Lollipop

Три месяца спустя --- Леденцы стали их языком любви. Это случилось не сразу, не по договорённости, не по правилам, которые они могли бы сформулировать словами. Это случилось само собой, как всё настоящее в их отношениях — нечаянно, естественно, будто так было всегда. Первый раз Тэхён заметил это через неделю после того, как они остались в квартире Чонгука. Он вернулся из дома семьи — очередной ужин, очередные намёки на то, что пора «осесть» и «выбрать достойную партию», очередной фарфоровый вечер, после которого хотелось содрать с себя кожу вместе с рубашкой. Он приехал к Чонгуку, молчаливый, злой, сжатый в комок, и сел на диван, не снимая пальто. Чонгук не задавал вопросов. Он просто подошёл, сел рядом, вынул из кармана джинсов клубничный чупа-чупс, развернул его и сунул Тэхёну в рот. — Что это? — спросил Тэхён сквозь леденец, чувствуя, как сладость тает на языке, разгоняя горечь. — Лекарство, — ответил Чонгук, притягивая его к себе. — От плохого настроения. Тэхён хотел возразить, сказать что-то колкое, но леденец во рту мешал. Он сидел, прижавшись к широкой груди Чонгука, и чувствовал, как напряжение уходит, растворяется, тает вместе с клубничным вкусом. С того дня это стало их ритуалом. Когда Тэхён уставал после бесконечных светских мероприятий, когда возвращался от семьи с красными глазами, которые он отказывался объяснять, когда просто капризничал без причины — Чонгук доставал леденец. Всегда разный. Красный, зелёный, оранжевый, жёлтый, розовый, голубой. Тэхён уже знал, что клубничный — для грусти, яблочный — для злости, апельсиновый — когда нужно успокоиться, а карамельный — просто так, потому что он любит карамель. — Ты как ребёнок, — сказал однажды Чонгук, когда Тэхён, уткнувшись в его плечо, сосал леденец с видом человека, который пережил несправедливость вселенского масштаба. — Я не ребёнок, — возразил Тэхён, не вынимая леденец изо рта. — Я аристократ. — Аристократы не сосут леденцы, когда капризничают. — Аристократы не сосут леденцы вообще, — Тэхён поднял голову, и в его глазах заплясали чёртики. — Поэтому я и делаю это. Из принципа. Чонгук усмехнулся, толкнул язык за щёку и поцеловал его — прямо через леденец, смешивая клубничный вкус с вкусом своих губ. --- В ответ Тэхён придумал свою игру. Он начал красть леденцы. Не так, как в тот первый раз, когда он выхватил горсть из кармана куртки Чонгука в клубе. Теперь это было тоньше, изощрённее, с претензией на искусство. Он вытаскивал леденцы из карманов курток Чонгука, когда тот не смотрел. Доставал их из бардачка его машины, где Чонгук держал целый запас. Находил спрятанные в тумбочке, в кухонном ящике, даже однажды — в рюкзаке с тату-оборудованием. — Ты маньяк, — сказал Чонгук, обнаружив, что запас леденцов в его машине сократился на десять штук за один день. — Зачем тебе столько? — Коллекционирую, — серьёзно ответил Тэхён, сидя на пассажирском сиденье с двумя леденцами за щеками одновременно. — Ты не можешь съесть два сразу. — Могу. Смотри. Чонгук смотрел, как Тэхён пытается перекатывать во рту два леденца сразу, как его щеки раздуваются, а из уголка губ течёт слюна, смешанная с клубничным и яблочным сиропом. — Ты похож на хомяка, — сказал Чонгук, и в его голосе дрожала усмешка. — Заткнись, — выдавил Тэхён, не в силах выговорить больше ни слова. Чонгук наклонился, вынул у него изо рта один леденец, сунул в свой, и поцеловал его. Клубничный