Lollipop

После той ночи, когда Тэхён украл леденцы, между ними изменилось всё. Чонгук больше не делал вид, что они незнакомцы. Он не подходил первым, но когда Тэхён появлялся в «Агарте», его взгляд находил его мгновенно — тяжёлый, тёмный, немигающий. Он смотрел так, будто хотел раздеть, съесть, проглотить, но не позволял себе даже прикоснуться. Тэхён чувствовал этот взгляд каждой клеткой тела. Он продолжал играть. Танцевал с другими мужчинами, позволял им прикасаться к своей талии, к плечам, наклонялся к их ушам, шепча что-то, что заставляло их улыбаться. Но краем глаза он всегда видел Чонгука — как тот сжимает челюсти, как перекатывает леденец с одной щеки на другую, как его пальцы, забитые татуировками, сжимаются в кулаки. И каждый вечер, перед уходом, Тэхён подходил к нему. Доставал из кармана леденец — всегда новый, всегда купленный специально, — и клал на стол перед Чонгуком. Не говорил ни слова. Просто смотрел в его тёмные глаза, улыбался краем губ и уходил. Это стало их ритуалом. Тэхён приносил леденцы, чтобы Чонгук знал — он думает о нём. Чтобы дразнить. Чтобы напоминать: у тебя во рту всегда будет пусто, когда я рядом, потому что я заберу всё, что ты мне не даёшь. На пятый день Чонгук не выдержал. Он поймал Тэхёна за запястье, когда тот клал на стол очередной леденец — красный, клубничный, — и сжал так, что Тэхён вздрогнул. — Хватит, — сказал Чонгук, и в его голосе не было прежней лени. Только хрипота и напряжение. — Хватит играть со мной. — Я не играю, — ответил Тэхён, не пытаясь вырваться. — Я забираю то, что ты боишься взять сам. Чонгук смотрел на него, и его грудь тяжело вздымалась под чёрной футболкой. — Ты не знаешь, чего я боюсь. — Тогда покажи, — прошептал Тэхён, наклоняясь так, что их губы почти соприкоснулись. — Покажи, и я уйду. Чонгук не поцеловал его. Он отпустил запястье, отступил, взял со стола леденец, который принёс Тэхён, развернул его, сунул в рот и ушёл, не сказав ни слова. Но на следующий день, когда Тэхён пришёл в клуб, Чонгука там не было. И на следующий тоже. Тэхён ждал три дня. На четвёртый его терпение лопнуло. Он не знал, где живёт Чонгук, не знал его номера телефона — ту бумажку он разорвал в отеле, и теперь проклинал себя за эту вспышку гордости. Всё, что у него было, — это знание, что Чонгук появляется в клубе по выходным, и надежда, что он появится снова. Но Чонгук не появлялся. А потом, на пятый день, Тэхёну позвонил знакомый — один из тех, кто крутился в тусовке «Агарты», — и сказал: — Сегодня будет закрытая вечеринка на складе в Южном порту. Твой татуированный там будет. Слышал, он там постоянный гость. Тэхён не спросил, откуда знакомый знает, кто такой «его татуированный». Он просто сбросил звонок и начал одеваться. --- Склад в Южном порту оказался таким же, как «Агарта», только больше и грязнее. Ржавые металлические конструкции, грубый бетон, стены, расписанные граффити, и тысячи людей, которые заполнили всё пространство, превратив промышленную зону в пульсирующий, дышащий басами организм. Тэхён вошёл, и его сразу накрыло — запах пота, алкоголя, дешёвых духов, музыка, которая вибрировала в грудной клетке, и этот полумрак, в котором можно было потеряться. Он искал Чонгука час. Пробирался сквозь толпу танцующих, заглядывал в углы, поднимался на второй ярус, где стояли старые контейнеры, превращённые в VIP-ложи. Он уже почти сдался, когда увидел его. Чонгук стоял у дальней стены, в окружении компании. Та же чёрная футболка, те же тяжёлые ботинки, кожаная куртка, которую Тэхён не видел в «Агарте». Во рту — леденец. Синий. Голубика или черника. Он смеялся над чем-то, что сказал его друг, откинув голову назад, и этот смех — низкий, горловой, настоящий — ударил Тэхёна где-то под дых. Тэхён стоял в толпе, смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое. Он исчез на пять дней. Не позвонил, не написал, даже не оставил дурацкого леденца, (и каким образом он должен был это сделать?). А теперь стоит здесь, смеётся, как будто ничего не случилось. Он уже собирался подойти, когда заметил девушку. Она стояла рядом с Чонгуком, близко, слишком близко. Её рука лежала на его татуированном предплечье, и она что-то говорила ему на ухо, смеясь. Чонгук не отстранялся. Он слушал, наклонив голову, и на его губах играла та самая ленивая, расслабленная улыбка. Тэхён сжал