Дочь Макарова

Сознание возвращалось к Софии медленно, сквозь густой туман анестетиков и боли. Первым ощущением стала стерильная белизна — не грубые стены базы, а ровный потолок больничной палаты. Воздух пах не дымом и порохом, а антисептиком. Тишину нарушал лишь ровный гул кондиционера и тихое попискивание какого-то монитора. Она лежала. Обездвиженная, с тяжелой повязкой на плече, с тупой, глубокой болью, пульсирующей в такт сердцебиению. База... «Крот»... крик... Воспоминания накатили волной, заставив её сжать край простыни. Морщась от боли, она медленно села, прибор рядом тут же протестующе запищал, но она не обратила на него внимание. Здоровая рука метнулась к тумбочке, её телефон. Экран был чист. Ни пропущенных вызовов, ни сообщений. Только время и дата, подтверждающие, что с момента штурма прошло уже двое суток. — Два дня…? — прошептала София. Дверь с грохотом распахнулась, в палату влетела медсестра, и её глаза расширились от шока. — Лежите! — громко приказала она, устремляясь к кровати, чтобы уложить Софию обратно. — Вам нельзя двигаться! Вы только что вышли из операции! Что вы за люди то такие… — бурчала она, — Только глаза открыли и все! Снова на поле боя. — П-простите, — укладываясь обратно, сказала София, — Где я? Медсестра, всё ещё ворча себе под нос, поправляла капельницу. — В госпитале Лэнгли. Доставили два дня назад. — Она бросила на Софию строгий взгляд. — И не думайте никуда вставать. У вас было серьёзное ранение, сложная операция. Лэнгли. Значит, её вывезли с базы. Много раненных? Нет места? — Кто-то прибыл со мной? — голос Софии сорвался на шепот, пока медсестра проверяла капельницу. Та на секунду замерла, и по напрягшейся спине София всё поняла. Ответ был написан в этом молчании, в том, как пальцы медсестры резче обычного поправили зажим. — С вами... привезли парня. Кучерявый, с веснушками, — ответила женщина. — Стефан, — сразу выпалила София, сердце её бешено заколотилось, — Он... он жив? Медсестра снова замолчала, и на этот раз её лицо выдало неподдельную жалость. Она потупила взгляд, поправляя уже идеально лежавшую складку на одеяле. — Он... в реанимации, — наконец выдохнула она, не глядя Софии в глаза. — Тяжёлое состояние. Осколочное ранение в грудь... Шансы... — она не закончила, лишь покачала головой. — Вам сейчас нужно сосредоточиться на собственном выздоровлении. Стефан. Весёлый, неунывающий Стеф, всегда готовый подставить плечо. Теперь он боролся за жизнь где-то за этими стенами, а она была прикована к кровати, беспомощная и ничем не способная ему помочь. — Я должна передать о вашем пробуждении, — уже улыбаясь, пролепетала медсестра, — Ваши товарищи… — Они приходили? — не веря, спросила она. — Приходили? — медсестра фыркнула, заламывая руки. — Девочка, в первый день в твоей палате спали все эти страшные мужчины, а тот, что в страшной маске, ни на шаг не отходил. Сидел вот на этом стуле, — она ткнула пальцем в пластиковый табурет в углу, — и не двигался. Словно скала. Мы его и выгнать не могли. Руку ему перевяжешь — кивнет. Еду предложишь — молча отодвинет. Только и делал, что на тебя смотрел. Она покачала головой, вспоминая. — Тот, что с ирокезом, в окно пялился, молчал как убитый, а остальные двое... — медсестра на мгновение задумалась, подбирая слова. — Один, высокий, Газ, кажется... — она поправилась, вспомнив услышанное имя, — Он всё ходил из угла в угол, будто в клетке. А второй... — она понизила голос, — тот, что с усами, капитан... он говорил с тем, в маске. Тихо, но видно было, что слова тяжёлые. После этого твой молчун и ушёл. София слушала, затаив дыхание, представляя эту картину. Весь её отряд, её семья, собралась здесь, у её постели. Газ, обрабатывающий свою ярость молчаливым наблюдением. Соуп, изводящий себя беспокойством. Прайс, несущий бремя принятия решений. И Гоуст... её скала, её молчаливый страж, вынужденный отступить по приказу. — Спасибо, — снова прошептала она, но на этот раз в её голосе была не только боль, но и твёрдая уверенность.

