Дочь Макарова

День был по-настоящему хорошим. Солнце, редкий гость в этом краю, наконец-то пробилось сквозь плотную пелену облаков и залило коридоры базы тусклым, но живым светом. После почти месяца ожидания и бесконечных рапортов, Софии и Стефану наконец-то выделили постоянные комнаты в коридоре, где жили Сто сорок первые. София вернулась в ту самую комнату, где и жила до этого — до всех этих событий, до переездов, до той ночи, когда всё изменилось. Стены помнили её. Пластиковый стул у окна — тот же самый. Запах — знакомый, почти родной. Стефан занял комнату прямо справа от неё. Сквозь стену она уже слышала, как он радостно что-то напевает, разбирая сумки. Развесив одежду и расставив немногочисленные личные вещи по полкам, София на секунду замерла, прислушиваясь к звукам базы. За стеной справа доносился приглушённый голос Стефана — он, видимо, разговаривал по телефону с Робертом, судя по тому, как мягко и уютно звучал его голос. Напротив, за дверью Гоуста, царила привычная оглушительная тишина. Ни шороха, ни шагов, ни света в щели под дверью. Только ощущение, что за ней кто-то есть. Словно вор, оглядывающийся на стражей, она украдкой взглянула на свою дверь, убедившись, что та закрыта. Сердце билось где-то в горле — не от страха, а от предвкушения. Затем она подошла к картонной коробке, стоявшей в углу — единственной, которую она ещё не разобрала, — и достала оттуда свёрток, аккуратно завёрнутый в простую бумагу. Пальцы слегка дрожали, когда она разрывала упаковку. Развернув её, она достала плакат. Тот самый. Что он подарил на Рождество. Тот самый, что висел у неё дома, в другой жизни. Там, за сотни километров отсюда, в маленькой комнате, которая пахла дядиным табаком и старыми книгами. Уголки её губ дрогнули в тёплой, почти ностальгической улыбке. Она встала на кровать — пружины жалобно скрипнули под её весом, — прижала плакат к стене над изголовьем и принялась аккуратно закреплять его углы. Бумага была гладкой и чуть холодной. Она разгладила края, чувствуя, как кусочек прошлого возвращается на место. В этот момент в коридоре скрипнула дверь. Шаги — лёгкие, почти бесшумные, те самые, которые она научилась узнавать даже сквозь сон, — замерли прямо напротив её двери. Она застыла, затаив дыхание, всё ещё стоя на кровати с поднятыми руками, прижимая угол плаката к стене. Тишина. Только её сердце, колотящееся где-то в ушах. Шаги постояли секунду — может, две, — а затем так же тихо удалились. Не постучали. Не окликнули. Просто... приняли к сведению. София медленно выдохнула, чувствуя, как напряжение покидает плечи. Сердце всё ещё бешено колотилось в груди. Он знал. Он всегда знал. И он не стал стучать, не стал проверять, не стал вторгаться. Он просто... позволил ей быть. Сойдя с кровати, она окинула взглядом свою комнату. Всё было на своих местах. Ноутбук на столе, кружка с отпечатком пальца на ободке. Плед, небрежно наброшенный на спинку стула. И она — на своём месте. Воздух в комнате казался иным — более спокойным, более наполненным. Здесь, в нескольких шагах от его порога, она была под защитой не просто толстых стен и режимного объекта, а чего-то большего. Его молчаливого присутствия за той дверью было достаточно, чтобы любая тень тревоги отступала, растворялась, как утренний туман под солнцем. Она провела пальцами по краю плаката, ощущая шероховатость бумаги. «Кловис-Холл, 1979». Чёрно-белая магия, которая переносила её в другой мир. Теперь этот мир был здесь. Рядом с ним. Лёгкий стук в дверь заставил её вздрогнуть. Не его стук — слишком громкий, слишком очевидный, с нетерпеливым перестуком костяшек. — Открыто! — крикнула она. Дверь открылась, и в проёме показался Стефан с двумя кружками дымящегося чая в руках. Пар поднимался над керамикой, закручиваясь в воздухе прозрачными спиралями. — Ну что, обустроилась? — он протянул ей одну из кружек, его взгляд скользнул по плакату над кроватью, и в его глазах мелькнуло