кулаки. В груди вспыхнуло что-то острое, жгучее, то, что он отказывался называть своим именем. Ревность. Глупая, дикая, неаристократическая ревность. Он не стал подходить. Он развернулся и пошёл в противоположный конец склада, туда, где было темнее и где его не могли увидеть. Он нашёл пустую комнату — бывшую подсобку, судя по ржавым стеллажам и запаху мазута. Зашёл внутрь, прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Это идиотизм, — сказал он себе. Он ничего тебе не должен. Он ничего не обещал. Одна ночь. Он сказал, что не даёт повторных. Чего ты ждёшь? Он ждал, что Чонгук появится. И Чонгук появился. Дверь открылась через минуту. Тэхён услышал шаги — тяжёлые, уверенные, — и открыл глаза. Чонгук стоял на пороге, заслоняя собой свет. Его лицо было в тени, но Тэхён чувствовал его взгляд — тяжёлый, горячий, немигающий. — Ты следил за мной, — сказал Тэхён, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты пришёл на мою территорию, — ответил Чонгук, закрывая за собой дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине громко, как выстрел. — Я имею право знать, зачем. — Я ищу развлечений, — Тэхён скрестил руки на груди, вжимаясь спиной в стену. — Тут много интересных мужчин. Чонгук шагнул вперёд. — Врёшь. — А ты откуда знаешь? — Потому что ты стоишь здесь. Один. В темноте. — Он сделал ещё шаг. — И смотришь на меня так, будто я тебя предал. Тэхён дёрнулся, как от пощёчины. — Ты ничего мне не должен, — выпалил он. — Ты сам это сказал. Была ночь. Было хорошо. Ты не даёшь повторных. Я всё помню. — Тогда зачем ты здесь? — Чонгук остановился в шаге от него. — Я уже сказал — ищу развлечений. — Ты ищешь меня. Тэхён замолчал. Чонгук смотрел на него, и в его глазах не было насмешки. Только что-то тёмное, глубокое, то, что он так тщательно прятал за ленивой улыбкой и леденцами. — Ты приносил мне леденцы каждый день, — сказал он. — Каждый. День. Ты клал их на стол и уходил. Ты думал, я не заметил? Не понял? — Понял что? — Тэхён сглотнул, чувствуя, как горло пересохло. — Что ты не просто хочешь меня. Что ты… — Чонгук запнулся, и в его голосе впервые проскользнула неуверенность. — Что я для тебя не просто ночь. Тэхён смотрел на него. Сердце колотилось где-то в горле, и он ненавидел себя за то, что не может найти слов. — А для тебя? — спросил он тихо. — Я для тебя просто ночь? Чонгук не ответил. Он сделал последний шаг, прижимая Тэхёна к стене. Его тело было горячим, тяжёлым, и Тэхён чувствовал каждый дюйм этого давления — широкие плечи, твёрдую грудь, руки, которые упёрлись в стену по обе стороны от его головы. Чонгук наклонился, и его дыхание обожгло губы Тэхёна. Тот запах — табак, кожа, мужской пот и сладость голубики — ударил в голову, затуманивая рассудок. — Скажи, — прошептал Чонгук, и его голос был низким, хриплым, срывающимся. — Скажи, что я для тебя просто ночь. Скажи, и я отпущу тебя. Уйду. И больше никогда не подойду. Тэхён смотрел в его глаза — тёмные, глубокие, с расширенными зрачками, с чем-то отчаянным, что пряталось за этой маской спокойствия. Он мог бы сказать. Мог бы солгать, сохранить лицо, сделать вид, что этот татуированный альфач ничего для него не значит. Но Тэхён устал врать. Он протянул руку и схватил Чонгука за цепочку на его шее. Тонкие металлические звенья скользнули между его пальцев, холодные, твёрдые, и Тэхён потянул, притягивая лицо Чонгука к своему. — Ты не просто ночь, — сказал он, глядя прямо в расширившиеся глаза. — Ты никогда не был просто ночью. И ты это знаешь. Он поцеловал его первым. Это был не тот нежный, медленный поцелуй, который Тэхён мог бы подарить кому-то другому. Это был голод. Жажда. Всё, что накопилось за эти недели — злость, обида, желание, непонимание, — всё это выплеснулось в одном движении губ. Он кусал, царапался о пирсинг, впуская язык без спроса, и чувствовал, как Чонгук замер на секунду — всего на секунду, — а потом… Потом Чонгук взорвался. Он зарычал — низко, как зверь, который наконец сорвал поводок. Его руки обхватили лицо Тэхёна, сжимая, фиксируя, и он ответил на поцелуй с такой силой, что у Тэхёна потемнело в глазах. Это было не так, как в ту ночь. Тогда Чонгук целовал его с властью, с превосходством, с холодным расчётом хищника, который знает, что жертва никуда не денется. Сейчас он целовал так, будто умирал от жажды. Он вжимал Тэхёна в