий из кевлара, металла и чётких границ, рухнул в одно мгновение. Его пальцы, привыкшие к тактическому преодолению препятствий, теперь утонули в самой сути её. Они скользнули вглубь, встречая плотные, бархатистые складки, уже готовые принять его. Каждый нерв в его теле звенел от этого открытия. Он почувствовал, как её внутренние мышцы судорожно сжались вокруг его фаланг, и её сдавленный, задыхающийся вздох обжёг его шею. Он начал движение — не просто касание, а медленное, методичное проникновение, словно разминируя самое ценное поле в своей жизни. Каждый миллиметр продвижения его пальцев вглубь был тщательно выверен, растянут во времени, чтобы она прочувствовала всю полноту вторжения. Её тело сопротивлялось и принимало одновременно — бархатистые складки то сжимались, пытаясь вытолкнуть непрошеного гостя, то нежно обволакивали, затягивая глубже. Его большой палец, грубый и шершавый, с точностью нашёл напряжённый, пульсирующий бугорок, скрытый в её складках. Реакция была мгновенной и яростной — её тело дёрнулось, как от удара током, выгнувшись в дугу. Глухой, сдавленный стон вырвался из её горла, но он поймал его своими губами, превратив в горячий, влажный выдох, смешавшийся с его собственным дыханием. Он не ослаблял давления, продолжая свои манипуляции — лёгкие круговые движения, сменяющиеся точными, ритмичными нажатиями. Он изучал её, как сложный механизм, зная, какое прикосновение заставит её задержать дыхание, а какое — выдохнуть его в виде прерывистого, хриплого всхлипа. Её пальцы впились в его спину, ногти оставляли на коже красные полосы — немые свидетельства её борьбы между желанием закричать и необходимостью молчать. Каждый её подавленный звук, каждый судорожный вздох, каждое непроизвольное содрогание её бёдер были для него и наградой, и топливом, разжигающим его собственное желание. Он видел, как её сознание медленно тает — глаза, полные мольбы и упрёка, теряли фокус, веки тяжелели, губы размыкались в беззвучном стоне. Она была полностью в его власти. — Чувствуешь? — его голос был низким, хриплым от напряжения, губы почти не двигались, слова больше напоминали выдох, обжигающий её кожу. — Чувствуешь, как течёт? Вся мокрая... Готова была с первого взгляда, да? Она не ответила, лишь глубже впилась зубами в его плечо, пытаясь заглушить новый приступ наслаждения. Но он не позволил ей спрятаться. — Нет, ты посмотри на себя, — он сильнее раздвинул её бёдра, открывая её взгляду. — Вся горишь. И эта дрожь... Ты так и хочешь, чтобы я взял тебя грубее, да? Чтобы забыла, как тебя зовут? — Заткнись... — прошипела она, но её тело выдавало её, бессознательно подчиняясь ритму, что задавали его пальцы. — Заткнутся? — он усмехнулся, коротко и беззвучно. — А зачем? Тебе нравится мой голос. Нравится, когда я говорю тебе, какая ты у меня развратная, мокрая и готовая. Когда приказываю… Он наклонился ближе, его дыхание смешалось с её дыханием. — Приказываю расслабиться и принять меня глубже. Приказываю кончить на мои пальцы, чтобы я видел, как ты теряешь контроль из-за моего голоса. Он усилил давление большого пальца, и её тело вздрогнуло, издав новый, сдавленный звук. — Вот так. Ты вся горишь изнутри. И это всё — моё. Каждая капля, каждый твой стон. И ты получишь всё, что я тебе обещал. Каждый сантиметр. Но только когда я решу, что ты достаточно готова. — Ты думала, я не замечу, как ты смотрела на меня сегодня на вечернем брифинге? — его губы скользнули по её уху, зубы слегка сжали мочку. — Сидела вся такая правильная, а под столом ноги поджимала от напряжения. Ждала этого. С самого утра мечтала, чтобы я прижал тебя к стене и заставил забыть, как дышать. Его рука резко опустилась между её ног, сильные пальцы впились в нежную кожу бёдер, заставляя её вздохнуть. — Так чего же ты хотела, а? — он вновь усмехнулся, чувствуя, как она трется о его ногу в поисках трения. — Чтобы я трахнул тебя прямо там, перед всеми? Чтобы Прайс видел, как его звездный оператор краснеет и дрожит подо мной? Он резко развернул её, прижав грудью к холодному металлу стола. — Держись, — прорычал он ей в ухо, освобождая себя от одежды. — Покажу, что бывает с теми, кто отвлекает капитана во время совещания. Он вошёл в неё резко, до самого предела, заставив её вскрикнуть — коротко и громко. Звук тут же был поглощён рёвом вентиляции, но эхо разнеслось по подвалу. — Тише, — он одной рукой схватил её за волосы, оттягивая голову назад, а другой прижимал её таз к себе. — А то все услышат, как тебя трахают в подсобке, как самую последнюю шлюху. Он двигался резко, почти жестоко, выбивая из неё короткие, прерывистые стоны. Каждый толчок отзывался глухим стуком