***

Ближе к вечеру, ей поменяли повязку и отвели к Стефану. Она, хоть и не была родственницей, но Роберт, что казалось не отходил от его койки ни на мгновенье, позволил ей войти. — Ты как? — безжизненным голосом, спросил он. — Это не важно, — покачала головой София, садясь на стул рядом со Стефаном. Она смотрела на его бледное, обездвиженное лицо, на паутину трубок и проводов, связывающих его с аппаратами. Воздух в палате был густым и тяжёлым, пахло лекарствами и тихим отчаянием. — Я… — голос сломался, — Я не знаю, где он был. Всех техников и операторов отвели вниз… Но его там не было. Даже когда я восстановила сеть, я не слышала его. Она смотрела на Стефана, но видела совсем другое — пустые коридоры базы, хаос командного центра, и навязчивое, холодное ощущение, что одного из своих она недосчиталась с самого начала. — Он должен был быть с нами, — прошептала она. — Он не просто оператор, — накрыв её руку, прошептал Роберт. Его ладонь была тёплой и шершавой. — Он полевой. У него подготовка. Он был там, на передовой. — Я его командующий, он должен был быть со мной, — не унималась София, чувствуя как по щекам кататься слезы, — Что случилось? — Прикрывал кого-то, — еле выговорил Роберт, — Граната рядом. Осколки разлетелись и попали прямо… — он замолчал, закрывая красные от недосыпа и слез глаза, — Он же даже успел отбежать… если бы не успел… это же просто осколки, София. Почему раны такие тяжелые..? В его голосе звучала не просто боль, а мучительное непонимание. Логика не сходилась, и это ранило едва ли не сильнее самой потери. — Роберт, — её голос стал тихим и очень чётким, как на брифинге. — Осколочная граната — это не просто куски металла. Это расчётное оружие. Её корпус специально разработан, чтобы разрываться на тысячи мелких, острых осколков. Они разлетаются со скоростью, превышающей скорость звука. Она сделала паузу, давая ему осознать. — Даже если он отбежал... дистанция в несколько метров не является гарантией. Осколки не летят ровным веером. Они создают смертоносное облако, которое накрывает всё вокруг. Некоторые осколки могли рикошетить от стен, пола... Попасть в жизненно важные органы, крупные артерии... Разорвать ткани не снаружи, а изнутри. Резко замолчав, она сжала губы в тонкую полоску. — Прости, прости, я не должна была… — её голос дрогнул, и она отвела взгляд, полный раскаяния. Она обрушила на него холодную, жестокую механику войны, когда он был беззащитен перед лицом своей личной трагедии. Но Роберт медленно покачал головой. В его глазах, помимо боли, читалась странная, горькая ясность. — Нет, — прошептал он. — Ты должна была. Я... я должен это понимать. — Что говорят врачи? — Левое легкое сильно пострадало и селезёнка. Её удалили, — голос Роберта был плоским, лишённым всякой надежды. — Говорят, дышать самостоятельно он сможет, но... лёгкое уже не восстановится. И без селезёнки... — он замолчал, не в силах выговорить, что его муж теперь навсегда останется уязвимым, беззащитным перед любым вирусом, любой инфекцией. София слушала, и каждая фраза была ударом. Но вдруг, мозг словно щелкнул. Это были не просто травмы. Это был расчет. Холодный и точный, но прерванный. Травма селезенки, все равно что мгновенная смерть на поле боя. — А печень? — её голос прозвучал резко, почти как удар. Роберт вздрогнул от внезапной перемены в её тоне. — П-печень? — он растерянно моргнул. — Нет, печень... не задели. Только лёгкое и селезёнку. София замерла, её разум лихорадочно сопоставлял факты. Селезёнка и печень — массивное кровотечение, быстрая смерть без помощи. — Доктор сказал... — Роберт замолкает, его