и яблочный вкусы смешались, и это было слишком сладко, слишком приторно, слишком. — Теперь у нас поровну, — сказал Чонгук, отстраняясь. Тэхён смотрел на него, на его губы, на пирсинг, облепленный леденцовой глазурью, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. — Ты вор, — сказал он. — Ты первый начал. — Это была не кража. Это была реквизиция. Чонгук усмехнулся, толкнул язык за щёку и завёл машину. — Как скажешь, принцесса. --- Леденец стал их способом говорить без слов. Когда Чонгук протягивал Тэхёну чупа-чупс, это означало: «Я вижу, что тебе плохо. Я здесь. Всё будет хорошо». Когда Тэхён доставал леденец из кармана Чонгука и демонстративно засовывал в рот, это означало: «Я думаю о тебе. Я скучаю. Ты мой». Когда они целовались, передавая леденец изо рта в рот, это означало: «Я твой. Ты мой. Мы одно целое». Однажды вечером они сидели на диване в квартире Чонгука. За окном шёл дождь, в комнате горел торшер, на проигрывателе тихо звучал винил — что-то джазовое, старое, с хрипотцой. Тэхён сидел, обхватив колени руками, и смотрел на капли, стекающие по стеклу. — О чём думаешь? — спросил Чонгук, сидя рядом, перебирая его волосы. — О том, как мы познакомились, — ответил Тэхён. — Ты засунул мне в рот леденец и назвал принцессой. Я должен был тебя возненавидеть. — Но не возненавидел. — Нет, — Тэхён повернул голову, посмотрел в его глаза. — Я подумал: этот огромный татуированный идиот с леденцом во рту — либо самый наглый человек, которого я встречал, либо… — Либо? — Либо тот, кто меня поймёт. Чонгук молчал. Его пальцы продолжали перебирать каштановые волосы, и это прикосновение было таким тёплым, таким домашним. — А я подумал, — сказал он наконец, — что ты — самый красивый человек, которого я видел, и что ты меня погубишь. — И как, погубил? Чонгук наклонился, поцеловал его в висок. — Окончательно и бесповоротно. Тэхён улыбнулся. Потом повернулся, залез рукой в карман толстовки Чонгука и вытащил леденец. Красный. Клубничный. — Этот мой, — сказал он, разворачивая обёртку. — Я даже не заметил, как ты положил его туда, — Чонгук приподнял бровь. — Я много чего кладу в твои карманы, — Тэхён сунул леденец в рот, перекатил за щёку. — Ты просто не замечаешь. — Например? — Например, записки. Стихи. Список продуктов, которые ты забыл купить. И леденцы. Много леденцов. Чонгук смотрел на него, и в его глазах было столько тепла, что Тэхёну казалось — сейчас он расплавится. — Ты оставляешь мне стихи в карманах? — спросил Чонгук, и его голос стал тише. — Иногда, — Тэхён отвел взгляд, чувствуя, как краска заливает щёки. — Просто так. Чтобы ты знал. — Чтобы я знал что? — Что я думаю о тебе. Когда тебя нет рядом. Чонгук молчал долго. Так долго, что Тэхён уже начал жалеть, что сказал это. А потом Чонгук взял его за подбородок, повернул к себе и поцеловал — медленно, глубоко, вынимая леденец из его рта языком, забирая себе. — Теперь я тоже думаю о тебе, — сказал он, облизывая губы. — Клубничный. Мой любимый. — Я знаю, — прошептал Тэхён. — Поэтому я и беру их. --- В ту ночь они лежали в постели, переплетённые, уставшие, счастливые. На прикроватной тумбочке стояла вазочка с леденцами — Тэхён принёс её из гостиной, чтобы «были под рукой». — Ты серьёзно? — спросил Чонгук, глядя на вазочку. — У нас теперь будет ваза с леденцами в спальне? — У нас теперь будет ваза с леденцами в каждой комнате, — сонно ответил Тэхён, уткнувшись