Lollipop

После того разговора в клубе Тэхён не спал три ночи. «Ты не ничего. Поэтому я и ушёл». Он прокручивал эти слова снова и снова, лёжа в своей стерильно-чистой спальне, глядя в потолок, который помнил ещё его прадеда. Люстра из горного хрусталя отбрасывала на стены причудливые тени, и в этих тенях Тэхёну мерещились татуировки — цветы, черепа, драконы, которые он так и не успел рассмотреть целиком. Что значило «поэтому»? Потому что ты значишь слишком много, чтобы остаться на утро? Потому что ты не просто ночь, а я испугался? Или потому что ты — аристократ, фарфоровая кукла из мира, которому нет места в его реальности? Тэхён не знал. И это незнание сводило его с ума больше, чем сам факт того, что его бросили. На четвёртый день он перестал анализировать и снова поехал в «Агарту». Но в этот раз всё было иначе. Он не стал ждать у барной стойки, не стал флиртовать с другими мужчинами, чтобы проверить реакцию Чонгука. Он вошёл в клуб с чётким планом — планом, который сформировался в его голове где-то между второй и третьей бессонной ночью. Если Чонгук не хочет говорить, Тэхён заставит его обратить внимание. Не так, как раньше — через провокации и развратные намёки. По-другому. По-своему. Он нашёл Чонгука в том же месте, что и всегда — в дальнем углу у VIP-кабинок. Тот сидел на диване, развалившись, откинув голову на спинку. Его правая рука, забитая татуировками, лежала на колене, пальцы лениво барабанили по джинсе. Во рту — новый леденец, на этот раз оранжевый. Апельсиновый, судя по цвету. Рядом с ним никого не было. Тэхён остановился в трёх метрах, прислонившись плечом к стене, и просто смотрел. Не подходил. Не провоцировал. Смотрел, как Чонгук перекатывает леденец с одной щеки на другую, как его веки тяжелеют от музыки и полумрака, как татуированная рука медленно поднимается, чтобы поправить сползший рукав футболки. Он смотрел и ждал. Чонгук открыл глаза. Их взгляды встретились. В темноте его глаз снова мелькнуло то самое — неуловимое, быстрое, как вспышка. Но на этот раз Чонгук не отвернулся. Не толкнул язык за щёку в своей привычной насмешливой манере. Он смотрел. Тэхён не двигался. Он знал, что выглядит хорошо: чёрные брюки, облегающая белая рубашка с длинными рукавами, закатанными до локтя, открывающая тонкие запястья и предплечья. Каштановые волосы сегодня были уложены так, чтобы падать на лицо, делая его более уязвимым. Более… доступным. Он использовал свою внешность как оружие всю жизнь. Но сейчас, под взглядом Чонгука, это оружие казалось ему игрушечным. Чонгук медленно поднялся с дивана. Не торопясь, как огромный хищник, который решил, что игра затянулась, и пора переходить к следующему этапу. Он подошёл к Тэхёну, остановился в шаге, и Тэхён снова почувствовал этот запах — табак, кожа, мужской пот и сладость апельсина. — Следишь за мной, принцесса? — спросил Чонгук, и в его голосе не было насмешки. Только констатация факта. — Наблюдаю, — поправил Тэхён, не отводя взгляда. — Есть разница. — И что ты увидел? Тэхён сделал паузу, делая вид, что обдумывает ответ. На самом деле он уже знал, что скажет. — Что ты скучаешь, — сказал он тихо. Чонгук замер. Его лицо не изменилось, но Тэхён заметил, как дёрнулся уголок его губ — тот самый тик, который появлялся, когда он терял контроль над ситуацией. — Скучаю? — переспросил Чонгук, и в его голосе проскользнула нотка, которую Тэхён не мог распознать. — Ты приходишь сюда каждый вечер, — сказал Тэхён, делая шаг вперёд. — Садишься на одно и то же место. Смотришь на меня, когда я танцую. Смотришь, когда я разговариваю с другими. Ты не подходишь, не говоришь, но ты здесь. Каждый. Вечер. Он сделал ещё шаг. Теперь между ними было меньше полуметра. — Если ты не скучаешь, — продолжил Тэхён, понижая голос до шёпота, — зачем ты здесь? Чонгук смотрел на него. Его дыхание стало тяжелее — Тэхён чувствовал это по тому, как расширились его ноздри, как напряглись мышцы челюсти. — Может, мне нравится музыка, — сказал Чонгук, но в его голосе не было прежней лени. — Врёшь, — повторил Тэхён свои слова из прошлой встречи. — Ты врёшь, и мы оба это знаем. Чонгук сделал движение — быстрое, резкое, и