понимание. Та самая искра, которая говорила: «Я знаю, что он тебе его подарил. И я молчу». — Снова на месте, — кивнула она, принимая кружку. Чай был горячим, с бергамотом — её любимый. Он запомнил. — Снова под личным надзором, — метнув взгляд на закрытую дверь напротив, усмехнулась Чапман. Стефан фыркнул, но его ответить не успел. За его спиной раздался щелчок — негромкий, но идеально чёткий, как выстрел сухим патроном. Дверь напротив приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели показался кусок чёрного рукава. — Нарушение устава, — только и сказал он. Голос из-за двери был ровным, без эмоций, как чтение строевого устава. Металлический, холодный, не терпящий возражений. — Присутствие постороннего лица в жилой зоне оператора в неслужебное время. Статья 7.4. Стефан замер на месте, будто вкопанный, с кружкой в руке. Его спина выпрямилась автоматически, как по команде. Пар от чая продолжал подниматься, но сам он превратился в статую. София же лишь подняла бровь, глядя на щель в двери. — Не завидуйте, Капитан, вам тут тоже рады, — осмелившись, бросила она подмигнув, чувствуя, как внутри всё ликует от этой маленькой, безумной дерзости. Стефан, стоящий к двери спиной, прошептал одними губами: — Даже больше чем мне. Но щель в двери тут же исчезла, и дверь распахнулась полностью. Гоуст стоял на пороге, его взгляд был тяжёлым и неспешным. Он скользнул по Стефану, задержавшись на его спине ровно настолько, чтобы тот почувствовал, а затем перевёлся на Софию. В его глазах заплясали знакомые ей искорки — смесь угрозы и одобрения. Смесь того, что он не позволил бы никому другому, и того, что для неё было разрешено с самого начала. — Стефан, тебе следует проверить, всё ли оборудование перенесли в новый кабинет, — произнёс Гоуст, не повышая голоса. Каждый звук в его фразе имел вес и не терпел возражений. Это был не приказ — это было чудо. Сама реальность, перекраивающаяся под его волю. Стефан замер на месте, будто вкопанный. Он бросил быстрый взгляд на Софию, которая старалась сохранять невозмутимое выражение лица, но в уголках её губ играла предательская улыбка. Она пожала плечами — едва заметно. — Так точно, капитан! — выпалил Стефан, отдавая честь. Кружка в его руке качнулась, чай едва не расплескался. — Сейчас же займусь инвентаризацией! Он развернулся и почти бегом засеменил по коридору, стараясь не оглядываться. Его шаги быстро затихли за поворотом. Гоуст дождался, когда они окончательно затихнут — до последнего отголоска, до шелеста закрывшейся в конце коридора двери, — и тогда переступил порог комнаты Софии. Плавно, без лишних движений, как хищник, входящий на свою территорию. Дверь закрылась за ним с тихим, но безошибочно окончательным щелчком. Он не стал сразу подходить к ней. Скрестив руки на груди, он медленно обвёл взглядом её комнату, будто проводя тактический осмотр местности. Его взгляд скользнул по стопке книг на тумбочке, по ноутбуку с наклейкой в виде панды (он задержался на ней на полсекунды дольше, чем следовало), по аккуратно сложенным футболкам на стуле. А затем задержался на плакате. — Подмигивание, — наконец произнёс он, и его голос приобрёл ту самую, редкую тёплую ноту, которую она слышала лишь изредка. — Довольно смелый тактический ход. — Сначала планировала выучить азбуку Морзе, — хмыкнула София, делая глоток чая и чувствуя, как тепло разливается по груди. — Но, кажется, на неё сбегутся все крысы с базы. Гоуст медленно покачал головой, и в его глазах вспыхнул не привычный тактический огонёк, а что-то более тёплое, более личное. То, что он позволял себе только здесь, за закрытой дверью, когда никто не видел. — Морзе для служебных дел, — произнёс он, и его голос приобрёл ту самую, редкую бархатистую ноту. — А для нас... нужен другой язык. Он сделал шаг вперёд, и пространство комнаты снова сузилось до размеров их двоих. Комод, стул, кровать — всё отступило на задний план, остались только он и она. — Например... — она подняла руку, медленно проводя ногтем по нижней губе. Кожа горела под прикосновением. — Хочу поцеловать тебя. Воздух в комнате застыл. Гоуст замер. Его взгляд прилип к её губам, к этому простому, но невероятно дерзкому жесту. В его глазах вспыхнула настоящая буря — удивление смешалось с одобрением, а поверх них вспыхнула та самая, опасная искра, которая всегда зажигалась перед риском. — Это... — его голос прозвучал на октаву ниже, с лёгкой хрипотцой, — ...