носом в его шею. — В ванной, на кухне, в прихожей. Чтобы я мог взять леденец, где бы я ни находился. — Ты наркоман, — сказал Чонгук, но в его голосе слышалась улыбка. — Это ты во всём виноват, — Тэхён зевнул. — Ты первый дал мне леденец. Ты меня подсадил. — И теперь ты не можешь без меня? — Не могу, — выдохнул Тэхён уже почти сквозь сон. — И не хочу. Чонгук обнял его крепче, поцеловал в макушку. — Я тоже не могу без тебя, — прошептал он в темноту. — Ни секунды. --- Сейчас они сидят на крыше. Это их новое место. Чонгук нашёл его случайно — технический выход на крышу его дома, который никто не закрывал. Теперь они приходят сюда по ночам, когда город внизу горит огнями, а небо над головой кажется бесконечным. Сегодня особенно тепло. Весна наконец вступила в свои права, и воздух пахнет свободой. Тэхён сидит на старом одеяле, поджав под себя ноги, и смотрит на огни города. Его каштановые волосы шевелит лёгкий ветер, в глазах отражаются миллионы светящихся точек. Чонгук сидит рядом, опираясь на руки, и смотрит на Тэхёна. У Тэхёна за щекой леденец. Зелёный. Яблочный. Он перекатывает его с одной стороны на другую, и его щека то выпячивается конфетой, то снова становится ровной. — Ты знаешь, что ты сейчас похож на меня? — спрашивает Чонгук. — Чем? — Тэхён поворачивает голову. — Леденцом за щекой. Вылитая копия. — Я не копия, — Тэхён вынимает леденец, смотрит на него, на влажный зелёный шарик. — Я — улучшенная версия. Чонгук усмехается. Он толкает язык за щёку — тот самый жест, который Тэхён впервые увидел в клубе, жест, который тогда показался ему вызывающим, наглым, опасным. А теперь — родным. Домашним. Его. — Отдай, — говорит Чонгук, кивая на леденец. — Не отдам. — Отдай, — Чонгук тянется к нему, но Тэхён быстро засовывает леденец обратно в рот. — Не отдам. Это мой. Я его украл. — Украденное возвращают. — Не в этом случае. Чонгук наклоняется ближе, и Тэхён чувствует его дыхание, его запах — кедр, табак, что-то сладкое, что осталось от его собственного леденца. — Тогда я возьму его сам, — говорит Чонгук, и в его голосе появляется знакомая хрипотца. Он целует Тэхёна, и тот, смеясь, пытается отстраниться, но Чонгук держит его лицо в ладонях, не отпускает. Язык Чонгука скользит по губам Тэхёна, находит леденец, забирает его, и теперь зелёный шарик у него за щекой. — Вор, — говорит Тэхён, но в его голосе нет злости. Только любовь. — Сам такой, — отвечает Чонгук. Он вынимает леденец изо рта, суёт Тэхёну обратно, и Тэхён ловит его губами, смеясь. Они сидят так, играясь и передавая леденец изо рта в рот, пока он не становится совсем маленьким, пока от него не остаётся только тонкий пластиковый стержень. — Кончился, — говорит Тэхён, рассматривая пустую палочку. — Ничего, — Чонгук забирает у него палочку, кладёт в карман — потом выбросит. — У меня есть ещё. Он достаёт из кармана куртки новый леденец. Красный. Клубничный. — Этот мой, — говорит Тэхён, забирая его. — Этот был мой, — возражает Чонгук. — Теперь мой. Тэхён разворачивает леденец, суёт в рот, и его щека снова округляется. Он смотрит на Чонгука, и его глаза — янтарные, горячие, как расплавленный мёд — светятся в темноте. — Ты знаешь, — говорит он, перекатывая леденец за щекой, — я раньше не любил сладкое. Вообще. Не понимал, зачем люди едят конфеты, когда есть нормальная еда. — А теперь? — А теперь я не могу без них, — Тэхён вынимает леденец, смотрит на него, на