✨𝖬𝗎𝗇𝖽𝗎𝗌 𝖭𝖾𝗈𝗇𝖾𝗇𝗌𝗂𝗌✨: 𝑷𝒖𝒓𝒄𝒉𝒂𝒔𝒆𝒅

Роман является частью серии «𝑻𝒆𝒓𝒓𝒂 𝑸𝒖𝒂𝒕𝒕𝒖𝒐𝒓 𝑹𝒆𝒈𝒏𝒐𝒓𝒖𝒎». Действие происходит примерно через тысячу лет после событий оригинальной серии.

𝑷𝒖𝒓𝒄𝒉𝒂𝒔𝒆𝒅

Часть первая

Аста

— Ты не обязана соглашаться на этот брак, Аста, — сказала Эйра, уже не молодая, но не менее прекрасная, чем её дочь. Голос матери звучал тихо, в нём была усталость женщины, которая слишком долго смотрела, как её народ умирает. Эйра сидела у камина, выпрямив спину — северянки не сгибаются даже в горе. Пламя выхватывало из полумрака её точеный профиль, высокие скулы, глубокие тени под глазами и седую прядь, выбившуюся из туго заплетённой косы. Аста отличалась типичной внешностью для северянки: голубые глаза, платиновые волосы, природная бледность и хрупкость. В её чертах были плавные линии, словно вырезанные ветрами из вечного льда. Казалось, что даже свет в комнате, падая на неё, становился мягче. Народ Асты был прекрасен — идеален в своей грации и утончённости. Не слишком высокие, но и не низкие, как племена южных кочевников. С белоснежной кожей, платиновыми волосами, голубыми, синими или зелёными глазами. Нередко северян за их красоту называли детьми богов. Говорили, что в их жилах течёт кровь древних духов льда, но сама Аста знала правду: в их жилах текла кровь голодных людей, которые выживали там, где никто другой не смог бы. Аста была воплощением красоты и нежности. Восемнадцать лет — самый рассвет юности, хотя Аста выглядела немного моложе своих лет. В её лице ещё оставалось что-то по-детски беззащитное, особенно когда она не знала, что за ней наблюдают. Но в голубых глазах уже поселилась та тихая серьёзность, которая приходит к тем, кто слишком рано узнал, что такое терять. Её клан всегда жил тяжело. Она помнила времена, когда они голодали. Помнила, как пустой желудок сводило болью, как мать размачивала в воде засохшие корки хлеба, чтобы накормить своих дочерей. Помнила запах голода — затхлый, сладковатый, въедающийся в одежду и в стены, от которого не спасали ни тёплые пледы, ни огонь в камине. Северянам вообще жилось нелегко. Люди из поколения в поколение рассказывали своим детям одну и ту же историю. Ещё две тысячи лет назад, после Великого Пожара, боги определили судьбу северян, желая создать их сильными и выносливыми в мире, где царила вечная зима, где сквозь свинцовые тучи, полные пепла после пожарищ, не пробивалось ни лучика солнца. Но даже боги могут ошибаться. Северяне не получились крепкими и выносливыми. Их тела были слабее южных — они чаще болели, мерзли в собственных домах, умирали от простуды, которую южане переносили, как лёгкий насморк. Но словно в награду за эту хрупкость им была дарована красота. Нежная, почти нечеловеческая, пугающая своей совершенной правильностью. И эта красота стала их проклятием — слишком часто взгляды чужаков задерживались на них дольше, чем следовало. Слишком часто красота становилась причиной продажи или похищения. Другие народы Южного, Западного и Восточного королевств, чьи предки пережили чудовищный пожар, а затем Великий Мор, стали сильными и выносливыми. Им посчастливилось жить на более пригодных землях. Там солнце светило ярче, зимы были короче, а почва давала больше урожая. Их дети не знали, что такое голодная смерть, а старики умирали в тепле. Но народ Асты жил на Севере. В мире почти что вечной зимы, где снег лежал девять месяцев в году, а лето было не теплом, а просто короткой передышкой между холодами. В краю, где земля промерзала так глубоко, что хоронить умерших приходилось весной, а иногда и вовсе не было сил копать мёрзлую глину. Только относительно недавно, благодаря развитию технологий, у северян появился транспорт, железные дороги, аэропорты, которые связали их с остальным миром. Торговля стала развиваться, и очень медленно народ Северного королевства