И погаснут руны

Война просто сменила форму. Драко Малфой прекрасно это понимал. Он ненавидел все, что было до войны, за что он боролся во время нее и особенно ненавидел что происходило сейчас. Иногда Драко думал, что это даже смешно. Они выросли в мире, где чистота крови значила все. А потом пришла война и показала, как быстро древние фамилии превращаются в ничто. И теперь настоящие Пожиратели смерти умерли за свою идеологию. А Драко выжил. Иногда ему казалось, что это самая большая ошибка войны. Mэнор после войны изменился почти так же сильно, как и его хозяева. Когда-то здесь постоянно были люди. Приемы, голоса, музыка, смех чистокровных семей, обсуждения политики за длинным столом. Теперь же половина комнат стояла закрытой. Некоторые стены до сих пор хранили следы темной магии. А изъятия всего что хранил в себе Мэнор продолжались. Большую часть состояния семьи заморозили сразу после войны. Министерство назвало это «компенсацией пострадавшим семьям». Фактически  публичным разграблением. Старинные коллекции артефактов изымались неделями. Некоторые вещи исчезали бесследно еще до официального учета. Гоблины в Гринготтсе внезапно стали удивительно послушны Министерству, когда речь заходила о счетах Малфоев. Сразу после приговора ему запретили покидать территорию Британии. Запретили пользоваться международными каминными сетями. Запретили появляться в некоторых районах Лондона без сопровождении  После войны магический мир очень быстро вспомнил, как сильно ненавидит проигравших Большая часть Визенгамота требовала показательной расправы над Малфоями. Слишком громкая фамилия. Слишком тесная связь с Волдемортом. Слишком удобная возможность показать магической Британии, что справедливость наконец восторжествовала. Люциуса это не спасло. А вот Нарциссу — да. Поттер выступил в ее защиту лично. Рассказал про Запретный лес. Про ложь Волдеморту. Про то, что именно Нарцисса Малфой фактически дала ему шанс закончить войну. И вместе с Нарциссой из-под удара вытащили Драко. Формально, за недостатком доказательств прямых убийств. Фактически, потому что Поттер не позволил отправить сына вслед за матерью. Драко ненавидел это почти так же сильно, как саму мысль об Азкабане. Потому что весь магический мир теперь считал, будто он жив только благодаря жалости Золотого мальчика. И Министерство явно не собиралось на этом останавливаться. Последний год они копали под него почти одержимо. Повторные допросы. Проверки. Попытки найти новые свидетельства. Старые артефакты. Финансовые махинации. Связи с бывшими Пожирателями. Он почти не спал в последнее время. Стоило закрыть глаза — и прошлое снова оживало. Крики. Темная метка. Лицо Волдеморта. Мать, дрожащая от страха. И отец. Люциус Малфой больше не кричал. Больше вообще ничего не делал. Поцелуй дементора превратил его в пустую оболочку, которую держали в отдельном крыле Святого Мунго. Иногда Нарцисса ездила к нему. Драко? Нет. Он сходил один раз. Этого хватило. С тех пор ему было проще делать вид, что Люциус Малфой умер. Наверное, так даже лучше. После суда он почти перестал выходить из Mэнора. Газеты сделали из него чудовище задолго до приговора. Люди смотрели на него либо со страхом, либо с омерзением, либо что было хуже всего с жалостью. Жалость он переносить не мог. Единственным человеком, который все еще оставался рядом, была Нарцисса. И от этого становилось только тяжелее. Потому что Драко видел, во что превратилась его мать после войны. Видел, как она пытается сохранить остатки семьи буквально голыми руками. Видел, как она продолжает бороться за него, даже когда сам он давно перестал понимать зачем. Он не говорил ей об этом. Вообще почти ни с кем не говорил. После войны Драко понял, что страх это унизительная вещь. Он видел, как взрослые мужчины ломались за несколько месяцев. Как бывшие Пожиратели смерти сдавали друг друга ради сокращения срока. Как чистокровные семьи отрекались от собственных родственников, лишь бы сохранить влияние.  И это вызывало у него только отвращение. Не потому что он был лучше. А потому что в глубине души Драко все еще считал что слабость заслуживает презрения. Первые месяцы после войны Нарцисса заставляла его молчать, опускать взгляд, говорить правильные вещи. О новой жизни. О сожалении. О желании исправиться. Это не работало. Люди в зале все равно смотрели на него так, будто дементоры уже стояли за его спиной. И однажды Драко просто перестал пытаться. Иногда Драко думал, что ненавидит не Министерство. А саму идею нового мира. Мира, где древние фамилии больше ничего не значили. Где люди, выросшие в грязи маггловских кварталов, внезапно получали власть над семьями, существовавшими столетиями. Иногда его почти смешило, как легко победители стали судьями. Будто война сделала их святыми. Будто кровь на руках была только у одной стороны. Мэнор жил в постоянном ожидании катастрофы. Словно однажды утром в дверь снова постучат — и на этот раз уже окончательно