взгляд становится отстранённым, будто он заново прокручивает в голове слова врача. — Сказал, что на теле есть след... будто кто-то целился... След от прижимания ствола. Под рёбра, с левой стороны. Как раз... где печень. Он поднимает на Софию широко раскрытые глаза, в которых медленно просыпается леденящий душу ужас. — Но пуля... пуля прошла выше. Чуть выше. Попала в лёгкое. Как будто... как будто он в последний момент дёрнулся. Или тот, кто стрелял, дрогнул. София застыла. Её теория из возможной становилась жуткой реальностью. Кто-то не просто стрелял в Стефана в суматохе. Кто-то подошёл к раненому, приставил оружие к телу и хладнокровно попытался добить его, целясь в конкретный, смертельный орган. И лишь случайность или последний всплеск воли Стефана помешали плану. — Его не просто подставили под гранату, — её голос стал беззвучным шёпотом. — Его пытались добить. Убедиться, что он не выживет. Лично. Он видел того, кто саботировал нападение на базу. Он знает, кто «Крот», — выдохнула София, и все кусочки пазла наконец встали на свои места. Она посмотрела на Стефана с новым, острым пониманием. Его упорная борьба за жизнь была не просто чудом. Это был акт сопротивления. Он нёс в себе ответ, который мог разрушить всё — раскрыть предателя, сидящего в самом сердце их организации. — Роберт, — её голос приобрёл стальные нотки. — Мы не можем оставлять его здесь одного. Ни на минуту. Она повернулась и резко направилась к выходу, её боль в плече была забыта. Почти добежав до своей палаты, она схватила телефон, дрожащими от боли руками набирая Прайса. Почти добежав до своей палаты, она схватила телефон, дрожащими от боли руками набирая Прайса. — Капитан, — её голос сорвался, когда на том конце подняли трубку. — Стефан. Он в опасности. Немедленно. — Успокойся, — голос Прайса был ровным, но в нём тут же появилась настороженность. — Говори. — Его не просто ранили, — она говорила быстро, захлёбываясь словами. — Его пытались добить. Приставили ствол к печени, но промахнулись. Он — свидетель. Он знает, кто «Крот». И тот, кто стрелял, об этом знает. Короткая пауза. Она слышала, как Прайс переводит дыхание. — Ты в палате? — Да, — выдохнула она, косясь на дверь. — Мы будем через пять минут. Никому не открывать. Заперев дверь палаты, София открыла несколько ящиков у прикроватной тумбочки, и взгляд сразу же зацепился за нож. Небольшой, лёгкий, но знакомый. Его рукоять была чёрной, матовой, с едва заметными насечками для лучшего хвата. Его нож. Тот самый, что он всегда носил с собой в скрытом кармане разгрузки. Она взяла его. Металл был холодным, но в её ладони он быстро согревался. Это был не просто клинок. Это был знак. Он оставил часть себя. Последний аргумент в случае, если всё пойдёт наперекосяк. София сжала рукоять, чувствуя, как дрожь в пальцах постепенно утихает, сменяясь ледяной сосредоточенностью. Через пять минут послышался стук. Вздрогнув, она перехватила нож и на цыпочках подкралась к двери. — София, — голос Прайса заставил её моментально расслабиться. Она отодвинула засов и распахнула дверь. В проёме стоял Прайс. Его лицо было усталым, но собранным. За его спиной в коридоре София мельком заметила двух бойцов в полной экипировке, занявших позиции по обе стороны от двери. — Всё чисто, — коротко доложил Прайс, его взгляд скользнул по ножу в её руке, и в углах его глаз на мгновение обозначились лучики одобрения. — Охрана у него. Ты в безопасности. Он вошёл в палату, дав указание бойцам оставаться снаружи. — Ты права, — продолжил он тише. — Попытка была. Десять минут назад. Мужчина в форме медика. Попытался пройти к