очень эффективный сигнал. Прямой. Не оставляет места для недопонимания. Он сделал шаг вперёд, и теперь их разделяли считанные сантиметры. Она чувствовала его дыхание на своей коже — ровное, но чуть учащённое. — А если… — она взяла его ладонь и подняла её к его лицу, — вы коснётесь своих губ, даже через маску, я буду трактовать это как: «Я тоже». Воздух в комнате сгустился, наполнившись тишиной, в которой слышалось только их дыхание — два ритма, постепенно сливающиеся в один. Его пальцы, лежащие в её руке, дрогнули. Затем, медленно, почти невесомо, он позволил ей направлять свою руку. Его большой палец, грубый и покрытый шрамами, коснулся того места на маске, где скрывались его губы. Ткань была тёплой от его дыхания. Он не сводил с неё глаз. В этом жесте было что-то невероятно интимное — позволить ей вести его руку, принять её правила их тайного языка. — Подтверждаю, — его голос прозвучал приглушённо, сквозь ткань маски, но каждое слово было отчётливым и весомым. — Протокол принят. — Когда коснёшься виска, — продолжила она, её голос стал тише, доверительнее, почти шёпотом, — это будет означать: «Я думаю о тебе». Гоуст медленно кивнул. Его взгляд стал пристальным, будто он запоминал не просто жест, а саму её суть в этот момент — лёгкий румянец на щеках, блеск в глазах, лёгкую дрожь пальцев. Он поднял свободную руку и кончиками пальцев — невесомо, почти благоговейно — коснулся своего виска, повторяя жест. В его глазах читалась не просто договорённость, а глубокая, безмолвная клятва. — Принято, — произнёс он, и в этом одном слове был весь его мир, который он теперь открывал для неё. — «Я думаю о тебе». Затем его взгляд смягчился, в нём появилась тень уязвимости, которую она видела так редко. Гоуст — командир, призрак, легенда — стоял перед ней с глазами, в которых не было льда. Только... ожидание. — А это, — она перекинула волосы через плечо, медленно, нарочито плавно, прикасаясь к мочке уха кончиками пальцев. — «Я хочу тебя». Воздух в комнате словно вспыхнул. Она физически почувствовала, как температура поднялась на несколько градусов. Гоуст замер. Его взгляд, только что наполненный уязвимостью, снова стал острым, как клинок. Но на этот раз в нём горел огонь чистого, ничем не сдерживаемого желания. Он видел, как её пальцы коснулись мочки уха, и этот простой жест был для него откровеннее любого предложения. — Понял, — он повторил жест, его пальцы легли на мочку уха — то, как она показывала. — «Я хочу тебя». Протокол под твоим контролем. Он резко выдохнул, и его рука опустилась, сжавшись в кулак. — А если я сделаю так? — он указал на её губы. — Безоговорочное разрешение. В любое время. В любом месте. — Поняла, — выдохнула она, и в её собственном голосе прозвучала готовая на риск решимость. — Безоговорочное разрешение. Принято. Кратко улыбнувшись — уголками губ, той самой улыбкой, которую она прятала от всех, кроме него, — она, стараясь скрыть покрасневшие щёки, развернулась, внезапно заинтересовавшись шкафом, в который она давно сложила свои вещи. Она сделала вид, что поправляет сложенную одежду на полке, хотя её пальцы слегка дрожали, перебирая ткань, а глаза не видели ни одной вещи. За её спиной не было ни звука. Ни шага, ни шороха, ни дыхания. Но она чувствовала его взгляд на себе, тяжёлый и всевидящий, как прицел снайпера. Воздух в комнате всё ещё был густым от только что рождённых правил их новой, опасной игры. — Кажется, я... не