Тэхён на секунду испугался, что его снова схватят за затылок, прижмут к стене. Но Чонгук только провёл рукой по своим волосам, откидывая их назад, и это движение открыло его лицо — усталое, с тенью под глазами, с пирсингом, который блеснул в полумраке. — Ты слишком умный для своей же безопасности, — сказал он. — Я не боюсь, — ответил Тэхён. — Это и пугает. Они стояли так долго. Музыка гремела где-то далеко, люди проходили мимо, кто-то окликнул Чонгука, но он не обернулся. Он смотрел на Тэхёна, и в его взгляде было что-то, от чего у Тэхёна перехватывало дыхание. Не похоть. Не желание. Смятение. Этот огромный, татуированный, накачанный мужчина с кучей пирсинга и вечным леденцом во рту выглядел растерянным. И эта растерянность делала его почти уязвимым. — Почему ты ушёл? — спросил Тэхён тихо. Чонгук не ответил. Он сунул руки в карманы куртки — чёрной кожаной куртки, которую Тэхён раньше не замечал, — и сделал движение, чтобы уйти. И тут Тэхён заметил. Из кармана куртки, когда Чонгук сунул туда руку, выглянул уголок яркой обёртки. За ним — ещё один. И ещё. Чупа-чупсы. Целая горсть. Красные, зелёные, оранжевые, жёлтые — радуга леденцов, которые Чонгук носил с собой, как запасной магазин для автомата. Мысль вспыхнула в голове Тэхёна мгновенно, не спросив разрешения. Импульсивная, детская, совершенно не аристократическая. Он сделал вид, что отступает — сделал шаг назад, опустил плечи, сделал лицо разочарованным. Чонгук расслабился на долю секунды — этого было достаточно. Тэхён шагнул вперёд, скользнул рукой в карман куртки, выхватил горсть леденцов и отскочил назад, сжимая добычу в кулаке. Всё произошло за секунду. Чонгук замер. Его глаза расширились — от удивления, от непонимания, от чего-то ещё, что промелькнуло на его лице, прежде чем оно снова приняло привычное, насмешливое выражение. Тэхён стоял в двух метрах, прижимая к груди сжатую в кулак руку, в которой хрустели обёртки. На его щеках горел румянец — от адреналина, от собственной наглости, от того, что он, Ким Тэхён, наследник древнего рода, только что украл у кого-то конфеты, как маленький воришка в супермаркете. Но он не собирался их возвращать. — Ты… — Чонгук не закончил фразу. Он смотрел на Тэхёна, и в его глазах боролись изумление и что-то ещё. Что-то тёплое. — Что? — Тэхён вздёрнул подбородок, хотя щёки пылали. — Они твои? Докажи. Чонгук медленно вынул руку из кармана. Пошёл вперёд — не спеша, тяжело, как хищник, который решил, что добыча никуда не денется. Тэхён попятился, но спина упёрлась в стену. Чонгук навис над ним. Он не прижимал, не хватал, просто стоял так близко, что Тэхён чувствовал жар его тела, чувствовал запах кожи и табака, чувствовал, как его собственное сердце колотится где-то в горле. — Мог бы просто попросить, — сказал Чонгук, и его голос был низким, хриплым, с ноткой, которую Тэхён не мог определить — усмешка? нежность? — принцесса. Тэхён сжал леденцы в кулаке так, что обёртки захрустели. — Я не прошу, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я беру то, что хочу. Чонгук смотрел на него. Сверху вниз, с этой своей ленивой, расслабленной грацией, которая совершенно не вязалась с тем, как сильно напряжены его плечи, как тяжело он дышит. — И что же ты хочешь? — спросил он, и в его голосе не было игры. Тэхён смотрел в его тёмные глаза, и ответ вертелся на языке — тот самый, честный, который он не позволял себе всё это время. Я хочу тебя. Я хочу понять, почему ты ушёл. Я хочу, чтобы ты перестал делать вид, что той ночи не было. Но вместо этого он разжал кулак, посмотрел на горсть леденцов — пять штук, красный, зелёный, оранжевый, жёлтый и розовый — и медленно, не отводя взгляда от глаз Чонгука, сунул их в карман своих брюк. — Конфеты, — сказал он, и его голос прозвучал на удивление ровно. — Я хочу твои конфеты. Чонгук усмехнулся. Но это была не та насмешливая, ленивая усмешка, которой он встречал Тэхёна раньше. Эта была другой — с каким-то странным, почти нежным оттенком. — Зачем тебе мои леденцы? — спросил он. Тэхён поднял руку, медленно, дразняще, и коснулся пальцами уголка губ Чонгука — там, где в пирсинге блестело колечко. — Чтобы