влажный красный шарик. — Как без тебя. Чонгук смотрит на него. Ветер шевелит его волосы, пирсинг в губе блестит в свете ночного города. Он толкает язык за щёку, и это движение — такое привычное, такое его — заставляет Тэхёна улыбнуться. — Я тоже не могу без тебя, — говорит Чонгук. — Ни дня. Ни часа. Ни минуты. — Даже когда я капризничаю? — Особенно когда ты капризничаешь. — Даже когда я ворую твои леденцы? — Особенно когда ты воруешь мои леденцы, — Чонгук притягивает его к себе, и Тэхён утыкается носом в его шею. — Это моё самое любимое. — Что? — Когда ты крадёшь мои леденцы. Потому что я знаю — это не конфеты тебе нужны. Это я. Тэхён молчит. Он чувствует, как по щеке скатывается слеза — счастливая, тёплая, и она смешивается с клубничным вкусом на губах. — Это ты, — шепчет он. — Всегда только ты. Они сидят на крыше, обнявшись, глядя на город, который светит для них. Тэхён с леденцом за щекой, Чонгук с привычным теплом на груди. Внизу шумит город, вверху — бесконечное небо, а между ними — леденец, который переходит из рук в руки, изо рта в рот, как обещание, как клятва, как история, которая не закончится никогда. — Lollipop, — говорит Тэхён, пробуя слово на вкус. — Что? — Название нашей истории. Я придумал. Чонгук смотрит на него, и в его глазах — вся вселенная. — Почему? — Потому что это сладко, — Тэхён улыбается, и его улыбка светится в темноте. — Потому что это вызывает зависимость. Потому что я хочу сосать тебя так же, как эти леденцы. — Тэхён, — Чонгук смеётся, низко, горлово, и этот смех — лучшая музыка. — Что? Я серьёзно. Ты — мой чупа-чупс. Мой личный, любимый, единственный. Чонгук качает головой, но его глаза светятся. Он достаёт из кармана последний леденец — карамельный, золотистый, — разворачивает его, суёт Тэхёну в рот. — Это тебе, — говорит он. — Чтобы ты знал. — Чтобы я знал что? — Что ты — мой. Навсегда. Тэхён сосёт леденец, чувствуя, как карамель тает на языке, сладкая, тягучая, бесконечная. Он смотрит на Чонгука — на его татуированные руки, на пирсинг в губе, на тёмные глаза, которые смотрят только на него, — и чувствует, что впервые в жизни он именно там, где должен быть. На крыше, с леденцом во рту, с мужчиной, который перевернул его мир, с историей, которая началась с конфеты и обещания никогда не заканчиваться. — Навсегда, — повторяет он, и это слово слаще любого леденца. Чонгук обнимает его, прижимая к себе, и Тэхён чувствует, как его сердце бьётся в унисон с его сердцем. Город внизу сверкает огнями. Небо над ними — бесконечное, чёрное, усыпанное звёздами. А между ними — леденец, который тает на языке, и любовь, которая не тает никогда. — Lollipop, — говорит Чонгук, пробуя слово на вкус. — Красивое название. — Это наша история, — отвечает Тэхён. — Сладкая, липкая, вызывающая зависимость. — И бесконечная, — добавляет Чонгук. Тэхён улыбается, перекатывает леденец за щёку, и в его глазах отражается весь город. — Бесконечная, — соглашается он. И они сидят на крыше, обнявшись, пока ночь не начинает светлеть, пока звёзды не гаснут одна за другой, пока внизу не просыпается город. А леденец всё ещё у Тэхёна за щекой. И рука Чонгука — на его талии. И эта история не закончится никогда. Потому что у них есть леденцы. И они друг у друга. И целая вечность впереди. Конеец, но возможно, если вы захотите, могу написать пару бонусных глав)) если понравилась история и хотите бонус — пишите в комменты)