совсем правильно разложила вещи, — проговорила она в шкаф, просто чтобы нарушить оглушительную тишину. — Неправильно? — его голос прозвучал прямо у неё за спиной. Он подошёл так бесшумно, что она вздрогнула — всем телом, от плеч до пяток. — С точки зрения тактики или эстетики? Она не оборачивалась, чувствуя тепло его тела всего в сантиметре от своей спины. Жар, исходящий от него, обжигал кожу даже через два слоя одежды. — С... точки зрения доступности, — нашлась она, продолжая перекладывать бельё с полки на полку, хотя всё уже лежало идеально. Его рука протянулась мимо её плеча — длинная, сильная, в чёрной перчатке, — и он взял с полки один из её чёрных свитеров. Мягкий кашмир скользнул по его грубым пальцам. — Здесь всё в идеальном порядке, — произнёс он, и его голос приобрёл ту самую, редкую мягкость. — А где то платье? Вопрос повис в воздухе, неожиданный и обжигающе интимный. София замерла, всё ещё глядя в глубину шкафа. Она знала, о каком платье он говорит. Том самом, чёрном, словно ночь, в котором она была на официальном приёме несколько месяцев назад. Тогда они едва пересекались взглядами — официальное мероприятие, десятки людей, камеры и генералы, — но он запомнил. — Какое платье? — сделала она вид, что не понимает, хотя сердце застучало где-то в горле. Он не ответил сразу. Его рука скользнула дальше по вешалкам, отодвигая форму(которую она практически ни разу не надела, но она все равно висела в доступности) и простые футболки — шорох ткани, звяканье плечиков, — пока его пальцы не нащупали шёлк. Тонкую, скользкую, почти неуловимую ткань. — Это, — он вытащил из глубины то самое платье. Ткань, чёрная и блестящая, так остро диссонировала с его руками. Его пальцы, привыкшие к шершавой текстуре кевлара, холодному металлу оружия и грубой кожи перчаток, сжимали нежный шёлк. Контраст был настолько резким, что казалось, будто он держит в руках что-то хрупкое и не от мира сего — трофей из другой вселенной. — Надень. Одно-единственное слово, произнесённое его низким, лишённым привычной стальности голосом, прозвучало в тишине комнаты громче любого выстрела. Это был не приказ. Это была просьба, облечённая в ту же непререкаемую форму — потому что он не умел просить иначе, — но с совершенно иным смыслом. Он просил её впустить его в тот хрупкий, не принадлежащий ему мир, который олицетворяло это платье. София замерла, глядя на него. Она видела, как неловко шёлк лежит в его грубых ладонях, и понимала весь вес этого жеста. Он не просто хотел увидеть её в красивом платье. Он хотел доказать себе, что может существовать в её мире так же, как она вошла в его. Медленно, очень медленно, не сводя с него глаз, она взяла платье. Их пальцы ненадолго встретились на шёлке, и контраст был поразительным — её ухоженные, но сильные пальцы, способные часами печатать код, и его иссечённые шрамами руки, помнящие каждую операцию. Её кожа и его мозоли. — Хорошо, — тихо согласилась она. Медленно стягивая футболку через голову — ткань зашуршала, электризуя волосы, — София не отрывала взгляда от него. В его глазах не было привычной оценки. Не было разбора полётов, тактического сканирования. Было только ожидание. Только то, как он смотрел на неё, будто она была единственным, что имело значение в этой комнате, на этой базе, в этом мире. Когда футболка упала на пол, он не двинулся с места, но его дыхание изменилось. Стало глубже. Тяжелее. Она чувствовала это — даже на расстоянии. Когда она надела платье и повернулась к нему, застёгивая тонкую молнию на спине, воздух в комнате переменился. Стал плотнее, как перед грозой. Шёлк мягко облегал её фигуру, струился по бёдрам, подчёркивал плечи, и она, обычно такая собранная и практичная — в футболке, в спортивных штанах, в кедах, с планшетом в руках, — вдруг стала уязвимой, почти незнакомой. Другой. И собой — настоящей — одновременно. Гоуст не произнёс ни слова. Он сделал шаг вперёд, и его