Стефану. Охрана задержала его. — И? — сердце Софии бешено заколотилось. — Мёртв, — Прайс покачал головой. — Капсула с цианистом в зубе. Профессионал. Но мы его идентифицировали. Это был капрал Ричардс. Из технического персонала базы. Сжав губы она обессилено отошла к кровати, усаживаясь на нее. — Ни минуты покоя, да? — чуть улыбнувшись, вздохнул Прайс. Едва он произнёс эти слова, дверь в палату снова распахнулась, впуская двух новых посетителей. — Ну наконец-то! — раздался громкий, радостный голос Соупа. Он влетел в комнату, его лицо, несмотря на усталость, сияло широкой ухмылкой. — Уже думал, ты решила всерьёз выспаться! Он подошёл к кровати, но его движение было не таким порывистым, как обычно. Он остановился в шаге, его глаза, полные искренней радости, на мгновение стали острыми и оценивающими, скользнув по её перевязанному плечу, по ножу, всё ещё зажатому в её руке, по напряжённой позе Прайса. — Соуп, по тише, — чуть морщась, в палату вошел Газ. Он вошёл с лёгкой, почти невесомой улыбкой, которая на мгновение смягчила его острые черты. Он не бросился к кровати, а остановился у изголовья, его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по её повязке, но в глазах оставалось тёплое облегчение. — Устроила нам праздник нервов. — А я уже ставку проигрывать начал, что ты до вечера проспишь! — Он аккуратно, стараясь не задеть, похлопал её по здоровому плечу, но его глаза, как и у Газа, на секунду стали собранными и острыми, выхватывая детали обстановки. Газ тем временем отошёл к окну, отодвинул край жалюзи и бегло осмотрел улицу, прежде чем снова опустить его. Никаких лишних слов. Только действия. Они были здесь. Они были живы. Улыбнувшись, она хотела задать самый интересующий её вопрос: «Где Гоуст?» — но губы тут же захлопнулись. Вопрос застрял в горле, горячий и колючий. Она видела, как на мгновение замолчал даже Соуп, а взгляд Газа стал чуть более отстранённым. Прайс, стоявший у изголовья, лишь крепче сжал перекладины, его лицо не выразило ничего, кроме привычной собранности. Ответ висел в воздухе, тяжёлый и невысказанный. Они все знали, где он. Или, по крайней мере, что он делал. Он был на охоте. И вопрос Софии был не просто вопросом. Он был ключом, который мог открыть дверь к чему-то, к чему она, возможно, ещё не была готова — к правде о его отсутствии, о его личной войне, которая началась в тот момент, когда её крик пронзил эфир. — Так… какой план? — всё же спросила она, переводя взгляд с одного лица на другое. Прайс обменялся быстрыми взглядами с Газом и Соупом. Молчаливое согласие было достигнуто. — План, — Прайс откашлялся, — заключается в том, чтобы сохранить тебя и Стефана в живых до тех пор, пока Гоуст не выполнит свою часть работы. Имя прозвучало наконец в тишине палаты, и София почувствовала, как что-то сжимается у неё внутри. — Его часть? — тихо переспросила она. — Он пошёл по следу, — Соуп больше не улыбался. Его лицо стало серьёзным. — По тому, что оставил тот самый «Крот». И по тому, кто пытался добить Стефа. — Он ушёл, когда... — Газ не закончил, но его взгляд, скользнувший по её повязке, закончил фразу за него. Когда ты была ранена. Когда он услышал твой крик. — Он знает, что мы здесь, — Прайс твёрдо положил ладонь на спинку кровати. — И он знает, что его работа — убедиться, что угроза тебе и всем нам устранена. Окончательно. Пока он охотится, мы держим оборону. София медленно кивнула, глотая ком в горле. Он не просто отсутствовал. Он вёл свою войну. И её молчаливый вопрос получил ответ — страшный, но приносящий странное облегчение. Он не бросил её. Он пошёл за тем, кто это сделал.

