В плену планеты Геката

      Над головой что-то сверкнуло.       Тогда.       И сейчас.       Этот блеск будет преследовать ее постоянно. А потом будет тишина глухая, прикрытая подушкой темноты. Потом сквозь нее протолкнется спор — краткий, но емкий, хотя она так и не запомнила голосов и даже их оттенков.       Тогда. На Гекате?       Звук становился отчетливее, тверже, продираясь сквозь… сон?       — …ди… ло… та, при… урок!       Шум вентиляции заглушал разговор. Голоса без тембра, ритма, высоты. Монотонные и ровные, как последовавшие за ними звуки ударов. Кто-то кого-то бил.       Приоткрыв глаза и чуть повернув голову, Дани ощутила только затмевающий все стук собственного сердца, откликнувшийся на движения. Прозрачные пятна перед глазами в каком-то суетливом хаотичном движении. Прямо перед ней стояли трое, усиленно занятых тем, что несильно, но все же били своего четвертого. Не люди — только каркасы, силуэты без наполнения. Где-то чуть поодаль осколком бокового зрения зацепилась униформа. Эмблема «Акведук индастриз» на спине — небольшая, на спине одного из силуэтов, но четко врезающаяся в реальность острыми краями букв «Т», рядом выстроенных друг за другом.       Вместо Генри Сяо на столе лежала она сама? Она попыталась повернуть голову еще, но мышцы, словно натянутые между костями до предела, стали жесткими, не эластичными.       Синяя форма — отряд геодезии. То есть все же это был не сон?       Большая установка, встроенная в ровную поверхность стены и бегущая ровными трубами по округлым стенам помещения, должна была бы быть частью крематория, не меньше. Но Сяо ожидал ее на этаже Л-1, это точно не отсек крематория. Откуда там вообще крематорий.?       Закопанные во льды Гекаты, здесь пытаются выжить. Сяо был одним из первопроходцев. И Сяо сам хотел ее найти. Сяо предложил ей разговор. Хотел рассказать о Гекате… Но почему…       Память возвращалась.       Толчками, рывками.       Выхватывая из темноты.       Она это видела.       Несколько минут назад Сяо был на этот самом металлическом столе, который неприятно холодит сейчас ее спину, вытягивая живительное тепло. Серый костюм укрыт тканью, которой раньше был укрыт сам Генри. Какой странный и глупый ритуал.       Сяо молчал, когда над ним заносили тот же самый нож, что сейчас блестит в руке одного из людей, застывших перед ней. Он не ожидал, что она очнется так скоро? Или что вообще очнется?       В голове мелькают тысячи мыслей, но сердце в панике не бьется — введенное в кровь средство не позволяет разгоняться ему быстрее какого-то полусонного состояния. От осознания, что тело недвижимо к горлу подкатывает ком. Но ни звука вовне.       — Алден, ты… Ты принес нам неправильную… жертву… — проговаривает человек и подходит вплотную, опускаясь перед лицом Дани.       У него красивые холодные глаза. Тонкие черты лица. Это человек с астероида — он сух и высок, но достаточно молод, пусть и тяжелые условия сделали его на десяток лет старше. С бряканьем где-то в районе рук падает на металлический стол скальпель. Но он взгляда не отводит. Старая привычка, въевшаяся — анализировать, смотреть. Пытаться понять до того, как человек что-то скажет.       Взгляд затуманивается. Но слезы по щекам не бегут. Нет тепла.       Чуть приоткрытый рот — и ни капли помощи ты не дождешься.       В голове пронеслось давно забытое слово «браконьеры».       — Госпожа Ursa. — Торжественным басом произнесенное имя повисло в белом отсеке. Тишина вокруг, и только гудение установок, едва-едва нагревающих Девятую планету. Слеза потекла по щеке, словно пытаясь напомнить ей самой о том, что она еще жива. Сохранила хоть что-то в этой беспомощности.       Пристальный взгляд человека напротив не был похож на взгляд умалишенного, на взгляд фанатика. На взгляд жертвы войны он тоже не похож. Это такой же семьянин. Такой же житель Девятой планеты, что обосновался здесь до смены вахты.       Ничем не отличающийся от миллионов астероидян.       «Урса?»       Откуда поселенцам самого края Солнечной системы знать старый язык?       — От жителей нашей планеты я приношу Вам искренние извинения за сложившуюся ситуацию.       Формально. Он впечатывал слова в самую подкорку мозга. Будь то управитель самого поселения или орбитальной станции над Девятой планетой — если это действительно он, то планета в хороших руках. Слышать из динамиков такой уверенный голос было бы приятно. Как в замедленной съемке, мужчина встает, и он слишком высок. Такого нельзя не запомнить. Скальпель со скрежетом скребущих по металлу ногтей поднимается в большую ладонь.       — Мы были излишне поглощены собственными задачами, и не хотели бы, чтобы Вы вынесли с нашей планеты только такие неприятные для Вас воспоминания.       Он вежлив, корректен. Но смысл его слов доходит до Дани слишком медленно. И она только может открыть рот шире, пытаясь глубоко вдохнуть, но такое ощущение, что тело заковано в латы и на выдохе она только выдает звук:       — Сяо.       — Генри был одним из нас и сейчас он приносит пользу всей нашей станции. Простите, что Вы стали свидетелем его перерождения. Он вряд ли хотел, чтобы Вам причиняли вред.       А потом скальпель снова блестит над головой — в чужих больших руках, но Дарья Медведева проваливается в темноту с обжигающими пустыми мешками легких, едва успевая благодарить мироздание за такое милосердие.