рука, всё ещё грубая от шрамов и мозолей, поднялась, чтобы коснуться тонкой шёлковой лямки на её плече. Его пальцы, привыкшие сжимать приклад и проверять снаряжение, скользнули по нежной ткани с почти неуверенной бережностью. С такой осторожностью, с какой сапёр касается неизвестного провода. Он не смотрел на платье. Его взгляд был прикован к её лицу, к её глазам, ища в них подтверждение, разрешение, ту самую уязвимость, которую она ему только что подарила. — Теперь ты... другая, — наконец прошептал он, и его голос был тихим, лишённым привычной стальности. — Но всё та же. Его пальцы медленно соскользнули с лямки на её обнажённое плечо. Контраст между его шершавой кожей и её гладкой был почти болезненным. Она чувствовала каждую трещинку на его пальцах, каждый старый шрам — историю, которую он никогда не расскажет словами. — Ты... как солнце, — выдохнул он, и его голос дрогнул. — Слишком яркое. Слишком тёплое. Слишком... не для меня. В его глазах, в этом бездонном сером омуте, она увидела то, чего никогда не видела прежде. Уязвимость. Не ту, которую он демонстрировал в редкие минуты слабости, а настоящую — страх. Страх того, что он недостоин. Что она однажды уйдёт. Что он не сможет её удержать. — А я ведь даже не могу вывести тебя в люди в этом платье, — продолжал он, и его голос стал ещё тише, почти неслышным. — Не могу взять за руку. Не могу сказать всем, что ты... моя. София почувствовала, как к горлу подступает ком. Она подняла руку и коснулась его щеки — не через маску, не через ткань, а живой кожи, горячей и шершавой. — Ты и так каждый день это говоришь, — прошептала она. — Каждым взглядом. Каждым жестом. Тем, как ты ставишь мне чай. Тем, как ты пододвигаешь мне мультиметр. Тем, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что никто не видит. Он медленно провёл большим пальцем по её скуле, и его рука чуть дрогнула. — Этого мало, — сказал он, и в его голосе прозвучала та редкая, сокрушённая нота, которую она слышала всего раз — когда он лежал в лазарете с ножом в бедре. — Ты заслуживаешь большего. Того, что я не могу тебе дать. — Ты даёшь мне всё, что мне нужно, — она взяла его ладонь, переплела свои пальцы с его — тонкие, изящные и грубые, иссечённые шрамами, — и поднесла к своим губам. Поцеловала костяшки. Легко, почти невесомо. — И поверь мне. Если бы я могла выбирать между этим и — чем-то нормальным... — она усмехнулась, и в её усмешке была горечь и нежность одновременно, — я бы выбрала это. Всегда. Он замер, и его рука, всё ещё лежащая на её плече, сжалась. Не больно. Властно. — Ты сводишь меня с ума, — выдохнул он, и в его голосе не было ни капли жалобы — только констатация. — Ты знаешь это? — Знаю, — улыбнулась она. — И ты меня. Хочешь буду ходить в этом? Все время. Он запрокинул голову, смотря на потолок, и в горле его заклокотал звук, похожий на смех, но сломленный, почти отчаянный. — Ни за что, — выдохнул Гоуст, возвращая взгляд к ней. Он покачал головой, и в его глазах заплясали те самые опасные искорки, которые она успела полюбить. В них больше не было уязвимости — только вызов. Только то, как он смотрел на неё, будто она была вершиной, которую он только что решил покорить. — Это был бы саботаж миссии, — заявил он, и его голос снова приобрёл стальные нотки, но теперь в них слышалась насмешка над самим собой. — Я бы не смог сосредоточиться ни на чём, кроме мыслей о том, как быстро увести тебя отсюда. Он сделал шаг вперёд, и его руки легли ей на талию, пальцы впились в шёлк, прижимая ткань к её коже. Платье, такое нежное, такое далёкое от этого мира, тихо зашуршало под его ладонями. — Каждый брифинг превратился бы в пытку, — продолжил он, наклоняясь так близко, что его маска почти касалась её щеки. — Я бы только и делал, что считал секунды до того момента, когда смогу прикоснуться к тебе. София рассмеялась, запрокинув голову, чувствуя, как смех поднимается из груди, лёгкий и свободный. Её