***

Темнота была его союзником. Гоуст в заброшенном ангаре на окраине города, в двадцати милях от госпиталя. Воздух был густым от запаха машинного масла, пыли и страха. Страх исходил от человека, привязанного к металлическому стулу перед ним. Это был не «Крот». Это была связная. Звено в цепи. Мелкая рыбёшка, но Гоуст вытащил её из воды с безжалостной эффективностью. Его методы были быстрыми, точными и лишёнными всякой театральности. Он не получал удовольствия. Он получал информацию. На пластиковом листе перед ним лежали обрывки данных: перехваченные частоты, следы денежных переводов, история перемещений. И один распечатанный кадр со спутника — размытый силуэт, выходящий из служебного входа базы за минуты до взрыва. — Последний раз. Кодовое имя «Смотритель». Местоположение. Человек застонал, его лицо было искажено болью и ужасом. Он что-то пробормотал. Название отеля. Номер комнаты. — Спасибо за сотрудничество, — произнёс он без тени благодарности. Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Он оставлял за собой не труп, а сломанную игрушку, которая больше никому не была нужна. Его работа здесь была закончена. На улице холодный ночной воздух обжёг лёгкие. Он сел за руль ничем не примечательной машины, его пальцы лежали на руле. Он смотрел в темноту, но видел не дорогу. В ушах стоял крик. Громкий, ревущий крик боли. В ушах стоял крик. Не эхо из рации — чистое, ясное воспоминание, врезавшееся в самое нутро. Тот самый, надрывный, полный животного ужаса и невыносимой боли крик, который он услышал тогда, в эфире. Он звучал громче рёва двигателя, громче ветра за стеклом. Его пальцы с такой силой сжали руль, что кожа на костяках побелела. Он не просто помнил этот звук. Он чувствовал его — холодной иглой в висках, огненным шаром в груди. Это был звук её беззащитности. И его провала. Он моргнул, пытаясь очистить сознание, но вместо этого мозг нарисовал картину. Яркую, невыносимо детализированную. Он не видел этого, но чётко представил. Пыльный, холодный пол серверной, усыпанный осколками пластика и проводами. И она. София. Не в стерильной больничной палате, а здесь, в аду, который он не смог предотвратить. Её тело скрючено от боли, пальцы впиваются в бетон, оставляя кровавые полосы. Глаза застыли в немом крике, полном недоумения и предательства. А из горла вырывается тот самый, пронзительный вопль, который преследовал его все эти дни — но теперь он был не просто звуком. Он был видим. Он был клубком страдания, материальным и горячим. И самое ужасное — в этом образе его не было рядом. Гоуст резко дёрнул головой, пытаясь стряхнуть кошмар, но он впился в него когтями. Это видение было хуже любого реального боя. Хуже любой его собственной раны. Потому что это была рана, нанесённая ей, а он оказался слишком далеко, чтобы прикрыть её собой. Он с силой нажал на газ, и машина рванула вперёд, вгрызаясь в ночь. Теперь у него была не просто цель. Была миссия искупления. И он знал, что не найдёт покоя, пока не убедится собственными глазами, что этот крик — и в памяти, и в реальности — навсегда умолк. Машина резко остановилась в тёмном переулке за «Гранд-отелем». Гоуст не стал искать парковку — ему было плевать на правила. Его взгляд был прикован к чёрному служебному входу. «Смотритель». Не боец. Координатор. Мозг, а не кулак. Именно такие были самыми опасными — они никогда не пачкали руки, но именно они направляли смерть. Гоуст вышел из машины. Его движения были плавными и беззвучными, тенью скользя по сырому асфальту. Он не проверял оружие — оно было готово. Он не составлял сложный план — его планом была ярость. Служебная дверь была заперта. Он не стал её взламывать. Вместо этого он отошёл на шаг и с силой выбил её одним точным ударом ноги. Дерево треснуло, замок с грохотом отлетел. Тишина ночи была мертва. Он вошел внутрь. В нос ударил запах моющего средства и старой пыли. Безликий коридор, груды грязного белья. Он знал номер комнаты. 