стал жить более успешно. Но успех этот был хрупким — как тонкая корка льда на весенней луже, как первый лёд под ногой, который может выдержать, а может и провалиться в ледяную темноту. Клан Асты владел рудниками. Много столетий из «мёртвого металла» — так называли металл, который добывали в рудниках семьи девушки — люди делали поделки и ювелирные украшения. Металл, похожий на серебро, но более хрупкий. Он был красив и блестел, привлекая своей красотой — холодным, северным сиянием, застывшим в твёрдой форме. В его глубине всегда теплился тусклый серебристый свет, будто внутри каждого кусочка металла спала маленькая звезда. Из этого металла создавали украшения, которые продавали по всему миру. В лучшие времена караваны с подвесками и кольцами уходили на юг каждый месяц, принося клану золото и еду. Рудники гудели — сто голосов, сто молотов, сто пар рук, превращающих хрупкую породу в изящные вещи, которые носили королевы южных дворцов. Но со временем люди научились создавать более дешёвые сплавы металлов для поделок и ювелирных украшений — более крепкие, более блестящие. Ювелирные изделия из синтетики завалили прилавки и полки магазинов, сверкая ярче и стоили в разы дешевле. И мёртвый металл стал не нужным. Сначала просто перестали покупать. Торговцы пожимали плечами и отворачивались к другим товарам. Потом мастера, веками работавшие с этим металлом, передававшие секреты обработки от матери к дочери, остались без заказов. Потом закрылись школы, где учили шлифовать эту хрупкую породу. Опустели кузницы. Погасли горны. Потом начался голод. Клан стал не просто беднеть, а голодать. И чем больше клан отчаянно пытался выжить, тем больше несчастий обрушивалось на народ. Многие покинули клан и ушли на поиски работы в большие города — туда, где небо закрывали не тучи, а высотные здания, где воздух пах не дымом, а бензином и чужими людьми. Многие были вынуждены продать себя в рабство, чтобы их родные могли выжить — чтобы дети не плакали от голода, чтобы старики не умирали в холодных постелях. Рабство никуда не делось, оно просто приобрело другой вид. И северяне, как и сотни и сотни лет назад, по-прежнему считались идеальным товаром из-за их внешности. Их платиновые волосы и светлые глаза на невольничьих рынках ценились выше золота. Покупатели говорили, что северяне похожи на оживших кукол — красивых, хрупких, покорных. Институт рабства развился. Появились организации, защищающие права рабов, появилась медицинская защита и даже пенсионный фонд для тех, кто уже не мог работать. Появились юристы, специализирующиеся на рабских контрактах, и суды, где рабы могли подать жалобу на жестокое обращение. Эта защита обеспечила прекращение бунтов — зачем поднимать восстание, если у тебя есть право на жалобу и гарантированный выходной? Но всё же рабство оставалось рабством. И хотя войн не было, люди рождались и умирали рабами из поколения в поколение на протяжении столетий. Появились рабы по контрактам — временные и постоянные, с правом выкупа и без, с медицинской страховкой и пенсионными отчислениями. Мир, в котором жила Аста, изменился. Те же королевства, те же влиятельные семьи, то же деление на Север, Юг, Запад и Восток. Но мир стал совершенным. Прекратились войны — теперь конфликты решались в судах и за столами переговоров. Развились города — стекло и бетон, неон и асфальт. Улучшилась социальная система — бедным помогали, больных лечили, старики получали пенсию. По небу летали самолёты, а между королевствами границы были скорее символическими. Королевства соединяли железные дороги, трассы, воздушное сообщение. Можно было улететь с промёрзшего севера на жаркий юг всего за несколько часов — и забыть, что такое снег. Мир стал другим. Но он не стал добрее. В нём всё ещё приходилось бороться за выживание. Просто теперь вместо мечей