***

      Сон призрака первый — Она мне нравится.       — Ты невовремя со своими признаниями. — Призрак активен?                   — Да. Она просто приходит в сознание. Сама. — Да в смысле, я только… Я только начал.       — Закинь в нее еще немного успокоительных. — Это риск. Посчитать тебе в процентах или так поверишь?       — Лучше пусть она тут будет визжать от боли?                    — Мне похуй что вы сделаете оба. Мне она нужна живой. Планк, что с Тяньцюй-1?                         — … — За нами есть хвост?                   — Вообще никакого возможного. Там некому за нами гнаться. — Что с Пуанкаре?                         — А что с Пуанкаре? Скоро будет как новенький. — Завалите все пасть, без вас плохо. — Везучий гаденыш.

***

      Пробуждение первое       Дани открывает глаза резко. Слишком резко. Кажется, что сознание приходит к ней на мгновение позже, чем ее ослепляет яркий свет.       — Дамочка, не рыпайтесь. — Короткий мягкий голос. Женский? Но низкий. Или мужской?       — Я…       — Да-да-да, щас начнется «где я», «кто я»… — в висках стучит, потрескивая что-то электронное, словно… радиоволны? Почему это единственное, что приходит в голову?       — Планк, заткнись, умоляю. Иначе я ему расскажу, как ты портишь директиву.       — Ой, какие все правильные… — Клокочущий металлический звук исчезает, растворяясь в неожиданно настигшей тишине. Но свет никуда не уходит. Раздается шорох вокруг. Плотный, близкий. Синтетическое полотнище? Или… Ткань? Бумага?       — Дамочка, умоляю, прекращайте рыпаться.       Кроме сверкающего белого в глазах, в суставах — только тяжесть, холод и судорога. На грудь опустили что-то тяжелое и такое же белое, как камень. Прижало к кровати, полу?       Капсула?       — Что, серьезно? — в поле зрения появляется темное пятно, но различить черты невозможно. Мозг соображает лихорадочно, тусклыми вспышками выдавая абсолютно бредовые идеи и картинки. — Миледи, хорошая моя, пока рано еще вставать…       Такой же белый свет, занявшийся на станции Тяньцюй-1. А через несколько мгновений мысли утихают, как если бы они опустились на водную гладь. Прозрачную. Это озеро?

***

       Сон призрака второй       — …умоляю. — Отстань, я пытаюсь сделать все возможное.       — Призрак на месте? — Фиксируется.       Знакомый голос. — А что за…       — Ее не разложило там на атомы только потому, что в ней из искусственного только пара-тройка коронок. И не…       Тишина превращается в кокон из боли и тысячи иголок, вонзающихся в тело. Сухая ткань накрывает, удушая. Так, что дышишь сильнее, дышишь больнее, до хрипа в отсутствующих легких. Вынутых на свежий воздух, на прохладу земной зимы. Вывернутый мозг слышит и чувствует, понимая только, что ничего не может поделать и не может даже определить — что происходит. Хочется заорать в один момент, когда что-то происходит. Но что конкретно — не ощутить. Да и происходит ли? Это боль, но боль слишком далекая, чтобы от нее выть. Но слишком сильная, чтобы не подавать знаков. Она везде. Но мозг отчаянно цепляется за голоса.                   — Призрак мечется.       — Знаю. Идет распад. — Призрака?       — Сплюнь. — Я тебя прошу.       — Не проси, я сам все знаю! — Я вижу. Почему ей нельзя отключить призрака?       — Потому что нечего отключать. Она живая.                   — Блять, кто в наше время обходится без киберимплантов?       — Планк, что ты говорил про проценты?                   — Перекроешь распад — будет пятьдесят. — В смысле, ты только говорил, что если все сделаю, то будет все восемьдесят?                   — У нас всегда на все есть пятьдесят на пятьдесят. Или да, или нет.       — Планк!                   — Все-все, молчу. Да нормальный прогноз. Жить будет. — Ты не уточнил в каком состоянии.                   — В нормальном состоянии.                                     — В твоем или в нормальном?       — Ты хочешь поговорить о том, что есть «нормальность», мертвец?                                     — Сделай что-то с призраком, умоляю. У меня сердце обливается кровью.       — Не может обливаться то, чего нет.