у тебя во рту всегда было пусто, — прошептал он. — Когда я буду рядом. Чонгук перехватил его руку за запястье. Сильно. Горячо. Пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости, и Тэхён почувствовал, как бьётся пульс под чужой ладонью. — Ты играешь с огнём, — сказал Чонгук, и его голос стал низким, опасным. — Я уже говорил, — Тэхён не отводил взгляда. — Я не боюсь обжечься. Они смотрели друг на друга. Запястье Тэхёна всё ещё было в плену, пальцы Чонгука сжимались, и Тэхён чувствовал, как под кожей разливается жар — от этого прикосновения, от близости, от напряжения, которое висело между ними, как натянутая струна. Чонгук медленно, очень медленно, поднёс его руку к своим губам. Тэхён замер. Он думал — поцелует. Коснётся губами пальцев, проведёт пирсингом по коже, сделает что-то, что заставит его забыть, как дышать. Но Чонгук только остановился в миллиметре. Его дыхание было горячим, влажным, и Тэхён чувствовал его на своей коже, чувствовал, как каждый нерв в теле напрягается в ожидании. — Сладости крадут в детстве, — сказал Чонгук, не отпуская его руку. — Ты вор, принцесса. — А ты жадный, — выдохнул Тэхён. — Не хочешь делиться. Чонгук усмехнулся — и отпустил его запястье. Отступил на шаг, и Тэхён снова остался у стены, с пылающей кожей, с бешено колотящимся сердцем, с чувством пустоты там, где только что было чужое тепло. Чонгук сунул руки в карманы — теперь пустые, — толкнул язык за щёку и посмотрел на Тэхёна с выражением, которое трудно было прочитать. — На, — сказал он. — Подавись. И пошёл к выходу, не оглядываясь. Тэхён стоял, прижимаясь спиной к стене, и чувствовал, как в кармане тяжелеют украденные леденцы. Пять штук. Красный, зелёный, оранжевый, жёлтый, розовый. Он вынул один — розовый, клубничный, такой же, как в ту первую ночь, — медленно развернул обёртку, сунул леденец в рот и улыбнулся. Сладко. Липко. Чужой вкус на языке. — Подавиться, значит, — прошептал он, глядя вслед Чонгуку. — Не дождёшься. Он вышел из клуба через десять минут. В кармане лежали четыре леденца, пятый таял во рту, и Тэхён чувствовал себя победителем, хотя не мог объяснить, в чём именно он победил. Но это чувство — предвкушение, азарт, уверенность — грело его всю дорогу до дома. --- На следующий день он снова пришёл в «Агарту». Чонгук был там. Сидел на своём обычном месте, с леденцом во рту — зелёным, яблочным, — и смотрел на вход так, словно кого-то ждал. Увидев Тэхёна, он не улыбнулся. Не толкнул язык за щёку. Просто смотрел, как Тэхён идёт через зал, как садится напротив, как достаёт из кармана леденец — тот самый, розовый, недоеденный, — и суёт в рот. — Сладкий, — сказал Тэхён, облизывая конфету. — Люблю сладкое. Чонгук сжал челюсти. — Это мой леденец. — Был твоим, — поправил Тэхён, перекатывая конфету за щеку. — Теперь мой. Чонгук смотрел на него, и в его глазах разгоралось что-то тёмное, горячее. — Ты специально меня дразнишь? — А это работает? — Тэхён наклонил голову, улыбаясь. Чонгук молчал секунду. Потом медленно вынул свой леденец изо рта, положил его на стол между ними и толкнул язык за щёку. — Работает, — сказал он тихо. — Поэтому прекрати. — Не прекращу, — Тэхён взял со стола его леденец — зелёный, влажный, надкусанный — и, глядя в глаза Чонгука, облизал его. Яблочный вкус смешался с клубничным на языке, и это было приторно, слишком сладко, но Тэхёну нравилось. Чонгук смотрел на его губы. Смотрел так, что Тэхён чувствовал этот взгляд каждой клеткой тела. — Ты… — начал Чонгук. — Я — Ким Тэхён, — перебил его Тэхён, зажимая в одной руке два леденца — свой и чужой. — И я хочу, чтобы ты запомнил это имя. Потому что ты будешь произносить его. Снова и снова. До тех пор, пока не перестанешь делать вид, что я для тебя — просто ночь. Он встал, сунул оба леденца в рот одновременно — по одному за каждую щеку, — и пошёл к выходу, чувствуя на спине тяжёлый взгляд. В кармане у него больше не было леденцов. Но в груди разгоралось что-то новое. Горячее, острое, опасное. Он крал конфеты у человека, который боялся к нему подойти. Но теперь Тэхён знал: Чонгук не боится его. Чонгук боится себя. И это знание было слаще любого леденца.