использовали контракты. А вместо полей сражений — кабинеты переговоров и гладкие столы из полированного дерева, за которыми решались судьбы. Аста смотрела на кусочек металла, который вертела в пальцах. Он был холодным. Всегда холодным. Даже в самую жаркую погоду этот металл не нагревался — будто хранил в себе вечную зиму Севера, её снега и метели, её голодные годы и тихие похороны. Гладкая поверхность отблескивала в свете камина — серебристая, холодная, как лёд на реке в январе. — Париса Фархи заключит контракт с нашими рудниками, — сказала Эйра, и её голос дрогнул на имени этой женщины. — Её люди приедут завтра. — Зачем им этот металл? — Аста подняла взгляд на мать. — Бесполезная груда блестящей хрупкой породы. — Госпожа Париса заинтересовалась им ещё в первую поездку, взяла образцы и теперь возвращается, чтобы заключить контракт на постоянную поставку. Она умная, она видит в этом металле то, чего не увидел никто, — произнесла Эйра, и в её голосе послышалась странная смесь надежды и страха. — Она не просто хочет взять мёртвый металл, она хочет весь рудник. Брак даст ей доступ к руднику, а это значит — наш народ больше не будет голодать, дочерям не придётся продавать себя в рабство, люди не будут больше вынуждены покидать свои дома в поисках заработка. Эйра говорила быстро, словно боялась, что если остановится, то не сможет продолжить. Слова падали тяжело — каждое из них было ударом, каждое отзывалось болью в груди. Она перечисляла эти дары, как молитву — спасение, надежда, жизнь. — Ты не обязана идти на это, Аста, — мать наконец посмотрела дочери в глаза, и в этом взгляде было столько боли, сколько Аста не видела за все свои восемнадцать лет. — Мы можем отказаться. Она будет брать малую часть по контракту. — А если найдёт где-то замену, ещё более дешёвую? — Аста почувствовала, как внутри поднимается знакомая горечь — едкая, горькая, как полынь на вкус. — Опять голод? Мы и так едва выживаем, мама. Она замолчала, сжимая в пальцах металл. Он оставался холодным. Таким же холодным, как её собственные руки — руки девушки, которая слишком рано узнала, что такое держать в ладонях не тепло, а пустоту. Этот металл никогда не прогревался, как другие. Даже в кузнечном горне он нагревался медленно и неохотно, будто не желал расставаться со своим северным холодом. Будто сама вечность застыла в этой хрупкой породе — бесконечная, безмолвная, ледяная. — Я выйду за неё, — сказала Аста, и каждое слово давалось ей так же тяжело, как если бы она поднимала камень. — Чтобы она получила рудники и обеспечила защиту и процветание нашему народу. Только взяв наши рудники как моё приданое, она будет обязана выплачивать нужную сумму, которая даст возможность нашему народу жить. Рудники снова заработают, появятся рабочие места, деньги, и наш народ сможет жить. Я должна, мама. Аста вздохнула — глубоко, протяжно, как человек, который готовится нырнуть в ледяную воду и не знает, выплывет ли. — Хотя мне очень страшно. — Её голос дрогнул впервые за весь разговор. — О ней такое говорят. Тени на стенах колыхнулись, будто сами духи дома прислушались к её шёпоту. О Парисе говорили многое — и почти всё это было страшным. Женщина, перекроившая преступный мир. Женщина, чьё имя заставляло замолкать целые залы. Женщина, которая, по слухам, никогда никого не любила и не знала жалости. — Она не показалась мне чудовищем при нашей первой встрече, — тихо произнесла Эйра. В её голосе слышалась неуверенность — она сама не знала, верит ли в свои слова. — То была лишь мимолётная встреча. — Аста покачала головой, и платиновые пряди скользнули по её щекам, как снежные нити. — Но выбора нет, мама. Или я соглашаюсь на этот брак, и в обмен наш народ сможет жить, или… Девушка замолчала, глядя на спящую у камина сестру. Маленькая Тора спала, закутанная в тёплый плед, и не