пальцы запутались в шершавой ткани его тактического жилета. — Может, тогда это не такая уж и плохая идея? — прошептала она, поддразнивая его. — Проверим твою выдержку, капитан. Гоуст ответил не словами. Он наклонился ещё ниже, и его губы через маску прижались к её шее, к тому самому месту, где пульсировала кровь. Жар от его прикосновения проник сквозь ткань, обжигая кожу, оставляя за собой след, который она чувствовала даже сквозь одежду. — Моя выдержка, — прошипел он, и его голос дрогнул от сдерживаемой страсти, — имеет предел. И ты находишься в опасной близости от него. Он оторвался от её шеи, и его глаза пылали в полумраке комнаты — два серых угля, раскалённых добела. В них не было ни капли шутки, только чистое, неразбавленное желание и обещание того, что произойдёт, если она решится переступить ту самую черту. — С вами нельзя шутить, Капитан, — сдаваясь, прошептала она. — К слову, об одежде. Капитан, у меня к вам просьба. — Решила задобрить меня, прежде чем просить? — сразу поняв возможный вопрос, хмыкнул он, — Проси. — Пару часов в городе, надо прикупить кое-что. — Это опасно, — его голос мгновенно потерял всю мягкость, став холодным и острым, как лезвие. Маска снова стала на место — не физически, а в голосе, в том, как он выпрямился, как его плечи напряглись. — Да, но я уже выезжала, с Стефаном. — С Стефаном, — повторил он, и в его голосе не было ревности — лишь чисто тактическая оценка угрозы. Профессиональная, холодная, без капли эмоций. — Он хороший технарь. Но не заметит хвост, не почует засаду. Что именно тебе нужно, чего нет на базе? — Я хотела купить ещё вещей, одеяло потеплее и... кое-что для тебя. — Для меня? — его брови чуть приподнялись — впервые за весь разговор. Маска скрывала удивление, но оно читалось в напряжении его позы, в том, как его пальцы на её талии чуть сжались. — Объясни. — Я не могу, это... сюрприз, — замялась София, отводя взгляд. — Сюрприз, — он произнёс это слово медленно, будто пробуя его на вкус. В его глазах мелькнуло что-то сложное — смесь настороженности и того самого, редкого любопытства, которое она у него вызывала. — Я не люблю сюрпризы. — Саймон, — тихо буркнула она, положив руки на его плечи, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы, — Я поеду с Соупом, если Стефан тебя не устраивает. Всего пара часов. — С Соупом? — голос Гоуста стал опасно тихим — тем самым шёпотом, который предшествует буре. Он не сдвинулся с места, но всё его существо словно сжалось, готовое к действию. — Он будет болтать, отвлекаться, искать приключения на свою голову. Нет. Исключено. Он замолчал на мгновение. Его взгляд — тяжёлый, всевидящий, как у хищника, который не упускает добычу из виду, — буравил её, сканируя, оценивая, принимая решение. — Я сам поеду с тобой. Завтра. 14:00. Это не обсуждению подлежит. — Но, Саймон... — попыталась она, но мужчина резко оборвал её, подняв ладонь. Жест был жёстким, окончательным. — Приказ, — отрезал он, и в его голосе не осталось ни капли тех тёплых нот, что звучали минуту назад. Только сталь. Только командир. — 14:00. Будь готова к выезду. Всё. — Хорошо, — глубоко вдохнув, кивнула она, — Поедем вместе. Она медленно, следя за его реакцией, подняла руки, аккуратно подцепляя край его маски. Пальцы дрожали — она чувствовала это, каждый крошечный спазм. Он не остановил её. Только следил за каждым движением, словно хищник, позволяющий добыче сделать последний шаг перед решающей атакой. Пальцы Софии скользнули по грубой ткани — она чувствовала его дыхание через неё, горячее и ровное, — когда она потянула ткань вверх. Мужчина слегка склонился, помогая ей снять её. Ткань поддалась, скользнула по его щекам, по волосам, и вот она уже лежала в её руках — мёртвой, пустой — открывая шрамчатое, напряжённое лицо Саймона. Воздух застыл между ними, густой и тяжёлый, как сироп. Он не моргнул, не отвёл взгляд. Его дыхание, ровное и глубинное, было единственным