***

Интерлюдия. Земля. Уральский купол.       — Это невыносимо…       На Земле — лето. Номинальное — для северных куполов. А поскольку их больше, чем южных, то и назвать это так, как захочет северный округ, куда более чем логично.       Девушка с длинными волосами пытается обмахиваться папкой, в которой лежит пластиковая бумага. Она сидит на столе и пытается выловить хоть каплю ветра из распахнутого настежь окна. Но волосы намертво прилипли к спине, прикрытой тонкой белой рубашкой, едва движимые ветром от папки.       — Надо было просить, чтобы все же инженеры установили нам кондиционер. — Стонет она.       — Денег нет. — рапортует стриженная под ровное пепельно-белое каре женщина чуть постарше. За ее столом кипы бумаг, но она к ним не собирается притрагиваться, равнодушно обводя взглядом и папки, и бумаги, и панель, на которой застыла заставка в виде логотипа Управления. Сейчас технический перерыв, но ничего не изменится спустя полчаса. Время три часа дня. Самое палево. Самая жара. Никакой работы.       — Куда все деньги-то ушли, был же полный бюджет… — раздается хныканье с другого конца небольшого кабинета.       — На Внешний отдел. — женщина откидывается в кресле, но через секунду возвращается обратно: жар ткани кресла раздается по телу с удвоенным усилием.       — Там остался один Рахманинов.       — В том и беда. — Огрызается высокая женщина, сидящая почти у дверей этого небольшого кабинета. — Там этот придурок и так всех стращал, а после Тяньцюй так вообще с катушек съехал.       — Настя, смотрю, совсем начальника не боится. — косится длинноволосая девушка с едва заметной ухмылкой. Женщина у дверей же только чуть картинно пожимает плечами:       — Да он решил всех уволить нахрен и не переводить никого в Центральный купол и в миссии. Ссытся под себя, мол че опять пойдет не так.       — Фу ты. — хихикает беловолосая женщина. «Настя» же только фыркает, считая свою часть сплетен преподнесенной в полном объеме. — А вроде такой мущщщина, такой мущщщина…       — А чего ему ссаться-то? — вскидывает голову девушка с длинными волосами. — Что-то там в одну воронку дважды не падает!       — Снаряд, ага.       Беловолосая — начальница отдела внутренних связей Управления, его Уральского филиала. Ей куда больше лет, чем на вид, но за такие мелочи и пробелы в образовании невольно подкинутой ей подчиненной все еще ее бесят.       — Еще одну станцию взорвут с нашими дипломатами, конечно… — бурчит мужчина в углу, расстегнувший рубашку с коротким рукавом. — Хотя Дашку, конечно, жалко…       — Ну вот тебе и цена повышения… — Коротко пожатые плечи начальницы выдают смешанный набор эмоций. — Кто же знал, что вообще она там окажется? Рахманинов вообще бесился, что она провалила миссию на Девятой планете, орал на все живое, когда ему выдавали по самое первое число по коммуникатору.       — Ну так Рахманинов сам хитрожопо сделал! — подает голос «Настя» от самой двери, но осекается, потому что звучит задиристо и громко. — Его же самого должны были послать, чтобы стимулировать набор в дипломатический корпус Внешнего простора. А он просто нашел на кого спихнуть командировку, а щас такой из себя строит бедного-несчастного!       Наступает тишина.       — Надо будет написать запрос хоть о досточке что ли мемориальной… — задумчиво произносит начальница отдела, делая пометку в электронном ежедневнике.