знала, что её старшая сестра только что решила свою судьбу. Во сне она улыбалась чему-то своему — может быть, солнечному зайчику, может быть, сладкому сну, может быть, тому тёплому югу, куда Аста обещала уехать и быть счастливой. — Или мне придётся продать себя, — договорила Аста почти шёпотом, одними губами. — Чтобы хотя бы ты и Тора выжили. Эти слова повисли в воздухе. Страшные. Правдивые. Они не были громкими, но заполнили всю комнату, заставили огонь в камине вздрогнуть и на миг пригаснуть. Аста повернула голову к камину. Языки пламени отбрасывали танцующие тени на стены — то короткие и резкие, то длинные и тягучие, будто кто-то невидимый вёл свой древний, безмолвный танец. Маленькая девочка во сне улыбнулась чему-то тёплому, детскому, беззаботному. Она не знала, что её сестра только что продала свою жизнь за её будущее. — Прости меня, Аста, — произнесла Эйра, и в её голосе сломалась плотина, которую она держала годы. — Прости, что я не смогла ничего придумать, когда ты была ребёнком. Прости, что тебе приходится идти на такую жертву. Прости, что тебе придётся уйти из дома и отправиться в Южное королевство к женщине, которая связана с преступным миром, к женщине, о которой ходят страшные слухи. Голос Эйры сорвался. Она не плакала — северяне не плакали. Не позволяли себе такой роскоши среди вечной зимы и вечного голода. Но её глаза стали влажными, и Аста увидела, как мать сжимает подлокотники кресла так сильно, что костяшки побелели. Аста обернулась. — Мама, не плачь, прошу тебя. — Она подошла к матери и опустилась перед ней на колени, взяла её жёсткие, изрезанные работой руки в свои. — Мне недолго осталось быть с тобой и Торой, давай без слёз? Пусть эти последние часы будут счастливыми для нас всех. Пусть Тора думает, что я уеду в тёплые земли, к синему морю и буду там счастлива. — А вдруг ты и правда будешь там счастлива? — тихо спросила Эйра, и в её голосе прозвучала такая отчаянная, почти детская надежда, что у Асты защипало в глазах. — Слухи просто так не возникают, — ответила Аста, опуская глаза. Она не могла смотреть на мать, когда говорила это. Не могла видеть, как гаснет та маленькая искра надежды. Она знала, что говорят о Парисе. И ни одно из этих слов не сулило ничего хорошего. Девушка положила кусок металла на стол. Металл ледяным и даже в тепле комнаты он не прогревался, оставаясь ледяным на ощупь — таким же ледяным, как пальцы самой Асты. — Мы выживем, мама. — Аста подняла голову и посмотрела на Эйру с такой твёрдостью, какой та не видела в ней раньше. — Я всё для этого сделаю, на всё пойду. Да, я не буду свободна в прямом понимании этого слова, но я и не буду официально рабыней. Разве это плохо? Девушка попыталась улыбнуться. Улыбка вышла натянутой — слишком много боли пряталось за ней. Слишком много слёз, которые она проглотила. Слишком много страха, который заперла глубоко внутри. — Всё будет хорошо, я выдержу. Ради клана, ради наших людей, ради семьи, тебя и Торы. — Аста сжала руки матери крепче, чувствуя тепло её ладоней — может быть, в последний раз. — Чтобы Торе не пришлось продать себя с аукциона или выйти замуж по расчёту ради того, чтобы просто не умереть с голоду. Эйра смахнула слезу — одну, единственную, которую позволила себе за многие годы. Она не вытирала её, не прятала. Просто дала ей скатиться по щеке и упасть на тёмную ткань платья, где та растаяла, оставив крошечное влажное пятно. А затем она обняла дочь. В объятиях матери пахло дымом, старым мехом, высушенными травами и чем-то родным, знакомым до слёз, от чего у Асты сжалось горло и защипало в глазах. Но она не заплакала. Она тоже была северянкой. И северяне не плачут — даже когда прощаются с тем, что любили. За окном выл ветер — тоскливо, бесконечно, будто оплакивал кого-то, кто ещё даже не ушёл. Он бился в стены дома, искал