4B. Угловая, с видом на пожарную лестницу. Беглецы всегда выбирали такие. Он поднялся по лестнице, не пользуясь лифтом. Его шаги не издавали ни звука. Дверь в 4B была всего в метре от него. Обычная, белая. Он не стал стучать. Не стал требовать сдачи. Он просто прицелился и выстрелил три раза в область замка. Оглушительная канонада в тишине коридора. Дверь отлетела внутрь. В комнате было темно, но его глаза, привыкшие к мраку, сразу же нашли фигуру, пытающуюся выбраться через окно на пожарную лестницу. — Не двигаться, — его голос прозвучал в тишине комнаты, низкий и безжизненный, как приговор. Фигура замерла. Гоуст вошёл в номер. Его пистолет был неподвижен, ствол направлен в спину человека у окна. — Руки за голову. Медленно развернись, — его голос не оставлял места для дискуссий. Человек, худой и бледный, в дорогом, но помятом костюме, медленно повиновался. Его глаза, широкие от ужаса, метались по комнате в поисках выхода, которого не было. — Я... я просто посредник! — его голос срывался на визг. — Я не знаю, кто вы, но... — «Крот», — Гоуст произнёс кодовое имя, и в воздухе повисла ледяная тишина. — Где он? — Я не знаю! Клянусь! Связь только через защищённые каналы! Односторонняя! Гоуст сделал шаг ближе. Его тень накрыла дрожащего человека. — Ты координировал атаку на базу. Ты отдал приказ на ликвидацию Стефана МакМилана. — Это было не вопросом, а констатацией. — Мне приказали! — захныкал «Смотритель». — У меня не было выбора! В этот момент на груди у «Смотрителя» запищал маленький прибор. Его глаза стали совсем круглыми. — Нет... — простонал он. — Это... это сигнал самоуничтожения данных. Он знает, что я провалился! Он... Гоуст выстрелил. Не в голову. В руку, в которой «Смотритель» сжал свой планшет. Кость хрустнула, человек с криком упал на колени. — Он что, слушает нас сейчас? — Гоуст наклонился над ним, его голос был тише шепота, но от этого лишь страшнее. — Всё... всё прослушивается... — рыдая, выдавил «Смотритель», хватая здоровой рукой раздробленное предплечье. — Комната... заминирована... сигнал... активирует... Гоуст не стал ждать. Он резко выпрямился, сдернул устройство с груди и схватил «Смотрителя» за воротник и потащил к пролому, где раньше была дверь. Он не спасал его. Он спасал информацию в его голове. Они рухнули в коридор, когда за их спинами комнату разорвал оглушительный взрыв. Огонь и обломки вырвались в проём, осветив на мгновение ледяное лицо Гоуста. Он поднялся, отряхивая пыль с рукава. «Смотритель» лежал рядом, без сознания, но живой. Гоуст стоял над телом «Смотрителя», когда его рация тихо щёлкнула. Голос Прайса был сжат до предела. — Гоуст. У нас проблема. В госпитале. Лёд пробежал по его спине. Все его инстинкты, всё внимание, сфокусированное на охоте, разом переключилось на эти слова. — Статус, — его собственный голос прозвучал чужим, слишком ровным. — Попытка проникновения в палату Чапман. Неудачная. Но они знают, что она жива. И они знают, что МакМилан жив. Охрана удвоена, но... — Прайс сделал паузу, и в этой паузе звучало всё: уязвимость, невозможность быть везде, страх. Гоуст смотрел на горящие обломки номера, на окровавленное тело у своих ног. Его охота, его миссия возмездия... она вдруг показалась ему эгоистичной роскошью. Единственное, что имело значение, было там, в том госпитале. — Значит, я близко, — прошептал Гоуст, его голос затерялся в треске горящих обломков. Он смотрел не на тело «Смотрителя», а сквозь него, сквозь стены отеля, через мили, отделявшие его от госпиталя. Его ярость, до этого слепая и всепоглощающая, внезапно обрела фокус, холодный и острый, как лезвие боевого ножа. «Крот» знал. Значит, он нервничал. Значит, он совершал ошибки. А ошибки оставляли следы. Гоуст наклонился, его движения вновь обрели выверенную, хищную плавность. Он обыскал карманы «Смотрителя», не обращая внимания на его стон. Кошелёк, телефон, портсигар... И маленький, тонкий флеш-накопитель, спрятанный в потайном кармане пиджака. Гоуст вставил флешку в защищённый планшет. Данные были зашифрованы, но это была не помеха. Запустив дешифратор, он уставился на экран, его сознание отсекло всё лишнее — боль в рёбрах, запах гари, далёкий вой сирен. Через три минуты файлы открылись. И среди них был один — расписание отгрузок для заброшенного портового склада. Ничего особенного. Кроме одного: все отгрузки были помечены одним и тем же шифром. Тем самым, что он видел во взломанных протоколах базы. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Не радости. Нет. Это было выражение охотника, наконец-то учуявшего верный след. — Сегодня «Крот» будет доставлен, — его голос прозвучал тихо, но с абсолютной, неоспоримой уверенностью. Эти слова были не надеждой. Они были приговором. Он бросил последний взгляд на горящие руины и безжизненное тело «Смотрителя». Они были лишь ступенью. Теперь он знал следующую.