её тела о металл. Её грудь прижималась к холодной поверхности стеллажа, а его руки, сжимавшие её бёдра, оставляли на коже тёмные отпечатки пальцев. — Вот... так... — его голос был прерывистым, слова выдыхались синхронно с толчками. — Никаких... мыслей... только я... Он резко изменил угол, и её тело вздрогнуло от нового, более глубокого проникновения. Стон, на этот раз громче, сорвался с её губ, и он грубо прижал ладонь к её рту, заглушая звук. — Тише, — прошипел он, не сбавляя темпа, его голос гудел у неё в ухе, как раскаты грома. — Хочешь, чтобы весь штаб узнал, как офицера Чапман трахают в подсобке, как последнюю шлюху? Её ответом был лишь новый, подавленный стон, когда он вошёл особенно глубоко, и судорожное сжатие её внутренних мышц вокруг него, словно пытаясь удержать его внутри. Он чувствовал, как её ноги подкашиваются, и сильнее вдавил её в стол, поддерживая её вес. Холодная поверхность впивалась в её горячую кожу, создавая мучительный контраст. — Ничего не скроешь, — его дыхание обжигало её шею. — Все увидят, как завтра ты не сможешь сидеть на брифинге. Он одной рукой продолжал держать её, а другой опустился между их тел, находя тот самый чувствительный узел. Его пальцы, грубые и требовательные, заставили её выгнуться с новым, беззвучным криком. — Кончай, — приказал он, и в его голосе не было места неповиновению. — Сейчас же. Его пальцы, грубые и требовательные, продолжали своё безжалостное наступление на тот самый чувствительный узел, заставляя её тело выгибаться в немом крике. Волны нарастающего удовольствия смывали последние остатки её самоконтроля, и она почувствовала, как её внутренности судорожно сжали его, вырывая у него глухой стон. Остановившись, он склонился к ней, упирая сжатые кулаки по обе стороны от неё. Его грудь тяжело вздымалась, капли пота падали ей на кожу. — Молодец, — хрипло, неожиданно мягко сказал он, проводя окровавленной губой по её виску. — Какая хорошая девочка... Так хорошо приняла и выдержала меня. Он выпрямился, и в его глазах, ещё секунду назад наполненных нежностью, вновь вспыхнул знакомый ей опасный огонь. Его руки грубо перевернули её, прижимая к холодной поверхности стола. — Но... я ещё не кончил, — его голос снова стал низким и властным. Он вошёл в неё с одним глубоким, безжалостным толчком, заставив её тело выгнуться. Его руки, сильные и неумолимые, впились в её талию, не позволяя ей отстраниться. — Саймон… — хриплым от сдерживания голосом прошептала она, её пальцы бессильно скользнули по холодной поверхности стола. — Не могу… — Можешь, — его голос прозвучал прямо у уха, низкий и властный, но с неожиданной ноткой одобрения. — Кончишь снова на мой член, поняла? Твоё тело создано для этого. Создано, чтобы принимать меня снова и снова. Его пальцы впились в её бёдра ещё сильнее, прижимая её к себе так, что она чувствовала каждый его мускул, каждый напряжённый сухожилий. Он двинулся с новой силой, его толчки стали глубже, точнее, нацеленными прямо в самую чувствительную точку внутри неё. — Я чувствую, как ты сжимаешься, — прошипел он, его дыхание обжигало её кожу. — Чувствую, как ты вся горишь изнутри. Кончай для меня. Дай мне всё. Она уже не могла сопротивляться. Волна нарастала с каждым его движением, с каждым властным словом. Её тело взорвалось в немом крике, судорожно сжимаясь вокруг него, и он с рычанием последовал за ней, заполняя её. — Видишь? — усмехнулся он, плавно выскальзывая, — Эта киска может всё, — его ладонь несколько раз хлопнула по её промежности с липкими чавкающими звуками, заставляя её вздрагивать. — Принимает, держит, кончает... И снова готова. Его пальцы грубо впились в подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Но это ещё не всё, — его взгляд был тёмным и обещающим. — Мы только начали. Следующий раунд — на полу. Хочу видеть, как ты ползаешь и умоляешь. И смотря в его глаза, полные огня, желания и возбуждения, София поняла — это поле боя, на котором для неё не будет победы. И в этом осознании не было отчаяния, лишь странное, горькое освобождение. Она больше не пыталась бороться, не пыталась выиграть. Она просто смотрела на него, принимая свою участь быть завоёванной снова и снова. Её пальцы, только что царапавшие металл стола, теперь мягко легли на его запястья. Не чтобы оттолкнуть, а чтобы ощутить пульс, бившийся в унисон с её собственным. — Тогда... — её голос был тихим и хриплым, но в нём не было капитуляции, лишь принятие. — Не заставляй меня ждать, капитан. Это была не просьба. Это было признание его власти и её собственной готовности принять всё, что он мог дать. И в её покорности была своя, тёмная и всепоглощающая сила.