щели в оконных рамах, завывал в печной трубе — жалобно, протяжно, словно огромное невидимое существо прощалось с теплом. Стёкла мелко дребезжали в старых рамах, и сквозь едва заметные щели из темноты сочился холод — тот самый, вековой холод Севера, который ни один, даже самый жаркий камин не мог победить. Он заползал в комнату тонкими змеями, подбирался к ногам, щипал за пятки, напоминал о том, что зима здесь — не гостья, а хозяйка. В камине потрескивали дрова. Огонь бросал на стены пляшущие тени — то короткие и резкие, то длинные и тягучие, будто кто-то невидимый вёл свой древний, безмолвный танец. Время от времени поленья вздыхали, выплёвывая снопы золотистых искр, которые вспыхивали ярко и тут же гасли, не долетев до каменного пола, оставляя после себя только запах дыма и горечи. Маленькая Тора спала в кресле, закутанная в тёплый плед. Её дыхание было ровным и спокойным — тем глубоким, безмятежным сном, который бывает только у детей, ещё не знающих, что мир может быть жестоким. Во сне она улыбалась чему-то своему — может быть, солнечному зайчику, может быть, сладкому сну, может быть, тому далёкому и тёплому югу, куда её сестра обещала уехать и быть счастливой. Она не знала, что эта старшая сестра только что продала свою жизнь за её будущее. Она не знала, что завтра этот дом опустеет. Она не знала, что мать будет по ночам плакать в подушку, когда никто не видит, и что она вырастет с тихим призраком сестры — той, кто ушёл, чтобы она могла остаться. Она просто спала и улыбалась. Аста стояла у кресла и смотрела на сестру. Вглядывалась в её детское лицо, в разметавшиеся по подушке светлые волосы, в нежные, ещё не огрубевшие пальцы, сжимающие край пледа. Она смотрела и чувствовала, как внутри что-то замирает. Завтра приедут люди Парисы Фархи — той влиятельной женщины Южного королевства, о которой ходили легенды и слухи, которую боялись и ненавидели, которой восхищались и проклинали. Те самые посланцы — в дорогих костюмах, с холодными глазами, с папками документов и ручками, пахнущими кожей и чужими деньгами. Заключат контракт. Поставят подписи — наверное, в официальных, пахнущих типографской краской бланках, с чёткими строчками цифр и обязательств. Оставят деньги — холодные, бездушные купюры, которые пахнут чужой работой, чужим потом, чужими судьбами. Деньги, у которых нет ничего общего с теплом этого дома, с треском камина, с запахом сушёных трав, развешанных под потолком. И заберут Асту. Увезут далеко на юг, туда, где горячий песок обжигает босые ступни и где ни один сапог не спасёт от жара, льющегося с неба. Где море пахнет солью и водорослями — резко, чуждо, непривычно для носа, привыкшего только к снегу и дыму. Где солнце светит так ярко, что глазам больно даже сквозь закрытые веки. В мир, в котором никогда не бывает снега. Аста подошла к окну. Прижалась лбом к холодному стеклу — к тому самому стеклу, в которое ещё утром бился ветер и которое сейчас отзывалось ледяной болью на её коже. Она стояла так долго, вглядываясь в бескрайнюю белую равнину, простирающуюся за окном до самого горизонта, туда, где небо сходилось с землёй в одной сплошной, бесконечной линии. Снег искрился под луной — не белым, а каким-то иным, зыбким светом: синим, голубоватым, холодным, почти мёртвенным. Таким снег бывает только в самые морозные ночи, когда даже звёзды кажутся кусками льда, приколотыми к небу. Она стояла и думала. Думала о том, успеет ли она соскучиться по этому холоду. Успеет ли запомнить, как пахнет морозный воздух — чистый, резкий, без примеси чужих запахов. Успеет ли сохранить в себе эту тишину — глубокую, белую, снежную. Или южное солнце выжжет из неё всё северное — память, тоску, любовь, саму способность чувствовать. Останется ли от Асты что-то живое там, за этим холодным блеском южных огней? Она не знала ответа.