звуком в внезапно оглушившей тишине. Вместо слов София медленно, следя за малейшей переменой в его глазах, прикоснулась ладонью к его щеке. Кожа под её пальцами была горячей — жарче, чем она помнила, — шершавой от старых ран, от щетины, которая уже начала пробиваться. Она провела большим пальцем по жёсткой линии его скулы, чувствуя, как под её прикосновением дрогнула челюсть. Один раз. Коротко. Потом он замер снова. Она потянулась к нему, преодолевая последние сантиметры, отделявшие её мир от его. Её губы коснулись его губ — сначала легко, почти несмело, вопреки всему. Это был не вызов, не попытка доминировать. Это была тихая настойчивость, просьба, признание. Он замер, превратившись в камень. Даже не дышал. Но она не отступала. Её губы мягко двигались против его неподвижных, безмолвно умоляя, терпеливо ожидая. Она чувствовала, как бьётся его сердце — бешено, громко, будто пытаясь вырваться из клетки груди. И тогда что-то дрогнуло. Не его тело, не его руки, всё ещё сжатые в кулаки по бокам — она чувствовала, как напряжены мышцы, как они готовы к прыжку. Дрогнула та стена, что отделяла его от всего живого. Его губы на мгновение ответили — короткое, едва заметное движение, больше похожее на судорогу, чем на поцелуй. Но для неё это было всё. Она медленно отстранилась, её дыхание сбилось, грудь тяжело вздымалась. Его глаза пылали — в них не было злости, не было даже того, что она могла назвать гневом. В них была только жажда. Сдерживаемая годами, придушенная дисциплиной и волей, но сейчас — сорвавшаяся с цепи. Он не проронил ни слова. Резко, почти грубо, он притянул её к себе, его руки — сильные, нетерпеливые — обхватили её талию, прижимая к нему, сминая тонкий шёлк платья. Воздух вырвался из её лёгких, когда он прижал её к своей груди. Его дыхание было горячим, его сердце колотилось в унисон с её. — Чёрт, София, — прошептал он, уткнувшись лицом в её волосы. Голос был сорванным, чужим, не его. — Ты даже не представляешь, что со мной делаешь. — Представляю, — прошептала она, обвивая руками его шею. — Потому что ты делаешь со мной то же самое. Он замер, потом усмехнулся — коротко, почти беззвучно. Его пальцы впились в ткань платья на её спине. — Мы оба дураки, — сказал он тихо. — Самоубийцы, — поправила она. Он отстранился, посмотрел ей в глаза — долго, внимательно, словно видел впервые. А потом его руки скользнули к её лицу, взяли его в ладони — грубо, безжалостно — и он поцеловал её. Полноценно. Это не было похоже на предыдущие поцелуи — осторожные, дозированные, всегда с оглядкой. Это было погружение. Он не сдерживался, не мерил силу. Его язык ворвался в её рот, смешивая их дыхание, их вкусы, их отчаянное желание. Она ответила ему с той же силой. Её пальцы запутались в его волосах — коротких, колючих, пахнущих шампунем и чем-то металлическим, оружейным. Она притягивала его ближе, ближе, ближе — если бы это было возможно. Они оторвались друг от друга, только когда в лёгких кончился воздух. Гоуст тяжело дышал, его лоб упирался в её лоб. Их дыхание смешалось, горячее и влажное. — Завтра, 14:00, — прошептал он, и в его голосе не было команды. Только обещание. — Не опаздывай. — Не опоздаю, — так же тихо ответила она. Он отступил на шаг, поднял маску с её постели и натянул её обратно. Медленно, почти ритуально. Его глаза снова стали непроницаемыми. Но она знала — под этой тканью он улыбается. Она чувствовала. — Отдыхай, — сказал он, уже привычным командирским тоном. — Завтра длинный день. Он вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. София осталась одна в комнате, прижимая пальцы к своим губам, всё ещё чувствуя вкус его поцелуя. Смесь мяты, кофе и чего-то терпкого, острого, его. Она подошла к окну, глядя на угасающий закат за бронированным стеклом. Небо горело багрянцем и золотом, и где-то там, за горизонтом, был город. Магазины. Люди. Нормальная жизнь. Но она уже не хотела нормальной жизни. Она хотела его.