***

      Пробуждение второе       Открывает глаза в третий раз. Навстречу темноте.       Вокруг тишина. Тело кажется тяжелым, но уже не кажется неподъемным и ледяным.       Проходят часы. Или минуты? Понять, сколько времени прошло и проходит, скользя перед глазами черными разводами черного на черном. Ослепла? Или это такая идеальная темнота?       Тьма снаружи и тьма внутри. Холодная и липкая, наполнившая все то, что обычно заполняют органы. Мышцы. Кости. Где проливается кровь — там холод. Конечности не ощущаются. На грудной клетке все еще лежит что-то тяжелое. Мрамор скульптуры. Вспоминается большая женская белая голова. Мрамор? Это не здесь, это там… Это был каталог музея…       Потом включается слух. Тонкий шепот какого-то аппарата, который бывает в медблоках на станциях. Она еще на Тяньцюй? Вряд ли. На Тяньцюй такая суета везде, что вряд ли такая же будет в лазарете. Должна быть беготня, андроиды. Люди.       А здесь тишина и никого.       И долго.       Блик света — дважды. Это дверь. Стеклянная? Или окно?       — О. С добрым утром.       Все тот же знакомый голос. В темноте вырисовывается силуэт, но не более.       — Красотка. Поправим тебя немного, будешь как новенькая! — шепчет голос. Совсем рядом, но лица не разобрать. — Простите, что так все вышло. Но я не думаю, что Вы хотели бы там сдохнуть, верно?       Дани с усилием морщится на непонятную ей риторику этого человека. Незнакомого, но очевидно уже известного. Где-то в голове отложилось что-то на эту тему. На грудь снова с высоты падает кусок мрамора и ей кажется, что она его даже видит, а не воображает, но это всего лишь искры в глазах, рассыпающиеся фейерверком на зимнем небе.       — Дышите, Дарья.       В груди селится какое-то тепло. Наконец-то.       Вдох.       Мир наполняется существенностью.       Выдох.       Вытесняется воздух из легких, и на выдохе ее разбивает кашель.       Щелкает небольшой светильник прямо где-то у уха, наполняя помещение теплым мягким светом, преподнося ему тени и всполохи. Силуэт напротив перестает быть только формой и приобретает содержание. Приятное. У него — рыжие, но достаточно темные, словно напитанные красным волосы. Белая, почти прозрачная кожа. В голове резко начинаются расчеты, свойственные любому, кто работает в международном секторе. Это… Марсианин? Угловатое и сильное, словно высеченное из камня, лоб слишком высокий для марсиан. Лунат? Слишком рыжий, в основном там волосы только черного и белого цветов. Астероидянин? Там мешанина всех культур, вероятно, именно в этом котле что-то и могло вывариться подобное… Да где же она?!       — Вы пока еще плохо видите.       Дани пытается кивнуть. На всех языках этой вселенной это точно согласие. Пытается понять акцент, с которым говорит ее собеседник. «Прежде чем говорить — оцени с кем твои переговоры». Но не получается. И рост не оценить. Он или мал ростом, или она задрана на кровати почти ему по грудь.       Ее снова разбивает приступ кашля.       — Из всех Ваших органов, глаза пострадали больше всего. Но не переставайте смотреть на меня, — раздается смешок. — Фокус приходит со временем.       Он ждет. И чуть погодя щелкает где-то рядом, отводя свет маленькой неяркой лампы в сторону, невольно акцентируя внимание Дани на своем лице снова. Грубоватые черты лица, высокий лоб. Прямой нос. Взгляд упрямый, холодный, чуть исподлобья. Прислоняется на краю какой-то то ли кушетки, то ли кровати. Какая порода. Точно, землянин.       — Где я? — сипло спрашивает Дани, пытаясь не допустить кашель в горло.       — У Вас красивые глаза. — Кротко отвечает мужчина. Или парень? Сколько ему лет? Ровесник ей? Андроид? Иллюзия? Проекция?       А может она уже просто умерла на чертовой станции и ей это все кажется? Неплохая галлюцинация…       — Вы в безопасности. — не дождавшись ответа на свой комплимент, мужчина наклоняется к ней ближе и боль бесстрашно штурмует ее мозг. Коротко, емко. Она не успевает заметить, как морщится резко, рефлекторно. Собеседник просто коснулся губами ее запястья, покоящегося на кровати, но глаз от ее лица не отвел. Заметил.       — Простите меня, я знаю, что… — Он поднимает голову и выпрямляется, приосанившись. На нем какая-то черная рубашка с расстегнутым воротом. Жилет? Такие сейчас уже давно не носят. Пуговицы могут представлять опасность на кораблях. При перегрузке или при проблемах с гравитацией — оторваться и что-то откровенно поломать за своей мелкостью. — Я знаю, что Вам больно. Но я пока не могу сделать лучше.       — Вы?       В его голосе, тихом и мягком, звучит волнение. Нет никакого акцента, он говорит на чистейшем Новом. Кивок.       — Считайте, что я Ваш доктор. Доктор Пуанкаре. — Он отходит от кровати и голос из темноты звучит с легким задором: — А как Ваш доктор я прописываю Вам сон, милая леди!       Когда ее «доктор» уходит, сон наваливается беспощадно, заманивая в свои нежные сети. Она уже не услышит скрип переговоров в прямо за дверью:       — Ты обещал.                               — Я сделал все, что мог.       — Ты чудовище, Пуанкаре.