***

Порт был мёртвой зоной. Заброшенные краны замерли в неестественных позах, словно скелеты доисторических существ. Ветер свистел в разбитых окнах складов, неся с собой запах ржавчины, морской соли и чего-то гнилого. Гоуст двигался бесшумно, его чёрная форма сливалась с тенями. Он шёл не вслепую. Данные с флешки привели его сюда, к складу №7. Дверь была заперта массивной цепью. Гоуст не стал её перекусывать. Он нашёл служебный лаз в вентиляционной системе — старый, покрытый паутиной, но проходимый. Внутри царила густая, давящая темнота, нарушаемая лишь редкими лучами луны, пробивавшимися сквозь дыры в крыше. И тогда он увидел его. Не высокопоставленного офицера, не ветерана. Это был рядовой Эванс. Новобранец, его перевели на базу всего три месяца назад. Тихий, незаметный парень, который исправно выполнял поручения и никогда не выделялся. Эванс стоял спиной к Гоусту, что-то нервно набирая на защищённом планшете. Его плечи были напряжены. — Довольно, — тихо сказал Гоуст, выходя из тени. Эванс вздрогнул и резко обернулся. Его лицо, обычно такое безмятежное, было искажено страхом, но не раскаянием. В его глазах читалась ярость загнанного в угол зверька. — Ты? — в голосе Гоуста прозвучало не столько неверие, сколько холодное разочарование. — Почему? — Почему? — Эванс горько усмехнулся. — Макарова… — фамилия слетала с его губ как что-то прокаженное, — Эта шваль сгубила карьеру моего отца. — Чапман, — резко поправил он, — Она открыла грязные делишки твоего отца. — Она сгубила его карьеру! — взвизгнул он, и его голос сорвался в истеричный визг. — Просто взятки… все так делали! А она… она слила всё в сеть! Все узнали! Он не выдержал позора… он… Эванс задыхался, слёзы текли по его грязному лицу. — Он застрелился! В своём кабинете! А она… она даже не понесла наказания! Её похвалили за «бдительность»! — Ты планировал это все время, когда она была на базе? — Планировал, с самого первого дня, но она была недосягаемой, — Эванс говорил сквозь стиснутые зубы, его глаза горели лихорадочным блеском. — А потом... потом она оказалась на базе. Рядом. Я мог прикоснуться. Но... ты всегда был рядом. Ты её прикрывал. Его голос дрогнул, в нём послышалась горькая зависть. — Найти тех, кто поможет штурмовать базу, было легко, — Эванс вытер лицо рукавом, и его голос внезапно стал удивительно спокоен, почти деловит. — У вас много врагов, Капитан. Очень много. Я просто... нашёл тех, у кого были ресурсы и свои счёты. Им нужен был хаос. Мне — она. Он посмотрел на Гоуста, и в его взгляде читалось что-то новое — не безумие, а холодное осознание своего поражения. — Они даже не спросили, зачем мне это. Просто предоставили людей, оружие. Сказали, что я их «талантливый дирижёр». — Он горько усмехнулся, — Они пали первыми, теперь и я, — Эванс произнёс это с горькой торжественностью, глядя на Гоуста пустым взглядом. — Я был мозгом. Теми, кто нанял штурмовиков, кто спланировал взрыв, кто отдал приказ добить МакМилана. Всё это был я. Он выпрямился, и в его позе внезапно появилась странная, искажённая гордость. — Шесть лет я ждал. Шесть лет я строил планы. И когда она наконец оказалась в пределах досягаемости... я обрушил на неё весь свой гнев. Весь ад, который копил все эти годы. Гоуст слушал, не двигаясь. Он видел перед собой не жалкую марионетку, а настоящего архитектора хаоса. Одержимого, опасного, но действующего в одиночку. — Ты ошибся, — тихо сказал Гоуст. — Ты хотел разрушить её жизнь, а построил ей крепость. Каждый твой выстрел, каждый взрыв только сильнее привязал её к нам. Ко мне. Эти слова, казалось, больнее ранили Эванса, чем любая пуля. Его лицо исказилось от ярости и боли. — Заткнись! — прошипел он. — Я почти добился своего! Она истекала кровью! Она кричала! — И она выжила, — Гоуст сделал шаг вперёд. Его тень накрыла Эванса. — А ты — нет. Твоя война окончена. Он обездвижил Эванса, действия его были быстрыми и безжалостными. Не из мести. Из необходимости. Угроза была нейтрализована. Одержимость одного человека стоила жизни многим, но её ядовитые корни были вырваны. Гоуст повёл своего пленника прочь. Охота завершилась. Не громкой схваткой с таинственной организацией, а тихим крахом одинокого мстителя. И в тишине разрушенного порта Гоуст понял, что самая страшная угроза иногда рождается не в теневых советах, а в сломленном сердце.