стену, сминал его губы, вгрызался в них зубами, и его язык — горячий, властный — врывался в рот, исследуя, завоёвывая, требуя. Пирсинг царапал нёбо, губы, и Тэхён стонал в этот поцелуй, цепляясь за плечи Чонгука, впиваясь ногтями в ткань футболки. — Ты… — выдохнул Чонгук между поцелуями, и его голос был сорванным, чужим. — Ты даже не представляешь, что со мной делаешь. — Покажи, — прошептал Тэхён, запрокидывая голову, когда Чонгук переключился на его шею. — Покажи, что ты чувствуешь. Чонгук прикусил его шею — там, где билась жилка, — и провёл языком, успокаивая укус. Его руки скользнули под рубашку Тэхёна, сжимая талию, поднимаясь выше, к груди. — Я не могу, — прохрипел он, и в его голосе было что-то, от чего у Тэхёна сжалось сердце. — Я не могу тебя просто… взять. Не так. — А как? — Тэхён схватил его за волосы, притягивая обратно к губам. — Как ты хочешь? Чонгук замер. Его дыхание было тяжёлым, рваным. Он смотрел на Тэхёна — на его раскрасневшееся лицо, на припухшие губы, на янтарные глаза, которые горели в полумраке. — Я хочу, чтобы ты был моим, — сказал он, и его голос сорвался. — Не на одну ночь. Не пока не надоешь. Моим. По-настоящему. Но я… Он не договорил. Он отстранился. Резко, как будто его ударило током. Отпустил лицо Тэхёна, убрал руки из-под его рубашки, отступил на шаг. Тэхён остался у стены — с пылающей кожей, с бешено колотящимся сердцем, с телом, которое кричало от пустоты там, где только что было чужое тепло. — Нет, — выдохнул он, протягивая руку. — Нет, не уходи. Чонгук смотрел на него, и его лицо было напряжённым, искажённым какой-то внутренней борьбой. Пирсинг в губе блеснул, когда он облизал пересохшие губы. — Я не могу сделать это снова, — сказал он глухо. — Не могу взять тебя, а потом уйти. Я не хочу быть тем, кто причиняет тебе боль. — Тогда не уходи, — Тэхён шагнул к нему, хватая за руку. — Останься. Чонгук посмотрел на его пальцы, сжимающие татуированное предплечье, и медленно, очень медленно, высвободился. — Ты заслуживаешь большего, чем я могу тебе дать, — сказал он. — Ты — аристократ. У тебя имя, семья, будущее. А я… я просто парень с татуировками и леденцами во рту. У меня нет ничего, что я мог бы тебе предложить. — Я не прошу у тебя ничего, кроме тебя самого! — голос Тэхёна сорвался на крик. — А я не могу дать тебе даже этого, — Чонгук сделал шаг назад. — Не сейчас. Не так. Он развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и Тэхён остался один в тёмной, пропахшей мазутом комнате. Он стоял, прижимаясь спиной к холодной стене, и чувствовал, как всё внутри кипит — злость, желание, унижение, что-то ещё, острое, болезненное, что он отказывался называть. Он дрожал. Губы горели от поцелуев, шея саднила там, где Чонгук прикусил кожу, внизу живота пульсировало горячо и тяжело. И он был один. Снова. Тэхён медленно сполз по стене, садясь на грязный пол, и закрыл лицо руками. — Идиот, — прошептал он, и не мог понять, кого имеет в виду — себя или Чонгука. — Тупой, огромный, татуированный идиот. Он сидел в темноте, слушая, как за стеной гремит музыка, и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Злость уходила, оставляя место чему-то другому. Пониманию. Чонгук боялся. Не его, не того, что о нём подумают, не того, что их миры слишком разные. Чонгук боялся, что причинит ему боль. Этот огромный, накачанный, забитый татуировками мужчина, который мог раздавить его одной рукой, боялся, что сломает его. Тэхён поднял голову и посмотрел на дверь, за которой скрылся Чонгук. — Глупый, — сказал он тихо. — Я уже сломан. Тобой. С первой ночи. Он поднялся, отряхнул брюки, провёл рукой по волосам, приводя себя в порядок. В кармане он нащупал леденец — тот самый, который приготовил для Чонгука сегодня, красный, клубничный, — и сжал его в кулаке. — Я не отступлю, — сказал он пустой комнате. — Ты хочешь быть моим? Будь. Но на моих условиях. Он вышел из подсобки, прошёл через танцпол, не оглядываясь, и покинул склад. В такси он достал леденец, развернул его, сунул в рот и откинулся на сиденье. Клубничный вкус обжёг нёбо. — Я научу тебя не бояться, — прошептал он, глядя в окно на ночной город. — Даже если для этого мне придётся сломать все твои стены. Он улыбнулся — той самой хищной, развязной улыбкой, которая сводила с ума всех, кто её видел. Игра продолжалась. И теперь он знал, что выиграет.